Об исторической роли Сергея Михалкова

Казалось, что Сергей Михалков будет жить вечно. Но нет, он прожил только 96 лет. Не случись в октябре 1917 г. переворота в столице и всего, что за ним последовало, – был бы Сергей Владимирович Михалков каким-нибудь председателем Съезда мировых судей в своей губернии. Но советская власть избавила сына богатого помещика от такой судьбы, дала возможность необычной службы, которой Россия императорская не знала.

В 1930 году, когда юный Сергей Михалков окончил в Пятигорске школу 2-й ступени имени 25 октября и отправлялся в Москву, движимый растиньяковским комплексом и травмирующей памятью о своем дворянстве (в 1930 – 1933 гг. он сначала нарабатывает рабочий стаж, чтобы “от станка”, а не из “дворянского гнезда” пойти в советскую литературу, а только потом становится поэтом), Мандельштам в “Четвертой прозе” уже определил условия, по которым будущему советскому классику пришлось играть свою жизнь. Произведения бывают либо “разрешенные”, либо “написанные без разрешения”. “Писателям, которые пишут заведомо разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове… Этим писателям я бы запретил вступать в брак и иметь детей”. Про детей, кстати, написано прозорливо…

Практически все, что Михалковым написано, заслуживает того, чтобы, по версии Мандельштама, “плевать в лицо”. Таких советское государство ценило и отмечало особо и именно отсюда берут начало две фундаментальные особенности жизни и творчества Михалкова.

Во-первых, невероятная слава, карьера (депутат, председатель парвления СП РСФСР, секретарь правления СП СССР, действительный член Академии педагогических наук и т.п.); три сталинские премии за одно десятилетие, которые давались лишь тем, кто учился в школе им. тов. Сталина на пятерки; орден Ленина в 26 лет и звание Героя соцтруда к положенному сроку, под самый занавес еще и орден Андрея Первозванного (2008). Наконец, авторство гимна, текст которого “рябой черт” редактировал лично, а Михалков переделывал потом дважды – в 1977 г., убирая Сталина, и в конце 2000 г., когда в тексте появился Бог. Авторство гимна принесло Михалкову две клички: сначала “гимнюк”, а в 2000 г. – “гимночист” (придумал М.Соколов).

Главным свойством Сергея Михалкова был конформизм, сочетающийся с цинизмом. Умение и желание обслуживать власть (между прочим, род Михáлковых происходит от постельничего царя Алексея Михайловича, может, на роду написано…). Любую власть. Сталина. Брежнева. Путина.

С назначением С.Михалкова в 2000 г. на роль автора новых слов гимна Российской Федерации фактически была произведена реабилитация людей определенной биографии, людей с израсходованной репутацией, которые в период ельцинского правления были разоблачены, морально осуждены и сошли с политической сцены. Стихи гимна столь незначительны в поэтическом отношении, столь клишированны (“Россия – любимая наша страна!”), что считаться индивидуально авторскими вообще не могут. И именно поэтому значение имеет лишь одно – фамилия официального автора. Конечно, в очередном государственном использовании Михалкова определяющую роль сыграл младший сын, выступивший промоутером папы. А, может быть, все дело в произнесении Сергеем Михалковым еще во время оно знаменитой фразы: “Слава богу, что у нас есть ГПУ”? Может быть, она все и решила? О том, что Михалков произнес эту фразу, сделал дневниковую запись К.Чуковский, ненавидевший всю жизнь Михалкова (ненависть была, естественно, обоюдной).

Во-вторых, Михалков – сугубо советский поэт, и мир его поэзии дистиллирован настолько, что полностью лишен каких-либо литературных ассоциаций, отсылающих в “добольшевистскую” реальность. Мир начался тогда, когда пришли большевики. И мир получает новую, на пустом месте создаваемую поэзию.

Глагольные и прочие грамматические рифмы: висят – снят, плечу – Ильичу, привет – ответ, всего – его, делами – стадами. Это рифмы одинаковых суффиксов и окончаний. Так, иногда только стырит строчку-другую у кого-нибудь – скажем, у Цветаевой. В немудрящей солдатской песне Михалкова “Про советский атом” (музыка Вано Мурадели) есть такие слова: “Мы довольны результатом, / Недурен советский атом!”. Немножко обворована Цветаева, написавшая: “Недурен российский классик” (“Стихи к Пушкину”, 1931), но она уже на том свете, ей все равно. В 1952 г. Михалков использовал народную песню XIX в. “Наша матушка Россия – всему свету голова!”. У советского классика после творческих мук и озарений вышло так: “Наша мирная держава / Не грозит другим войной”. А дальше идут всякие “ай люли”, точно воспроизводящие стиль старой солдатской песни – что-то вдруг всплыло из детства.

Чуковский и Маршак, строя новую детскую поэзию, опирались на русский и английский фольклор, в том числе детский (оба были англоманами). У Михалкова этого нет, его детская поэзия растет на “асфальтовой ниве” сталинской Москвы, из советских идеологем, из газет периода “большого террора”, в них черпая вдохновение и систему образов. Это и есть “большой сталинский стиль” в самом чистопородном варианте: каждое слово выверено, ибо цена слова – жизнь или смерть, каждое слово в прямом смысле пусто, лишено подтекста, чтобы нельзя было инкриминировать связь с кем-либо. Есть, кстати, в его творчество исключение, всего одно, – это стихотворение “Скорбь” (Известия. 1937. 20 февр.), посвященное смерти Серго Орджоникидзе:

Февраль. Склоненные знамена.

