ЗНАК-ЖЕСТ, ГИПЕРБОЛА И СИМВОЛИЧЕСКИЙ ОБМЕН: ПРАКТИКА И КОММУНИКАЦИЯ

Правдивость патетического жеста в величественные моменты жизни. Бодлер Наряду с культурой слов ведь есть и культура жестов. В мире существуют и другие языки, помимо нашего западного языка, который предпочитает обнажать и иссушать идеи, и тогда идеи предстают перед нами в своей инертности, не способные попутно привести в движение всю систему естественных аналогий, как это бывает в восточных языках. Арто. Письма о языке Понятие знака-жеста (от лат. Gestus - движение тела) включает в себя многие элементы символического обмена: это действие или движение человеческого тела или его части, имеющее определённое значение или смысл, то есть являющееся знаком или символом, имеющие план содержания и план выражения. Сам по себе жест ещё не является единицей коммуникации, он становится таковой только будучи наделён «общим» для сторон коммуникации значением, т.е. понятным для дешифрующих такой знак планом выражения и планом содержания. И здесь мы сталкиваемся с трудностью «локализации» знаково-жестовых систем. С их зависимостью от территориальных, социальных, этнических и культурных, личностно-психологических особенностей. Единица языка жестов – это знак-жест, как правило, служащий для обозначения разнообразных эмоций и передачи небольших объемов информации. Типичные эмоции, выражаемые знаком-жестом - оскорбление, враждебность, дружелюбие, одобрение. Знак- жест, являясь принадлежностью т.н. «языка тела», как правило, функционирует как дополнение к естественному языку, будучи невербальным средством коммуникации и соседствуя с т.н. экстралингвистическими средствами коммуникации (интонация, ритмика, мелодика, темп речи) позволяет сделать общение максимально полным и «объемным». В данном случае мы сталкиваемся с проблемой «недостаточности / неполнозначности / дефицита языка» (ср.: «мысль изреченная есть ложь»). Зачастую знаки-жесты используются сторонами коммуникации подсознательно, рационально- неконтролируемо. Статистически, некоторое социальные и этнические группы используют знаки-жесты чаще, некоторые - реже, и культурно приемлемый «ресурс» жестикуляции отличается в зависимости от социальных, территориальных, этнических факторов общения. Кинетическая динамика и энергетическое «наполнение» такого невербального средства коммуникации как знаки-жесты может быть различной: знак-жест в Германии, Бельгии и скандинавских странах может быть выражен еле заметным движением головы или руки, в то время, как в Греции, Италии или Испании тот же самый знак-жест может быть выражен сильным, резким, размашистым движением всей головы или руки. При этом, иногда в «языке жестов», означающих сильные страсти не важно подлинна эта страсть или нет, в этом смысле по выражению Р. Барта «публика требует образа страстей, а не самих страстей как таковых. Проблема правды <…> не более важна, чем для театра. <…> Все внутреннее удаляется ради внешней знаковости, содержание всецело исчерпывается формой - торжествует принцип классического искусства. <…> жест <…>, чтобы быть правдивым, не нуждается ни в каком сюжете, ни в какой декорации, одним словом, ни в каком психическом переносе» [4, С. 77]. Мы имеем в этом смысле знак-жест как «безупречное действие нравственной механики <…>, величественное зрелище Боли, Поражения и Справедливости <…> как на средневековых «пиетта» <…> лицо, искаженное невыносимым горем» [4, С. 77-78]. Знак-жест, таким образом, сопряжен в основном с искренней эмоциональностью, иногда – импульсивностью и его антиподом с психической точки зрения будет являться застенчивость, робость, закрытость. Жесту поведенчески присуща раскованность, открытость. Жест имеет древнюю природу, ср.: «Если ты недоступен для нашего языка и не внемлешь нашим доводам, тогда говори нам своими варварскими жестами, без голоса (Эсхил. Агамемнон). Ф. Ницше в «Дионисийской концепции мира (Лето 1870 г.) отмечает: «Используя жест, он остается в границах вида, а значит, мира феноменов, но посредством звука он разлагает мир феноменов в его первичной целостности. обычно всякому жесту соответствует некий параллельный звук; язык образуется посредством теснейшего и обыкновеннейшего единения особого рода символической мимики и звука». Вместе с тем, единица жестового представления и единица языкового смысла, вербального значения хоть и тесно связаны, но (до известной степени) взаимно непроницаемы. Это принципиально неоднородные и разнородные единицы коммуникации, они не могут проникать, переходить друг в друга по причине того, что природа их слишком различно. В этом смысле знак-жест имеет ценность «первобытности», интимной до-социальности, коммуникативной непосредственности, в отличие от знака-вербума, социализировавшего коммуникацию, вещи и людей, сделав их «товаром», введя их в сложный общественно-экономический оборот и приобщив к сложной системе идеологических и мифологических отношений. При всей двойственности своей означающее-означаемой конституции (это сближающее их свойство), эти знаки «неподвижны» относительно друг друга, хотя можно говорить о некой системе эквивалентностей между ними, как между единицами различной природы. Отметим, что в настоящей работе мы не рассматриваем т.н. жестовый язык, как самостоятельный, естественно возникший или искусственно созданный язык, состоящий из комбинации жестов, каждый из которых производится руками в сочетании с мимикой, формой или движением рта и губ, а также в сочетании с положением корпуса тела, который используется в культуре глухих с целью коммуникации. Мы рассматриваем «язык жестов» с точки зрения анализа его единицы знака-жеста, который является вторичным средством общения по отношению к естественному языку – жест задействуется людьми без нарушения слуха, как правило, вспомогательно, дополнительно к вербальному сообщению, и люди без нарушения слуха задействуют в первую очередь «звуковые», а не жестовые языки для комуницирования. Такие специальные жестовые языки независимы от вербализованных (звуковых и письменных) языков и развиваются по собственным принципам, законам и закономерностям. К примеру, на территории где функционируют несколько вербальных языков, может быть единственный общий жестовый язык, и наоборот[7]. Вместе с тем, использование знаков-жестов, взамен вербализованного общения, может быть востребовано во многих критических обстоятельствах или в ситуациях, когда передавать вербальную информацию невозможно или трудно (при невозможности использования вербализованного языка человек иногда инстинктивно может задействоать жесты, например Baby Sign и Home Sign являются доказательством этого). Однако, описанные нами выше системы знаков-жестов не образуют самостоятельного жестового языка, они достаточно примитивны в сравнении с языками как таковыми. Назначение знака-жеста – как правило, в его зрелищности, экспрессивности, «объемности». Главное свойство всякого зрелища – «его способность отменить понятия мотивов и последствий», мгновенность картин «в которых запечатлевались бы те или иные страсти» [4, С. 74]. Сумма знаков-жестов может быть суммой отдельных зрелищ, «ни одно из которых не является функцией чего-то иного; в каждом своем моменте <…> целостное знание той или иной страсти, которая вздымается прямо и одиноко, никогда не простираясь вдаль, к венчающему её исходу» [4, С. 74]. Первые научные (в современном понимании научности) исследования «языка жестов» начались с работы Ч. Дарвина «Выражение эмоций у людей и животных». Можно сказать, что на этом этапе исследования главенствовала идея, что слова транслируют информацию, а жесты устанавливают те или иные межличностные отношения. Ч. Дарвин проявлял интерес к указанной проблеме в виде вопросов типа: «Какими вообще бывают мимические выражения?», «Являются ли выражения лица, которые возникают у людей во время самых примитивных физиологических или функциональных актов, одинаковыми для всех народов и культур?» и «Свойственны ли мимические выражения эмоций, которые можно встретить у людей, также животным?» [1]. Можно с достаточной долей условности говорить о том, что Ч. Дарвин придерживался взглядов на универсальный характер знаков-жестов и универсальности лицевого выражения эмоций. Вместе с тем, проблема соотношения языкового/речевого кодов не решена до сих пор. Жестовая коммуникация унаследована современными людьми из своей «природной истории», как правило, люди владеют «языком жестов» как некой данностью. В связи с экспрессивным характером многих жестов, в том случае, когда они делаются непроизвольно- автоматически, солгать на «языке жестов» очень трудно; эта особенность используется в бизнесе (продажи, маркетинг и др.), при обучении управленцев. При этом считается, что женщина-управленец лучше понимают т.н. «язык жестов», чем мужчина-менеджер (здесь мы, видимо, имеем дело с некоторым «гендерным стереотипом»). С точки зрения бизнес- коммуникации [10] выделяются три основных вида знаков-жестов: жесты симпатии и положительной оценки, жесты неискренности и недоверия, жесты негативной оценки и агрессии. Существует также такой тип знаков-жестов как «зеркальные» жесты: «отзеркаливание» или повторение жестов собеседника нацелено на установление т.н. «психологического контакта» и понимания, оно выражает согласие с мнением собеседника, сюда, естественно, не включаются ситуации юмористическо-игрового характера, в которых «зеркальные» знаки-жесты реализуют совершенно другие функции. Можно ли сказать, что знак-жест способен гиперболизировать сообщаемую информацию и способен ли жест-знак быть средством гиперболизации? Думается, на этот вопрос можно ответить положительно. Т. н. «язык жестов» тяготеет к преувеличению не только в силу экспрессивности многих жестов-знаков, но и в силу человеческой потребности к актам гиперболизации в процессе коммуникативного взаимодействия. «Разно-значность» знаково-жестовых систем не является препятствием для гиперболизации. С помощью стереотипных жестовых моделей поведения в коммуникативном акте передается огромное количество сообщений, воспринимаемых визуально. Визуальный модус восприятия является здесь ведущим (ср. Идешь, на меня похожий, / Глаза устремляя вниз. / Я пропускала тоже, /Прохожий, остановись (М. Цветаева); Вытянувшийся в струнку городовой на мгновение впился в кондуктора грозным взглядом, затем тотчас уставился на замедлившую ход легкую коляску, запряженную парой прекрасных рыжих лошадей (М. Алданов); Елена Павловна смерила меня быстрым и пристальным взглядом (А. Апухтин). Одна из самых интересных закономерностей визуального восприятия жестов применительно к их речевому сопровождению, свойственная, например, русской культуре, заключается в том, что когда человек жестикулирует и говорит одновременно, то он очень редко смотрит непосредственно в глаза собеседника, кроме определенных семиотических актов. Это может быть связано с трудностью одновременно говорить, жестикулировать и «считывать», т.е. передавать-получать информацию из глаз собеседника. Замечено, однако, что говорящий смотрит на слушающего, когда делает экспрессивный (в том числе «преувеличенный») жест и / или заканчивает фразу (когда происходит синтаксический «стопор»). Цель, видимо, в том, чтобы понять: установлена ли связь, донесена ли информация, какова реакция на речевой (языковой) и жестовый текст. Напротив, слушая и наблюдая за жестами, в русской культуре общения принято смотреть собеседнику прямо в глаза. Для реализации гиперболы в процессе такого рода коммуникации характерен и прямой взгляд, который всегда фиксируется адресатом, он имеет важные социальные и коммуникативные функции. Адресат всегда обращает внимание на прямой взгляд в глаза, обычно трактуя его как взгляд особо важного сообщения, вызова, гипнотический или агрессивный. Напротив, отвод глаз в сторону и опускание глаз – это миролюбивый, успокоительный коммуникативный сигнал. Однако, прямой взгляд еще не свидетельсвует о том, что установлен визуальный контакт. Нередко таким мимическим знаком-жестом пользуются для того, чтобы акцентировать внимание в ситуациях, когда речевой сигнал «не проходит». Ср.: Доченька, - мягко заметила Тата, - когда разговариваешь с мужчиной, не надо полыхать ему в глаза. - Куда же мне смотреть, мама? - полыхнула на нее невестка. - Бери немножко левее, - сказала Тата и добавила, показывая, что деликатность в своем роде тоже необъятна: - Можно и правее взять. А в глаза мужчине полыхать некрасиво (Ф. Искандер. Табу). Визуально-жестовый контакт может быть непосредственно связан с девиациями в поведении и психическим нездоровьем, однако, такие случаи мы здесь не рассматриваем. Тело человека, таким образом, - это богатейшее поле и средство экспрессии, где наивная выразительность гиперболы может быть передана наиболее простым и быстрым способом – знаком-жестом. Многие формально сходные знаки-жесты имеют разные значения и смыслы в разных странах, социальных и этнических группах, несмотря на то, что план выражения – один и тот же. Знак-жест может быть вполне нейтральным на одной территории и негативно/позитивно-оценочным на другой территории. Кроме того, однотипные или идентичные знаки-жесты могут иметь некоторые отличия в планах содержания в разных странах. Например, русский при счете на пальцах, как правило, загибает пальцы внутрь ладони, в то время как американец, напротив, - разгибает пальцы. В «западной» культуре пальцы, расположенные в виде латинской буквы «V» имеют единое значение – «победа», «достижение цели», «благополучный исход» (victory), однако ещё 60 лет назад этот же знак-жест пальцами, поднятыми над собеседником в процессе разговора, означал призыв замолчать. В Италии этот знак-жест имеет значение супружеской измены, неверности. В России т.н. знак-жест «коза» выражает угрозу в криминальной и некоторых других субкультурах. Вообще, в криминальной и криминализированной среде принято очень осторожное обращение со знаком-жестом (впрочем, как и со словом). Это связано с особой системой ценностей, существующей в данной субкультуре. До известной степени эта точность и аккуратность сближает жесты данной среды с жестами борца, для которого задача не в том, чтобы «победить, а в том, чтобы аккуратно исполнить ожидаемые от него жесты. Говорят, что в дзюдо есть своя тайная символика: при всей своей действенности, движения там короткие, сдержанно-точные, прорисованные четкой тонкой линией. Напротив, в кетче нам предлагаются жесты чрезмерные, их значение эксплуатируется до пароксизма. В дзюдо поверженный борец едва касается земли, он катается по ней, увертывается, пытается избежать поражения, а если уж оно очевидно, то немедленно выходит из игры. В кетче поверженный борец подчеркнуто повержен, до предела насыщая взор зрителей нестерпимым зрелищем своего бессилия». Точно так же эмфаза свойственна и античному театру, где «сюжет, язык и аксессуары (маски, котурны) все вместе способствуют сверхнаглядному выражению Неизбежности» [4, С. 74-75]. Любопытно в этом смысле не столько функционирование знака-жеста в криминальной и криминализированной среде, сколько отражение такого функционирования, к примеру, в кино. Р. Барт отмечает, что «в фильмах «черной серии» уже сложился целый каталог жестов <…> Мир гангстеров – это прежде всего мир хладнокровия. <…> Происшествия, <…> например, смерть человека, - сводится здесь к голой схеме, сокращаются до крохотного атомарного жеста; на схеме чуть сместились линии, два пальца чуть щелкнули друг о друга, и на другом краю поля нашего восприятия со столь же условным жестом падает человек. Подобный мир литот <…> еще и мир феерии» [4, С. 135]. Литота здесь (в нашем понимании) – это разновидность гиперболы. План содержания знака-жеста преувеличивает смысл происходящего (преувеличение до преуменьшения также является здесь типом преувеличения) [9]. Знак-жест функционирует, таким образом, как гипербола – прием качественно-количественного преувеличения, но гипербола не языковая (речевая), а визуально воспринимающаяся (задействуется только визуальный модус восприятия, это основной «фильтр» для декодирования знака-жеста). Вместе с тем кино-театральный мир гангстеров – это отражение классической античной трагедии, где знак-жест равен знаку-поступку, сведенному к минимальному объему движений. Р. Барт подчеркивает «семантическую разработанность этого мира, интеллектуальную (а не только эмоциональную) структурированность зрелища» [4, С. 136]. Знак-жест выхватывания пистолета из-под пиджака, с описанием рукой «безупречной параболы» - еще не означает «смерть», но означает «опасность смерти». «Старина Кольт» - это особый язык, «его функция поддерживать жизненное давление, не давать времени завершиться; это логос, а не праксис» [4, С. 135]. Такой знак-жест реализуется в «пустоте языка», естественный язык нем, он молчит и в этом смысле «непринужденность всегда означает, что действенно одно лишь молчание; в таких жестах, как вязание, курение, поднятый палец <…> мысль о том, что настоящая жизнь осуществляется в безмолвии и человеческий поступок всецело властен над временем <…> иллюзия надежного мира, способного меняться лишь под давлением поступков, но не слов; гангстер изъясняется только жестами, слово для него – нечто вроде поэзии, оно не обладает никакой демиургической функцией; для гангстера разговаривать – значит демонстративно бездельничать. В основе здесь мир мягких, точно рассчитанных жестов, воплощающих в себе чистую действенность; а уже поверх этой основы – завитушки арготической речи, служащие ненужной (то есть аристократической) роскошью в этой своеобразной экономике, где меновую стоимость имеет только жест» [4, С. 135-136]. «Язык слов», таки образом, пуст и не соприкасаем с реальностью и, a contrario, «язык жестов» - наделен способностью полноты и воздействия на реальность. Мы имеем своеобразную «мечту чистого социализма» - мир идеального учёта и контроля, «идеально покорный мир, управляемый одним лишь набором жестов, без всякого тормозящего действия языка. Гангстеры и боги не разговаривают – они помахивают головой, и все свершается» [4, С. 137]. К примеру, знак-жест «прощание» имеет несколько разный план выражения в зависимости от этнических и территориальных факторов: русские, поднимая ладонь и слегка сгибая её, качают ею вперёд-назад. В Италии жест видоизменен – ладонь при этом обращена к себе. Англичане очень медленно передвигают ладонью в пространстве из стороны в сторону, а латиноамериканцы, прощаясь и приветствуя друг друга, обнимаются и хлопают друг друга по спине (ср.: с аналогичным знаком-жестом в России). Вместе с тем, широко используемые жесты могут включать в себя действие- указание на какой-либо объект; знаки-жесты указания, как правило, имеют одинаковый смысл в разных социальных и этнических группах, на разных территориях. Нередко знак- жест из невербального средства общения становится экстралингвистическим средством: жесты тела в этом случае используются синхронно, дополнительно, сопроводительно ритмике речи, чтобы подчеркивать отдельные слова или словосочентания, выделить важную мысль. Знак-жест является важнейшей коммуникативной единицей в целом ряде зрелищных представлений, к примеру, - в кетче. Как указывает Р. Барт: «особенность кетча – в том, что это зрелище чрезмерности. В нем мы, очевидно, находим ту эмфазу, которой отличается античный театр». Зрителям предлагается «лицезреть представляемую в нем Боль» [4, С. 73]. «Язык жестов» активно функционирует не только в криминальной и криминализированной среде. «Языком жестов», например, разговаривают с Е. Г. Боннер и А. Д. Сахаровым спецслужбы СССР, что описано в [8]. Интересны знаки-жесты «не проявления» «человеческого лица» (в то время, как «природный» знак-жест есть как раз такое «проявление»); о чем то подобном говорит А. Д. Сахаров, вспоминая о разговоре двух сотрудников ЦК КПСС: «Речь шла о только что выпущенном на экран советском фильме «Шестое июля (о восстании левых эсеров в 1918 году): - Такой фильм нельзя выпускать на экраны. Ленин в нем показан в минуту сомнений, почти слабости. Это недопустимо. В разговоре, по-моему, интересна чувствительность работников идеологического аппарата КПСС к малейшим проявлениям «человеческого лица» (исторически истинным или придуманным – это все равно) в канонизированном образе «создателя советского государства». Не случайно в этот же год по «человеческому лицу» в Чехословакии прошлись гусеницами танки» [8, С. 299]. Если рассматривать знак-жест в широком смысле как жест-поступок, можно отметить «переход Рубикона» А. Д. Сахаровым в 1968, разделивший его жизнь на два больших периода: до и после этого жеста поступка, ср.: «В 1968 году я сделал свой решающий шаг, выступив со статьей «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Случилось так, что это был год Пражской весны» [8, С. 282]. Важно отметить целый ряд разноаспектных жестов-предупреждений, последовавший после этого в адрес академика А. Д. Сахарова; к примеру, речь Шолохова на съезде писателей, где он сказал, что «в наше время» таких «как Сахаров» - расстреливали, или речь Славского на партконференции, где он сказал: «Сахаров хороший ученый, он много сделал, и мы его хорошо наградили. Но он шалавый (т. е. неразумный, без царя в голове – А. С.) политик, и мы примем меры» и подобные «сигнальные» знаки- жесты 276 (ср. с «сигналами» «доктора» Обухова, гл. врача: «Смотрите, Андрей Дмитриевич, опять женскую бригаду пришлю» или «Умереть мы вам не дадим, а инвалидом сделаем. Вы будете в таком состоянии, что сами штанов расстегнуть не сможете» [8, С. 784]). «Меры», как известно, не заставили себя ждать и в период горьковской изоляции спецслужбы (в первую очередь – КГБ СССР) пытались выработать особый язык жестов, для коммуникации с А. Д. Сахаровым и его женой: угон автомобиля, проколы колёс, разбитые автомобильные стекна, оставление надписей на автомобиле, подмена содержания писем и посылок со специфическим «новым» содержимым (изображения динозавров, жертв катастроф и проч.), пропажи личных вещей и подмены их новыми вещами, дезинформационная «игра» на уровне фильмов, снятых скрытой камерой и фотографий, сделанных тайно и др. Вот на что указывает по этому поводу Е. Г. Боннер: «Я говорю, что языком поломки или угона машины наши стражи разговаривают с нами. Разговаривают они еще и по-другому – языком пропаж и последующих подкидываний различных вещей. Очки пропадают неизменно и потом находятся именно там, где мы их оба искали. <…> Я стала записывать. Вот такая глупость: «Пропала зубная щетка, и я, и Андрей оба смотрели в ванной в стаканчике» и дата; спустя неделю и больше: «Ура, щетка в стаканчике» и дата. <…> так пропадали книги, <…> зубной протез. Я не буду перечислять все малые и большие пропажи и возвраты. <…> Пропал приговор суда по моему делу, пропадали и без Андрея разные бумаги. Этот круговорот вещей создает ощущение, с одной стороны, какого-то кафкианского кошмара, и с другой – что ты на предметном стекле какого-то микроскопа, над тобой проводят опыты» [8, С. 743-744]. Важно отметить такой знак-жест как посылка с крупными тараканами: «он распаковал пакеты с препринтами, и вдруг из одного пакета к нему на стол выбежало полтора десятка больших тараканов. <…> это демонстрация презрения со стороны ГБ. Дескать, вы – голодающие тараканы. Конечно, эта интерпретация – быть может, плод моего воображения. Эллинам тоже не легко было догадаться, что означает посылка от скифов (стрела, лягушка, еще что-то <…>). Такой же (но не столь отвратительный) язык жестов – пустые заклеенные конверты вместо писем от друзей» [8, С. 744]. Рассмотрим здесь же жест-«поздравление»: «на ветровом стекле нашей крупно по снегу было написано: «БИС! Поздравляем!». «БИС» может являться аббревиатурой, и, в этом случае, означать: «Боннэр и Сахаров» [8, С. 786] (ср. с «оперативными псевдонимами» в документах ниже). Выдача Е. Г. Боннер приведенных ниже документов также является знаком-жестом. Это – знак-жест благорасположения, «открытости», примирения. Справка Дело оперативной проверки № 4490 на Боннэр Елену Георгиевну было получено 1 отделом 5 Управления КГБ СССР из УКГБ по г. Москве и Московской области 16 декабря 1971 года и перерегистрировано как ДОП № 3223. 29 декабря 1972 года ДОП № 3223 переведен в дело оперативной разработки № 10740, 4 июля 1988 года к этому делу приобщено ДОР № 1532 в 200 т. на Сахарова А. Д. («Аскольда»), полученное из УКГБ по Горьковской области (наш рег. № 14616). Секретно Утверждаю Начальник 5 Управления КГБ СССР генерал-майор Иванов Е. Ф. 6 сентября 1989 г. Постановление о прекращении производством дела оперативной разработки № 10740. 9 августа 1989 г., я, начальник 1 отделения 9 отдела 5 Управления КГБ СССР полковник Шевчук А. К., рассмотрев материалы дела № 10740 на «Лису» с окраской «антисоветская агитация и пропаганда», нашел: материалы дела утратили свою актуальность, в связи с чем в ОСК: Боннэр Елена Георгиевна по ДОР № 10740 постановил: дело прекратить со снятием объекта дела «Лису» со всех видов оперативного учета, материалы уничтожить «…» < > Согласен Начальник 9 отдела 5 Управления КГБ СССР полковник Баранов А. В. На обратной стороне: Акт об уничтожении дела № 10740 <…> «…» 6.09.1989 г. путем сожжения уничтожены тома (перечислено 7 номеров – Е. Б.) дела № 10740. Четыре документа из дела изъяты «…», а именно 1.Заключение об осведомленности «Аскета» (еще одно их кодовое имя Сахарова – Е. Б.) в государственных секретах особой важности «…» 2. «…» и одна кассета с магнитной пленкой «…» Ранее были уничтожены следующие тома дела (перечислено еще 576 номеров – Е. Б.) Кодирование имён Е. Г. Боннер и А. Д. Сахаровым оперативными псевдонимами «Аскольд», «Аскет» и «Лиса» и т.п. – это также жестовые явления. Жест здесь подчеркивает то, что «кодовые псевдонимы» отражают какую-либо особенно важную, характерную сторону личности «разрабатываемых». В определённой среде существует поговорка: «Лучший агент – это бывший уголовник». Активизация жестового коммуницирования в описанных случаях связана с целым рядом сложных причин и неоднозначных обстоятельств. Дело в том, что знак-жест может не только транслировать информацию, но и «прятать», «трансформировать», «раздваивать» её [11]). Существуют жесты-мелодии, жесты-песенки, ср.: Wir – alten Affen / Sind neue Waffen (из песенки стариков фольксштурмеров в нацистской Германии). Существует некая тенденция, в рамках которой, чем южнее территория, тем активнее её жители жестикулируют, тем экспрессивнее их мимика, ярче и резче «язык жестов». В Европе активной жестикуляцией отличаются итальянцы: к примеру, существует около 10 способов выражения знаками-жестами своего восхищения женской красотой. Указывая на секретность информации, русские и немцы прикладывают палец к губам, в то время как англичане - к носу. К примеру, в Италии этот знак-жест является предупреждением об опасности. В англоязычных странах «круг» из большого и указательного пальцев правой или левой руки означает «всё идет по плану», «всё хорошо». Однако в Японии этот знак-жест означает просьбу о займе, в Бразилии - сексуальное желание, во Франции – сомнение, недоверие, маркер лживости собеседника. В Турции и Греции этот знак-жест маркер гомосексуальности. В отличие от русских, украинцев и латиноамериканцев, а также некоторых других народов японцы не применяют рукопожатий, объятий, похлопывания по спине, плечам, корпусу, прикосновение к собеседнику – это проявление крайнего неуважения, большое оскорбление, крайняя вульгарность. В Португалии знак-жест приставления ко лбу двух указательных пальцев рук означает информирование адресата о том, что ему изменяют. Это знак-жест оскорбления, в частности такой знак явился причиной отставки в июле 2009 года министра экономики Португалии Мануэля Пинью. В ходе дебатов в парламенте Португалии министр показал знак-жест приставления ко лбу двух указательных пальцев рук своему оппоненту от Коммунистической партии. Оскорбительный жест вызвал негативную реакцию общественности и парламентариев, в итоге министр подал в отставку (ср. с жестами главного тренера сборной России Олега Знарка в мае 2014 года, которые стоили ему дисквалификации на финальном матче чемпионата мира против сборной Финляндии). Бытует мнение, что жестовость есть нечто механическое, дополнительное к языку/речи, их «иллюстрация-удвоение», а также некая визуализация и «побочная репрезентация» (Ф. Ницше), а не относительно самостоятельный процесс. Жестовость не сводится к такого рода репрезентации. Это процесс, представленный в виде коммуникации (уже - системы символического обмена), это иной, по сравнению со словесными языками, тип семиотической практики. Как отмечает Ю. Кристева, «при анализе жестовости как практики проблема значения отступает на второй план. Поэтому наука о жесте, если она стремится внести свой вклад в общую семиотику, не должна обязательно придерживаться моделей, разработанных в лингвистике; она обязана выйти за ее пределы, расширить их, а для этого прежде всего необходимо взглянуть на «смысл» как на указание, а на «знак» - как на «анафору». Все эти соображения по поводу особенностей жестовой функции преследуют одну цель - наметить возможный подход к жестовости как к деятельности, не сводимой к знаковой коммуникации. Совершенно очевидно, что при этом подвергаются сомнению философские основы современного языкознания, и возникающие проблемы могут быть разрешены лишь путем создания некой аксиоматизированной методологии. Мы постарались лишь показать, что если лингвистика, по словам Якобсона, долго боролась за «аннексию звуков речи. и инкорпорирование языковых значений» (курсив наш. - Ю. К.), то теперь, видимо, пришла пора аннексировать жесты и инкорпорировать процесс производства в семиотическую науку» [6]. Попытка семиологического разбора совокупностей знаков-жестов приводит нас к тому, что всякая система знаков-жестов – это «коллективные представления» как знаковая система. Таким образом, важнейшей проблемой, которая не решена до сих пор, является проблема смысла жестового поведения и решить её только посредством этнологии жестовости [2], описательным анализом специализированных жестов, характерных для тех или иных социальных групп [3], исследованиями, связанными с кинесикой (или попыткой «примирить» лингвистику и кинесику), не представляется возможным. В настоящий момент необходима более-менее «универсальная» типология знаков- жестов, важно распределить знаки жестовой речи категориально, а жестовое поведение рассматривать не только как коммуникацию, но и как особую внелингвистическую практику. ЛИТЕРАТУРА 1. Darwin Ch. The Expression of the Emotions in Man and Animals. New York: Philosophical Library, 1872 [3rd ed. - 1965]. 2. Hewes G. Word Distribution of Certain Postural Habits // AmericanAnthropologist. Vol. 57, 2, 1955. 3. Saitz R. L. and Cervenka E. J. Colombian and North American Gestures, a contrastiveInventory. Bogota: Centre Colombo Americane, Correro 7, 1962. P. 23-49. 4. Барт Р. Мифологии / пер. с фр., вступ. ст. и коммент. С. Зенкина. – М.: Академический Проект, 2010. 351 с. 5. Колесникова С. М. Функционально-семантическая категория градуальности в современном русском языке. – М.: Издательство «Высшая школа», 2010. 280 с. 6. Кристева Ю. Жест: практика или коммуникация? // Кристева Ю. Избранные труды: Разрушение поэтики. - М., 2004. - С. 114-135. 7. Лазарев М.А. Языковая картина мира: анализ теоретических подходов // Гуманитарное пространство. Международный альманах. Т. 2. № 4. 2014. c. 465-475. 8. Сахаров А. Д. Воспоминания. Полное издание в одном томе. – М.: «Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2011. 1277 с. 9. Тихомиров С.А. Гипербола и феномен преувеличения в политической коммуникации: нарративная парадигма // Аспирантский вестник Поволжья, № 3-4, 2012. С. 173-177. 10. Тихомиров С.А. Теория игр: управление и управленческие коммуникации // Проблемы экономики и управления нефтегазовым комплексом. № 4, 2013. С. 27-33. 11. Тихомиров С.А. К вопросу о «двойном послании» (double bind) в корпоративных коммуникациях и управлении // Управленческий учет. № 6, 2013. С. 39-47.