Голая правда: Федор Павлов-Андреевич о своих перфомансах

Как это бывает? Например, так. На открытие нового здания «Гаража» стоит очередь из всяких наших светских девушек и их мужей — банкиров и миллиардеров, европейских герцогинь и американских режиссеров вплоть до Вуди Аллена. Все разодеты в пух и прах и кротко ждут, чтобы предъявить пригласительный. И только один гость — голый, свернулся в позе эмбриона внутри большого стеклянного ящика, который ни туда и ни сюда. Прогнать его не понятно как: ящик без ручек, весит сто килограммов. А главное, персонаж внутри ящика тоже значится в списках и вроде как нет оснований его прогонять. Гости в полном восторге, охрана и устроители в паническом ступоре. «Федя подкинулся. Вечер перестает быть томным», — строчит одна барышня в своем инстаграме. Это красавец-блондин Федор Павлов-Андреевич, его раньше вся Москва знала как журналиста, пиарщика и арт-куратора, но несколько лет назад он решил, что он художник и перформансист, это дело его жизни и его счастье. И явление в «Гараже» — эпизод из серии перформансов «Подкидыш».

— Это не первое мое подкидывание. Но «Гараж» в июне 2015 года я планировал особенно серьезно. Потому что там пятьдесят человек охраны только на улице и потому что это Абрамович. Мы пришли заранее проверить обстановку — открытое пространство и спрятаться негде. В нашей команде — мой друг Антон, он служил в спецназе и руководит операцией. Несем пустой ящик в кусты, там заряжаемся: я раздеваюсь и ложусь внутрь, они завинчивают крышку на восемнадцать шурупов, поднимают меня на тросах и несут ко входу. Аняша (Анна Шпилько, директор Фединой студии. — Прим. Tatler) снимает все это на камеру. Мимо идут Борис Тетерев, Айсель Трудел с мужем, все радуются, меня узнают. Девушка со списками — она стала главным героем этого перформанса — говорит: «А что происходит?» Мои друзья отвечают: «Это художник, он пришел на вечеринку». Девушка находит меня в списках и пропускает! Заодно проходит вся моя банда. Знаешь, это как раньше, когда у меня было модельное и пиар-агентство Face Fashion. Мы ездили на показы в Париж и таким образом проходили на Жан-Поля Готье. Мама говорила, что она известный русский писатель (что чистая правда, мама Федора Людмила Петрушевская — великий русский писатель, драматург, а теперь еще певица. — Прим. Tatler). Сметана (это детское прозвище сестры Феди Наташи, которая сейчас фанк-певица Smitana. — Прим. Tatler) говорила, что она популярная модель. Сабина Чагина (тогда продюсер агентства Феди, теперь — директор фестиваля «Артмоссфера». — Прим. Tatler) показывала затылок, на котором было выбрито слово Gaultier. — Федя на кухне своей квартиры на Таганке комментирует мне видеозапись перформанса.

Из видео понятно, что дальше ящик с голым Федей поставили перед Дашей Жуковой. Которая тоже стала смеяться и фотографировать. Федя немного знаком с Дашей — они как-то раз танцевали в «Симачёве». С директором «Гаража» Федя дружил гораздо сильнее — ровно до этого момента. Пока все радостно фотографируют, Антон злобно стучит в ящик: «Федя, все, выходи, закончился твой перформанс». А как Федя выйдет, он завернут на восемнадцать шурупов? Лежит с постным лицом, рядом улыбаются знакомые Леонид Парфёнов и Игорь Цуканов. Невесело почему-то только Антону Белову, который позвал охранника. Тот продемонстрировал творческий подход и накинул на ящик свой пиджак, чтобы спрятать Федину наготу.

«Подкидыш» на открытии «Гаража», 2015

— А что потом по сценарию?

— В том-то и прелесть, что нет никакого сценария. В этом перформансе я — жертва ситуации, никак не могу на нее повлиять. По ходу решил, что я канарейка в клетке, на которую накинули ткань, потому что никто не хочет, чтобы я пел. Стал медитировать и заснул минут на двадцать. Пришли охранники с тросами, вынесли меня в парк, где уже стояла багажная тележка как в аэропорту, меня откатили подальше от здания «Гаража» и оставили. Сразу же ко мне в кусты забежала съемочная группа Lifenews, стала совать к ящику микрофон и задавать вопросы: «Как там Абрамович? А что там Вуди Аллен? А Миучча Прада?» Это было чудесно. Наконец-то кто-то расскажет безродным сироткам, которых не пустили на елку к богатым детям, как там Абрамович. Я лежал и молчал — в ящике есть дырочки, чтобы дышать, но мой голос сквозь них вряд ли хорошо пройдет.

Федя никого не предупреждает, чтобы организаторы не поломали ему планы. Смысл, оказывается, не в том, чтобы возмутить общественное спокойствие.

— Тут есть ассоциация с ребенком, которого мамаша бросила перед больницей и убежала, и вот лежит конверт — ненужный матери, ненужный больнице, не нужный никому. В моей ситуации — это про искусство перформанса, которое не нужно никакой институции. Будет полный провал, если вдруг кто-то из представителей институций мне обрадуется.

— Какая-то школьная проказа.

— Все школьная проказа, — радостно парирует Федя.

Начал он в Венеции, во время Биеннале, когда обнаружился нежданно-негаданно в стеклянном ящике на приеме у Франсуа Пино. Пино ведь, кроме того что владелец люксового холдинга Kering, куда входят Balenciaga и Saint Laurent Paris, еще и крупнейший коллекционер искусства. В его коллекции есть все — и старое, и новое, — но совсем нет перформанса. Вот Павлов-Андреевич и решил начать с Пино. Приплыл с подветренной стороны к палаццо, где был прием. Тихо выгрузились, Федя быстро разделся, друзья закрыли ящик все теми же восемнадцатью шурупами и понесли ко входу. Там как раз празднично заиграл оркестр бретонских волынок — потому что Пино родом из Бретани. Подруга Феди, пиарщица Констанция из Рио-де-Жанейро ждала на входе и командным голосом начала: «Внимание! Внимание! Артист прибывает. Все шаг назад!»

«Каникулы лица» в «Галерее на Солянке», 2013

«Домик подвешенного» в Николо-Ленивце на фестивале «Архстояние», 2014

— Нас пропускают, мы проходим, все это разглядели папарацци, которых было человек пятьдесят, и «Подкидыш» попал во все светские хроники мира. Ну разве не гениально? Меня сумели донести прямо до Пино и оставили у его ног. Он был в тихой ярости, тут же вызвал начальника охраны (которого потом за этот инцидент быстро уволил), меня отволокли в сторонку и втроем стали охранять. Непонятно, чего они боялись, но так, на всякий случай.

Боялся в этой ситуации Федя — что его сбросят в воду. Он, конечно, почти Джеймс Бонд, но не в машине, из которой можно выбраться. Стеклянный ящик немедленно пойдет ко дну и через дыхательные дырочки наполнится водой. Охранники не стали топить Федю, а вызвали полицию, которая взломала ящик и выпустила голого художника на волю. Когда Федя на следующий день приехал в одежде и с приглашением на светский ужин к своей подруге Франческе фон Габсбург, уже к тому моменту бывший начальник охраны Пино встретил его на входе и беззлобно сказал: «Я уважаю ваше искусство».

После «Гаража» был Лондон, где Федя подкинулся на вечеринку аукционного дома Christie’s. Опять повезло Франсуа Пино, который еще и мажоритарный акционер Christie’s. Осенью прошлого года было очень холодно, но голому Феде в ящике оказалось прекрасно — он надышал, как делают альпинисты в палатках. В числе тех, кто нес Федю в ящике, был главный жених русского Лондона Давид Гигаури. Дальше входа пробраться не удалось (Феди не было в списках), но в дверях тоже было неплохо. Приятные лондонские инвестбанкиры увидели блондина в позе эмбриона, сняли и выложили в сеть. «Морская царевна», как называет ее Федя, очень известный фэшн-блогер, трансвестит @DanielLismore написал в своем инстаграме: «Это лучшее произведение искусства, которое я когда-либо видел». Секьюрити почему-то решили перевернуть ящик на бок – и голая Федина попа встречала выходящих с приема. Тотальный успех.

Если погуглить имя Феди по-русски, вторая строка поиска выдаст «Федор Павлов-Андреевич голый». Вы быстро найдете разгромную заметку в «Московском комсомольце», где автор приличной газеты страшно возмущается, что товарищ пришел на московский ночной фестиваль Midsummer Night’s Dream без штанов, зато со шлангом и лейкой от душа. Федя объясняет, что дело не в эротизме. Голое тело перформансиста сразу превращает его в мишень. Что хорошо, ибо делает этот малодоступный жанр искусства популярным. Нагота перформанса — это нагота нулевой отметки, чистого холста, обнуления. Она сродни наготе крещения или газовой камеры. Федя долго объяснял мне, что очень важный для истории искусства художник Петр Павленский, прибивая себя гвоздем к Красной площади, не имел в виду показать людям, как выглядят его яйца, — он сказал очень важную вещь, которую все, кому надо, отлично поняли.

— Если бы он вздумал это делать в трусах, трусы, как лишняя часть сообщения, отвлекли бы на себя внимание.

Федя задумал всего пять «Подкидышей», осталось два. Так что, светские люди артистического мира, ловите голого творца в ящике в Нью-Йорке или Рио — будет весело и высокохудожественно. Тем более что его тело в отличной форме. Я проверяла — мы с Павловым-Андреевичем встретились в Yoga Class, куда он заруливает к своему любимому Кириллу Черных. В зале оказывается еще пять, не считая меня, близких друзей — Федя, если что-то очень сильно полюбит, тут же организует всех это же самое любить. Как следует подышав шеей и спиной (так любит говорить йог Кирилл), мы с Андреевичем перемещаемся к нему на Таганку в похожую на номер Four Seasons квартиру. Ночью он улетает в Нью-Йорк, и голос в диктофоне то приближается, то удаляется, — Федя параллельно собирает чемодан, что-то жует, навещает стиральную машину, которая ревет как взлетающий самолет. Под окном стоит верный водитель Георгий на новенькой Kia Quoris. Машину Федя также пытается применить к своему искусству.

Человек-оркестр Федор Павлов-Андреевич нашел свою нишу в современном искусстве

— Меня особенно интересуют художники, занимавшиеся перформансом в разгар семидесятых. Крис Бёрден — мой герой. У него в то время был удивительный талант поэтизировать быт. Это то, чем я в меру сил пытаюсь заниматься. Однажды Бёрден распял себя, прикрепившись к автомобилю. Марина Абрамович, правда, ехидничает — говорит, что в жизни это выглядело не так, как задокументировано. А по мне, так не важно, были там настоящие гвозди или Бёрден притворился. Важнее то, что осталось на фотографиях. Я бы тоже что-нибудь сделал с машиной. Она удивительное создание — в ней и ласка, и ум, и скорость. Я жду, когда же уже разверзнется пол, оттуда высунется пара нежных корейских рук — и начнется массаж ступней.

Федора я знаю почти двадцать лет, мы дружим с журфака МГУ и журнала «Домовой», где вместе долго работали. Его всегда надо высиживать как яйцо, чтобы увидеть живьем. Помню, я была каким-то там редактором журнала «Молоток», который придумал Андреевич, и мы впопыхах делали первый номер в рамках издательского дома «Коммерсантъ». В семь утра надо было отдать полосы в типографию, Федя решил переписать пару самых важных текстов и обещал через час приехать. Опоздал на пять, все матерились, строгие люди из типографии звонили уже не ему, а мне, потому что у Феди не очень отвечал телефон. Пять часов! Это рекорд в моей коллекции опозданий. Можно было договориться с ним о встрече, скажем, в час дня, в половине второго позвонить, и он поставленным голосом скажет, что уже вовсю едет по Ленинградке, а в трубке слышна льющаяся вода. Это нормально, Федор очень любит мыться. Там, в душе, он ловит все свои прекрасные идеи. Вот как он это объясняет:

— Я в процессе не участвую, мне просто нужно включить душ — и я выхожу уже с готовым пониманием новой работы, оно пришло вместе с водой.

Но за последние семь лет Федор изменился. В 2009-м даже написал книгу про свои сложные отношения со временем — «Роман с опозданиями». Собрал в нее свои колонки в GQ и добавил несколько рассказов — во искупление за свою прошлую жизнь. Это был поворотный год, когда Павлов-Андреевич совсем перестал быть журналистом, писателем и пиарщиком, свою компанию Marka отдал команде и остался только художником. Новый Федя каждый вечер пишет расписание на завтра, не обманывая себя и оставляя там как минимум час на стояние под душем, потому что это важно для работы.

— Сегодня я гораздо более интересный, уравновешенный и здоровый человек, чем десять лет назад. Начать с того, что я могу смотреть в зеркало и не моргать. Я могу смотреть людям в глаза. Был период, когда не получалось. Мой счастливый возраст начался вместе с перформансами и до сих пор не кончился. Всем людям, кто парится про возраст в тридцать и тридцать пять лет, я говорю —вот сейчас придет самое интересное.

В хваленом 2009-м он впервые объявился перформансистом в Лондоне. В этом новом для себя мире он был никто, но поймал за хвост свою первую счастливую арт-идею, как раз моясь в душе, — придумал перформанс I Eat Me.

— Маша Байбакова, сделавшая эту работу как куратор, была первое время моим главным судьей и соратником. Мы вместе шли вперед. Она познакомила меня с моим первым галеристом, Ником Хаквортом. А я ее — с Ильей Кабаковым, о котором она писала одну из своих первых работ. Мы могли всю ночь говорить с ней по телефону о художниках и обо всем таком — она в Нью-Йорке, я в Москве. Утром я просыпался и понимал, что наш разговор до сих пор длится, уже шесть часов, только мы оба давно спим с трубками в руках. Мы теперь не так часто видимся, но я ее обожаю. Она красотка, а ее талант и ее сила — таких больше нет.

«Бататодромо» в культурном центре Банка Бразилии в Бразилиа, 2015

В общем, удача в том, что, когда Федя сидел голый на полу Лондонской галереи, его увидел великий и ужасный Ханс-Ульрих Обрист, содиректор галереи Serpentine, автор всех важных книг по истории перформанса. Федя ему понравился, и он позвал его дальше.

— Как ты решился закрыть все свои бизнесы и главным делом жизни сделать искусство?

— Когда у тебя дедлайн к выставке, ты просто перестаешь заниматься всем остальным. Понимаешь — буду делать только это, потому что ради этого живу. Все остальное было наваждением, которое затянулось. У меня было очень короткое детство, которое закончилось в пять лет. В три года был театр, в тринадцать — первый журнал, тогда же я стал журналистом во всяких изданиях и телеведущим в программе «До шестнадцати и старше». А вот подростковый период очень затянулся и длится до сих пор. У меня нет семьи, нет дома, у меня есть чемодан и библиотека. Я снимаю квартиру в Москве, и библиотека там живет. Когда-нибудь дойду до психоаналитика, но, насколько сам понимаю, я живу в состоянии затянувшегося тинейджерства. Мне это не доставляет никакого неудобства, кроме того, что иногда какой-нибудь пожилой человек с пузом тянется ко мне и говорит: «Я когда был маленький, обожал вашу передачу «До шестнадцати и старше». В этот момент я чувствую себя Людмилой Марковной Гурченко, к которой в гримерную лезет дрожащий беззубый старик на костылях. «Людмила Марковна, я так любил ваши фильмы, когда был маленький», а она кидает в него пудреницей и кричит: «Пошел на . » Вот это меня иногда сбивает. Но я сейчас счастлив. Потому что ответил честно на вопросы, кто я, как я и с кем я. Занимаюсь только искусством перформанса, и все люди, события, которые раньше казались важными, как волшебный дым, испарились из моей жизни.

Предположительно Феде скоро исполнится сорок. У него есть «Галерея на Солянке», где он после смерти своего папы Бориса Павлова стал директором. Там, когда он залетает в Москву, случаются экскурсии из серии «Ночной директор» — он сам водит публику, и это сойти с ума как интересно слушать. За Федей ходят толпы до ста человек, он кружит их по «Выставке цвета граната», посвященной Параджанову, или комментирует малоудачные мультики на проекте «Шляпа волшебника: муми-тролли и другие герои нашего детства».

За шесть последних лет, говорит Федя, ему в «Солянке» удалось вырастить много единомышленников.

— При галерее есть теперь даже школа перформанса: в ней учатся офигенные люди. Три раза в неделю. Днем работают кем-то еще, а вечером приходят заниматься делом, которое не приносит им ни денег, ни славы. Зато они становятся честными по отношению к себе и начинают понимать, зачем существуют.

— Ты сам у кого учился?

— У Марины Абрамович, конечно. Дело было в 2007-м на вечеринке по поводу открытия выставки моей любимой Сигалит Ландау в нью-йоркском МоМА. Мы сидели на полу с куратором Клаусом Бизенбахом и моим очень хорошим другом Йорном Вайсбротом, теперь директором фестиваля Luminato в Торонто. Я что-то говорил про свой длинный нос. Вдруг почувствовал у себя на спине чью-то руку и низкий женский голос с прекрасным балканским акцентом сказал: «Бейби, форгет эбаут йор ноуз. Итс насинг. Лук эт ми бэттер». Потом я первое время в Нью-Йорке даже жил у Марины дома. На мой дебютный перформанс в галерее Джеффри Дитча она привела толпу своих друзей, включая Лу Рида и Лори Андерсон. Я чуть не упал, когда она их ко мне подвела. Лори же с четырнадцати лет была моим суперидолом, я знал ее песни наизусть. И еще Марина мне сказала одну важную вещь: «Главное — уметь проигрывать и проваливаться. Провал — это очень нужный опыт». С тех самых пор я спокоен.

— А режиссер «Сказок Пушкина» Роберт Уилсон?

— О да! Я брал у него интервью и задал вопрос, который меня самого страшно волновал — я как раз заканчивал репетировать свой первый спектакль «Бифем». «Вот скажи, Боб, когда на репетиции актер или актриса делает что-то сногсшибательное, у тебя случается эрекция?» Он меня успокоил, что да, бывает, это нормально. С тех пор я назначил его себе в учителя. Немного помогал ему как ассистент на паре проектов. Чему я так пока и не сумел научиться у Боба, это его великому молчанию. Он перед репетицией садится на стул и сидит пять минут молча. Как валун. Огромный мощный камень, от которого идет сила — все будет хорошо, все кончится взрывом, и это будет прекрасный взрыв. И еще Боб для меня ролевая модель в том, как он управляется с богачами. Вокруг него всегда сто богачей, особенно старушек, которые клацают камнями и смотрят влюбленно. Вечером им приходит от Боба имейл: «Дорогая Нэнси, мне очень не хватает ста тысяч долларов на новый проект, буду очень признателен, обожающий тебя Боб». Нэнси тут же сдается. Этому я тоже пока что как следует не научился, — а может, просто в России некому пока что клацать камнями, никто еще настолько не состарился. Но грех жаловаться, меня любят и мне помогают — иначе как бы я делал никому не нужные выставки на «Солянке», инсталляции свои немалые и спектакли? Кто ему дал триста тысяч евро на инсталляцию «Карусель перформанса»? Федя носил эту идею и в «Гараж», и в нью-йоркский MoMA — но только музей Faena в Буэнос-Айресе девелопера-мецената Алана Фаэны, главного инвестора Майами, понял и приютил. Скоро будет вторая «Карусель» — в мае в Вене. Что это такое? Конструкция, которая крутится, когда зрители вращают педали велосипедов. В каждом отсеке (всего их девять) сидит по художнику, каждый со своей историей. Федя тут выступает как куратор, собирает всех этих художников, но сам тоже занимает отсек. В Буэнос-Айресе у него среди прочих сидела девушка из Малайзии, которая выдавала каждому посетителю по будильнику, помогала завести его на определенное время и повесить ей на одежду. К концу недели она была в платье из орущих будильников. Еще был бразильский художник, который держал магниты на руках и ногах, не давая им соединиться, а зрителям, которые заходили к нему в гости, надо было садиться вокруг и медитировать.