Л.И. Оздоева: «Мое детство прошло словно в сказке»

«Я – яркий представитель эпохи красивого детства. Школьные и студенческие годы прошли словно в сказке. Неудивительно, что нынешняя молодежь другая».

Семья Оздоевых в годы депортации вайнахского народа

Своими воспоминаниями Лемка Ибрагимовна поделилась с нами.

- В семье я была третьей девочкой (всего нас было шестеро – два брата и четыре сестры), и мои родители даже не помнят, кто мне дал имя Лемка. Эти годы, проведенные в Казахстане, четко отпечатались в моей памяти. Мы жили в небольшом поселке близ Кустаная. У нас была очень красивая улица, ни у кого не было заборов, стояли просто столбики и жердочки, и детвора, перепрыгивая через них, ходила друг к другу в гости. Зимой ходить по улицам было сложно – случались такие бураны, что невозможно было ничего разглядеть. Поэтому между домами натягивались веревки, чтобы можно было по ним найти дорогу. К утру снегом дома заносило полностью, но в каждом доме на крыше был запасной люк. Папа выходил первым, расчищал снег, а потом мы скатывались с крыши кубарем на землю.

Впечатление оставила река Тобол, что протекала недалеко. Река большая, широкая, полноводная, и чтобы детвора не заходила глубоко в воду, для нас сооружали импровизированный бассейн: грузовик с деревянным кузовом задом загоняли в реку, и мы там плескались. А потом нас, как котят, вытаскивали на берег.

По вечерам мы с отцом часто ходили на выпас скота, причем независимо от возраста. Мне все это ужасно нравилось.У нас интересная семья была, совсем не типичная для вайнахов. В том районе, где мы жили, не было ни чеченцев, ни ингушей, преобладало православное население, поэтому наряду с мусульманскими праздниками (хотя это и запрещалось) мы отмечали вместе с ними и православные – пасху, масленицу, со всеми ряжеными и т.д. Бабуля Ёлгаз, папина мама, устраивала для нас кукольные представления, причем сама делала кукол-марионеток и писала сценарии. Она была очень грамотной женщиной – в совершенстве владела арабским языком.

Я – яркий представитель эпохи, олицетворяющей красивое детство, где было интересно учиться, а образование повсеместно давалось качественное. Заканчивала я школу уже в Грозном, так как из выпускников нашего класса школы № 38, кроме одной девочки, поступили в вузы все, хотя наш класс нельзя было назвать сильным.

Мой папа, Ибрагим Абдураскиевич, был легендарной личностью: первый директор Института усовершенствования учителей, создал первый ингушский словарь, почти все учебники по ингушскому языку составлены им. Причем в первый класс он пошел в 18 лет, и за два года окончил шестилетку.

У отца были золотые руки, если нужно было бы, он смог бы и человека слепить! А детей воспитывал только на личном примере, никаких других методик не признавал. Однажды он что-то делал во дворе, мальчишки смотрели футбол по телевизору, а я только пришла из школы, быстро переоделась и начала ему помогать. Говорю ему: «Пап, а чего ты мальчишек не позвал?» «А я и тебя не звал, ты сама пришла», - ответил он.

Младший брат Борис был у нас сорванцом, постоянно дрался с нами. И в очередной раз, когда он обидел сестру, я прибежала к отцу и сказала: «Папа, Борька опять дерется!» Он сидел за столом, работал. Папа приспустил очки и спросил: «А тебе сказали мне это передать?» Этими словами навсегда отучил меня ябедничать.

Папа был прирожденным учителем. Он мог объяснить ребенку то, что другие вряд ли смогли бы. Однажды в третьем классе я у него спросила, кто такой альтруист. Ну как ребенку в третьем классе можно объяснить такие понятия? Но он нашел выход: «Если тебе выпало счастье помочь кому-то, и тебе это нравится, при этом ты не ждешь от него взамен даже «спасибо», то ты – альтруист».

Альтруистом он был сам по жизни. Он был кристальным человеком. Во Владикавказе у нас была квартира. И когда мы вернулись из Казахстана, там уже жили другие люди, осетины. И тот хозяин сказал: «Дайте мне несколько дней, чтобы я мог переехать». Папа не стал долго думать: «Живите с Богом, я не претендую на квартиру. Можете переоформить ее на себя, а мою домовую книгу я заберу на память». Жилец был удивлен: «Заберите хоть что-нибудь из вещей или мебели!» «Все, что мне нужно – мать, жену и сына – Бог мне сберег», - только и ответил он. Я у него тогда спрашивала, почему именно мать, жену и сына. Почему он своего отца, братьев не вспомнил, а он ответил: «Мужчины – это второстепенное, важнее женщины – носители жизни. А сын – продолжатель рода».

Папа очень любил свою работу, и постоянно из дому что-нибудь уносил. Когда на работе сломалась пишущая машинка, он унес туда свою, чтобы секретарь могла спокойно работать. Ведь тогда машинку найти было крайне сложно, каждая была на учете. И когда спустя несколько лет им все же купили новую, он отказался забрать ее домой, и старую тоже. Говорил, у секретаря уже руки привыкли к клавиатуре. Мама, Лиза Виссангиреевна, из-за этого ворчала все время: «Если бы мог, то и нас на работу унес бы».

В нашей семье не было понятия национальности. Это все советское воспитание. Ведь у нас в семье было принято вставать, если по радио или телевидению звучал гимн Советского Союза. И никто нас этому не учил. Вставала даже мама, и сама потом смеялась: «Он (папа) встает потому, что коммунист. А я-то чего встаю?!» Поэтому, когда мы переехали в 57-ом году из Казахстана в Грозный, для меня было шоком, что даже моя любимая учительница отнеслась спокойно к тому, что меня дразнили одноклассники: «Чечен балда, по колено борода…» В Казахстане я даже не знала, кто такие чеченцы и ингуши, и не понимала, почему они меня так называют. Я из-за этого даже не хотела идти в школу. Но папа взял меня за руку, отвел обратно в мой класс и сказал: «Если ты - моя дочь, ты будешь ходить в школу. Есть общественная мораль, которая тебя должна волновать, но мнения отдельных людей тебя волновать не должны».

Но, несмотря на мое советское воспитание, по жизни я все-таки была диссидентом. У нас в школе была учительница литературы Любовь Владимировна Хазова, которая давала мне запрещенную литературу: Пастернака, редкие факты биографии Пушкина, материалы, доступные лишь для узкого круга специалистов. Она мне давала фотокопии. Помню, в шестом классе я делала доклад по истории ЧР, про шамилевское время, правдивый доклад. Четыре тетради по девяносто шесть листов были полностью исписаны, с иллюстрированными вставками. На открытом уроке, где присутствовали директора почти всех школ Грозного, я зачитала этот доклад со всеми подробностями, а главное – назвала эту Кавказскую войну колониальной. После чего меня «благополучно» не приняли в комсомол, папе пытались сделать на работе разные гадости. Но когда к нему пришли с претензиями, он сказал: «Покажите мне хоть одну строчку из этого доклада, которой нет в открытой публикации». И на этом все разговоры прекратились. Но дома папа порвал доклад на мелкие кусочки, а мне сказал: «Что толку знать то, чего ты изменить не можешь? Неужели ты считаешь, что умнее всех остальных?»

Студенческое время запомнилось только практиками и интересными людьми. Мне повезло: я застала в живых ректора Григория Михайловича Сухарева – он читал у нас лекции, я застала в живых геолога Ш.С. Абрамова, который в Отечественную войну до Берлина дошел, я училась почти у всех известных наших геологов. Кто-то из них в это время вышел уже на пенсию, кто-то только собирался, но со всеми я, так или иначе, была знакома лично. И когда Юрий Александрович Стерленко, заведующий кафедрой геологии нефти и газа, декан геофака (это как раз я туда с техфака перевелась), мне называл имена этих геологов, а я говорила, что всех их знаю лично, он восклицал: «Ты что: 1905-года рождения? Эти люди старше тебя лет на сорок, а ты их всех знаешь!»

Однажды Сухарев две недели был с нами на практике в Зарамагском ущелье. Он лазил с нами по горам вверх-вниз и своей киркой, этим геологическим молотком, отбивал куски горной породы, рассказывал нам о происхождении каждой из них. В студенческом лагере он был наравне со всеми - лауреат Ленинской и Сталинской премий стоял в очереди за едой со своей посудиной! Его упрашивали: «Сядьте, мы сами вам принесем». А он только и отвечал: «Не портьте мне геологическое сообщество!»

В этом Зарамаге, осетинском селении, никто мне не верил, что я ингушка. Жители села говорили: «Девочка, ты не можешь быть ингушкой! Ингушек-геологов не бывает!» А потом еще говорили, что я похожа на осетинку (можно подумать, что внешне мы как-то отличаемся!). А потом они зарезали барана, устроили настоящий праздник, и 12 стариков пришли со мной поздороваться!

Вообще, школьные и студенческие годы у меня прошли словно в сказке. После второго курса студентов вывозили в южный Дагестан на практику. Там был огромный студенческий лагерь, вся надпойменная терраса была занята этим палаточным городком. Мы делали настоящую съемку, отбор монолитов, отколупывание образцов, описание и изучение. То есть все по правилам! И сейчас мы удивляемся, почему нынешняя молодежь не такая, какими были мы. А местность эта в Дагестане – самые бедные аварские районы. Местные жители не могли всех студентов приютить у себя дома, но они по три-четыре человека заводили домой и угощали молоком, простоквашей, домашним хлебом. Чтобы хоть одного студента они оставили голодным – такого не бывало!

Там случай интересный произошел. Мы стояли у родника, набирали воду, и тут из леса появились кабаны. Девчонки некоторые начали хихикать, но все это стадо вдруг повернуло в нашу сторону. Нам ничего не оставалось, как залезть на дерево. У меня даже фотография сохранилась, как мы висим на ветках.

Когда я начинаю рассказывать о чем-то взахлеб, меня спрашивают, неужели я в своей жизни плохих людей не встречала. Встречала, конечно. И равнодушные были люди, и безразличные, и несправедливые. Но мне папа всегда приводил слова Ницше: «Все, что нас не убивает, нас делает сильней». Любому человеку, который заставил вас преодолеть какие-то трудности, нужно быть благодарным.

В 24 года я пришла на работу в «СевКавНИПИнефть». А там собрался матерый геологический коллектив – один 10 лет отсидел, другой 14. И я, забитая, зажатая горянка, которая грубого слова никогда не слышала, попадаю в такую среду. Так я их приучила к культуре, при мне они и бранного слова сказать не смели! А потом нас послали в командировку прокладывать гозопровод «Баку-Хашури». В день нам разрешалось покупать только определенное количество воды, которой хватало только для питья и приготовления еды. Я на свои деньги покупала еще столько же, чтобы можно было постирать, и обстировала всю нашу бригаду. Так меня просто приучили в семье – мужчина сам стирать не должен. Я ехала как инженер, но и стирала для них, и готовила, и знала, кому сколько сахара положить, кому в суп соли добавить, кому хлеб тонко нарезать. Их было 18 мужчин, и все они настолько меня полюбили, что когда узнали про мой переход в Нефтяной институт, они остановили бурение на Терском хребте и накрыли угощениями огромную поляну.

Я бывала во многих местах. И очень тепло вспоминаю свое, так сказать, геологическое прошлое. В первый год работы я была дома только 21 день! Все остальное время – по командировкам.

90-е годы… Страшное время. Это перестроечное время далось сложно – начали уезжать все наши преподаватели, а в 96-ом отток был просто максимальным. В 92-ом мы пытались только уберечь наших студентов от участия во всех этих политических митингах, и вообще от всей этой ситуации. Я как декан их просто туда не пускала. Я им говорила, ваша задача оставаться людьми и быть грамотными. Патриотизм не заключается в том, чтобы бегать с автоматом. Если вы покажете лучшие качества своего народа – в этом вы и проявите весь ваш патриотизм.

В 93-ем зарплату нам платили с перебоями. В Ингушетии мы открыли счет, на который время от времени перечисляли деньги, и меня словно лазутчика туда отправляли за ними.

Самый ужасный для меня момент был, когда начали бомбить Грозный в 94-ом. В 99-ом я уже ничему не удивлялась…. Мы с Наташей (Натальей Анатольевной Моисеенко, преподаватель нашего вуза) видели лицо летчика, когда он бомбил наш институт. Тогда мы чуть не погибли от прямого попадания. Под бомбежки мы попадали три раза. Нам казалось, что мы можем что-то спасти. Уже в самые последние дни перед началом крупномасштабных боевых действий мы собрали ребят нашего факультета, и я тогда взмолилась, чтобы Всевышний уберег их от греха.

Они спросили, что им делать. «Выжить, - сказала я им. - Всевышний вас создал для жизни. И если вы сумеете сохранить свои человеческие качества и научитесь правильно расставлять акценты, то вы победите, вы останетесь свободными, суверенитет внутри каждого человека!».

Эта война была полным абсурдом. В 96-ом был такой случай: в одном доме в разных подъездах жили и федералы, и боевики. И бабушки-чеченки, живущие по-соседству, кормили и тех, и других. В то время неподалеку от нас снимали квартиру корреспонденты Первого канала Антон Верницкий и Антон Степаненко. Они приходили к нам вечером, и мы обсуждали военную ситуацию. Они сами говорили, что самое страшное, что и та, и эта стороны понимает всю бессмысленность войны. За исключением наемников, которым все равно, кого убивать. Они бы и русские города уничтожили, если б им приказали и платили за это деньги.

После 96-го появился огромный энтузиазм восстановить институт. Но в 99-ом он пропал напрочь, так как уже не осталось в Грозном ни одного моего родственника, и даже соседей. Ибрагим Керимов с Шарпутдином Заурбековым, приехав в Карабулак, где я жила у родственников, меня долго уговаривали приехать обратно. Об этом узнали ребята-студенты, жившие неподалеку в палаточном городке. Они радостно прибежали со словами: «Институт вправду будет восстановлен?» «Правда, правда!» - отвечала я им. Так и случилось.

Стоит отметить, что Л.И.Оздоева отмечена высокой наградой Чеченской Республики - медалью «За заслуги перед Чеченской Республикой».

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