И черный креп, и белый снег.

И молча входят в зал Колонный

За человеком человек.

У нас у всех одна утрата,

Одна печаль и скорбь одна.

С бойцом, товарищем и братом,

С вождем прощается страна.

Печаль словами не измерить –

Так наше горе велико.

И больно знать, и трудно верить,

Что мы прощаемся с Серго.

Беспомощно перо поэта,

Слова печальные глухи,

И скорбь, которой равной нету,

Не в силах выразить стихи.

Тут только одна политическая ошибка – в стихе 8 Орджоникидзе назван “вождем” (в 1937 г. вождь уже всего один, можно подумать, что умер Сталин). Но Сталин эту ошибку не заметил. Или на радостях (после устранения Серго) простил. С поэтической же точки зрения текст (размер, лексика, настроение) опирается на Блока – “Рожденные в года глухие…” (ср. со ст. 14), “Балаган” (“Над черной слякотью дороги / Не поднимается туман…”), “Россия”, “Я пригвожден к трактирной стойке…”, символизирующим российское безвременье и исторический тупик. Первый стих намекает на Пастернака: “Февраль. Достать чернил и плакать…”. Это едва ли не единственная попытка Михалкова опереться на поэзию предшественников.

Сергею Михалкову 21 год, а он, постояв у станка, быстро разобрался в ситуации и пишет стихотворение о Павлике Морозове (1934), с которого началась советская литературная “павликиана”:

И однажды в тихий вечер летний, В тихий час, когда не дрогнет лист, Из тайги с братишкой малолетним Не вернулся Паша-коммунист.

Собирала ночь седые тучи, Расходился ливнем дождь прямой. Пионер, один из самых лучших, Не вернулся в эту ночь домой…

Поднимал рассвет зарницы знамя. От большого тракта в стороне Был убит Морозов кулаками, Был в тайге зарезан пионер.

И к убийцам ненависть утроив, Потеряв бойца в своих рядах, Про дела погибшего героем Не забыть ребятам никогда!

Стихи дилетантские, тут никаких подтекстов нет вообще, все процежено до фонем, одна злоба и желание мести, но размер! – размер выбран гениально: маршеобразный 5-стопный хорей. Как этот хорей точно найден! В 1936 г. написана “Песня о Родине” В.Лебедева-Кумача (“Широка страна моя родная”), в 1938 г. появляются “Три танкиста” с текстом Б.Ласкина (“И летели наземь самураи / Под напором стали и огня”), написанные этим же хореем, но именно юный 21-летний Сергей Михалков первым открыл главный ритм сталинской эпохи – торжественно-угрожающий хорей – в 1934 г.

Мальчик Витя, лежащий в свое удовольствие “на трех подушках” (“Про мимозу”, 1935), резко осужден за то, что не готов ни к труду, ни к обороне СССР (в 1934 г. как раз была введена детская ступень БГТО – и сразу готов стишок): “Ни к тому, чтоб стать пилотом, быть отважным моряком, чтоб лежать за пулеметом, управлять грузовиком”. От каждого должна юыть польза стране, просто лежать никому не позволим.

В 1936 г. к началу “большого террора”, Михалков разражается стихами “Про клопов”. Метафора была несложной: в диване, стоявшем в комнате у дяди Вани, завелось много клопов; их пытались уморить, но ничего не выходило: “Все, что в битвах выживало, становилось только злей!”. И в итоге дядя Ваня выбрасывает диван целиком. Так поэт пояснял пионерам, что нужно делать с врагами народа, если они сопротивляются.

В связи с ранним Михалковым возникает гипотеза о неслучайности выбора специальности именно детского поэта. Он точно почувствовал чутьем гениального приспособленца, что время требует особо упрощенной картины мира, что отлично служит целям пропаганды, но оправдывается адресатом – детьми; с другой стороны, советский человек мыслился ребенком (“мы любим петь и смеяться, как дети”).

Как ожившая идеологема любопытен дядя Степа – самый знаменитый персонаж Михалкова, его самый народный герой. Это не муха-цокотуха или доктор Айболит Чуковского, не глупый мышонок из сказки Маршака, это герой нашего времени. Он появился из чернильницы все в том же 1935 г., именно в том году, когда целиком и бесповоротно был запрещен “Крокодил” Чуковского. Стихотворение Михалкова размножили гигантскими тиражами и заставили полюбить всю советскую детвору за неимением чего-то другого, прочно вколотив в сознание. Кстати, в том, насколько широко и повсеместно Михалков знаменит, еще раз отражается тотальность сталинской культуры: признанное достойным, должны знать ВСЕ.

Главное свойство “Дяди Степы”, Степана Степанова, – то, что он робот, лишенный внутреннего мира, комплексов и проблем, очищенный от мыслей. Это как бы ожившая статуя, которую уважают за ее нечеловеческую высоту и силу. Степан удобен тем, что не горит, не тонет, не испытывает голода. Идеальный робот из породы тех, кого “вырастил Сталин на верность народу”, социалистический вариант “сверхчеловека” Ницше: лишенный воли к власти, ничего не требующий для себя, безотказный, исполнительный, послушный.

В 1940 году в “Молодом колхознике” (№ 5) вышла поэма “Дядя Степа в Красной Армии”. На сей раз Степа участвует в “освобождении” Польши и бегает по Европе с советским пограничным столбом. Эта поэма малоизвестна, но мне представляется непревзойденным шедевром советской пропагандистской поэзии, доведенной до предела примитивности и формульности: