Дон-Жуан. Великие сюжеты и русская поэзия
В недавнем очерке о «Фаусте» я говорил, что русская поэзия, на несколько столетий более молодая, чем европейская, чутко реагировала, осваивала, а можно сказать, что и «присваивала», все великое, что было у соседей, добавляя туда и свои, новые краски. Великолепным примером этого могла бы служить, к сожалению, малочитаемая нынче «Энеида» Котляревского (1798 г.). Кстати, полное название книги - «Энеида, на Малороссийский язык перелицованная И.Котляревским».
Don_Zhuan.jpg
Хочу с благодарностью отметить, что на очерк о «Фаусте» я получил несколько читательских отзывов и в одном из них прочитал такое: чтение этого очерка «чтения Гёте не заменяет, но чтобы поддержать разговор в компании умников, может посодействовать. » Что ж, такая реакция меня вполне устраивает! Другой читатель сообщил мне, что автор драмы «Доктор Фауст», Кристофер Марло, был не только «сыном сапожника и магистром», но и резидентом британской разведки во Франции. Этого я проверить не могу, а вот одну действительную неточность хотелось бы исправить. В очерке о Фаусте я писал, что «недавно» (недавно относительно истории Фауста) был найден еще один полный перевод трагедии Гёте. «Его сделал доктор Иванов, тот самый, который лечил детей последнего российского императора. Вот внучка и сберегла.» Тут ошибка: Константин Иванов не лечил, а учил царских детей, а текст сохранился благодаря стараниям внука (а не внучки). Могу еще добавить, что в 2006 году этот текст был издан в Петербурге небольшим тиражом.
Итак, для того, чтобы «поддержать разговор в компании умников», еще один великий сюжет мировой поэзии, Дон-Жуан. Немного истории, а потом, хотя бы пунктирно, пробежимся по отражению этого сюжета в русской поэзии двадцатого века преимущественно.
Но позвольте начать с личного. Очень важно первое знакомство, особенно если это происходит в юности. Тогда впечатление от этой первой встречи остается надолго, если не навсегда.
Впервые имя Дон-Жуан я услыхал мальчишкой. Шел тогда такой трофейный фильм «Случай в пустыне». Там какие-то плохие парни хотели отнять золотые россыпи у хорошего. Но тут появился знаменитый разбойник Циско Кидд со своим, то ли другом, то ли слугой, «Санчо Пансой» одним словом. Они, конечно, отлупили плохих парней, восстановили справедливость, а то, что при этом у хорошего парня отобрали невесту так это, вообще, не в счет. Может, я что-то переврал в сюжете, это все-таки было более 60 лет назад, можно было бы и уточнить в интернете, но неохота разрушать светлый образ. Помню финал фильма (мы его смотрели неисчислимое множество раз). Циско говорит Санчо: «Ну что? Пора в путь?» И они скачут по прерии. Женщина, окликая их: «А россыпи?». И Циско, оборачиваясь: «Золото восходящего солнца дороже нам всяких россыпей!». И они скачут по прерии уже втроем. Санчо: «Она что? Едет с нами?». И Циско: «Да, она будет хорошей женой! Мы найдем ей мужа!».
Каким он был мужественным и благородным! А как он танцевал танго на полусогнутых коленях!
Так вот, знакомясь с дамами, Циско представлялся: «Дон-Жуан Амиго Чикуэлло младший». А когда дамы спрашивали: «Тот самый?», Циско отвечал: «Нет, всего лишь его скромный ученик.» — Если таков ученик, то каким же должен быть учитель! — думал я. И не я один. Одна из моих знакомых дам, недавно побывав в Севилье, возмущенно рассказывала: «Видела памятник Дон-Жуану. Совсем НЕ ПОХОЖ! Какой-то хилый мужичонка!»
А ведь, действительно, реально существовал такой сукин сын, дон Хуан Тенорио. И жил в Севилье, и был большим охотником до женского пола. Это было в 14-ом веке. Времечко было, прямо скажем, так себе. Где-то далеко, очень далеко, Иван Калита скупал подмосковные деревеньки, а в Испании шла непрерывная война с маврами, и в промежутках между выплесками этой войны благородные доны расслаблялись.
Сукиным сыном благородного дона я обозвал не из-за любви его к женщинам (это мужчину не порочит), а потому, что он был ближайшим дружком короля Педро, тоже большого специалиста по женским прелестям. И на правах королевского любимца дон Хуан не слишком утруждал себя галантностью и ухаживаниями. А ежели дама приглянулась, то слуги попросту врывались в дом и увозили прелестницу. Правда, иногда дело и до дуэлей доходило.Так и вышло в эпизоде с донной Анной, женой командора де Гонзаго. Тот был, как ни говори, все же одним из виднейших военачальников, тут увозом проблему не решить. Пришлось затеять дуэль, не очень, впрочем, рискуя: командор был сильно постарше годами. В общем, вся Севилья была в страхе, мужья прятали жен, отцы — дочерей.
А потом дон Хуан вдруг пропал. Я искренне надеюсь, что все-таки нашелся кто-то, кто прирезал прохвоста и прикопал втихую. Но страх севильских обывателей перед этим человеком был столь силен, поднять руку на любимца короля представлялось делом столь невозможным, что без сверхъестественных причин объяснить происшедшее было решительно невозможно. И родилась легенда, что это недавно убитый на дуэли командор, защищая честь жены, восстал из гроба и покарал обидчика. Даже такое представлялось более вероятным, чем какое-нибудь естественное объяснение. Впрочем, другие говорили, что дон Хуан уже давно продал душу дьяволу и, когда срок договора окончился, дьявол в лице своего полномочного представителя по Испании, Мефистофеля, забрал его к себе.
Лет через двести испанский драматург Тирсо де Молина на основании ходивших в народе легенд написал пьесу о знаменитом распутнике и его страшном конце. Пьеса пришлась по вкусу в Италии, их тогдашняя склонность ко всяческим декамеронам хорошо известна. Ну, а дальше все покатилось, как снежный ком. Мольер, Корнель, Гольдони, А.Дюма, Мериме, Байрон (я называю только самые громкие имена неисчерпаемого списка). Глюк написал музыку к балету. И, наконец, Моцарт! В России А.С Пушкин и А.К.Толстой! А Даргомыжский и Направник безуспешно пытались превзойти самого Моцарта. И что удивительно, с течением времени герой постепенно теряет свои отвратительные черты: смягчаются нравы, смягчается и характер Дон- Жуана. Да, виновен, но заслуживает снисхождения! Да, виновен, но как храбр, обаятелен и благороден!
А история сюжета продолжалась, рассыпаясь на десятки вариантов. От исторической основы остались лишь соблазнитель Жуан, донна Анна, Командор, Мефистофель и страшное мщение. Иногда даже сама тема угадывается с трудом, хотя корни находятся, несомненно, там. Вот давайте вспомним некую фривольную балладу:
«Жил граф Эльдериго с графиней Эльвирой
Под розовой крышей поместья родного,
А рядом в хибарке за ихней хавирой
Жила одинокая некто Петрова.
Графиня была словно птичка невинна,
Не знала ни грязи, ни тряпки грошовой,
А граф был свинья и большая скотина
И быстренько снюхался с этой Петровой.
Жена не жалела ни крема, ни пудры.
То брошь у нее, то иная обнова,
А граф все же бегал до этой лахудры
И все ей нашептывал: «Ух-ты, Петрова!»
Однажды с мечом подойдя к кабинету
Сказала графиня с упреком сурово:
—Креста на тебе, на мучителе, нету!
Сиди и не бегай до этой Петровой!
Но граф был как будто в чаду алкогольном
А проще сказать, был под мухой слоновой.
Он трахнул графиню башкой по паркету,
А после обратно пошел до Петровой.
Графини прекрасное, дивное тело
Лежало в крови на дорожке ковровой,
А губы шептали бессильно и гневно:
—Ну ладно, попомнишь мне это, Петрова!
Ее схоронили красиво и пышно.
Граф пролил слезу на скамейке дерновой.
Весь день его не было видно и слышно,
А ночью обратно потопал к Петровой.
Но ночью графиня восстала из гроба,
Тяжелою крышкой, мореной, дубовой
Она таки треснула этого жлоба,
А после заехала этой Петровой.
Вот так богачи развлекались и жили.
Теперь того нет и не будет такого.
Давно похоронены в братской могиле
И граф, и графиня, и эта Петрова.»
Баллада приписывается Александру Галичу, что трудно подтвердить. Но это уже двадцатый век, век насмешник. А в начале века все еще было довольно серьезно.
Я не знаю, кто первым придумал, что мстителем явился не сам командор во плоти, а его статуя. Но это было гениальное изобретение! Помните, в «Каменном госте» Пушкина Гуан нахально пригласил статую покойника на ужин:
«—Я, командор, прошу тебя прийти
К твоей вдове, где завтра буду я, И стать на стороже в дверях.
Конечно, все это кончилось плохо:
«—Пусти! Пусти мне руку!
Ух, как страшно! Но стараниями поэтов Дон-Жуан рождается опять, и опять уже в другое время, в других обстоятельствах, обладая некоторыми новыми чертами, но только для того, чтобы снова подвергнуться наказанию.
Вот как воспринимал эту историю Александр Блок, только не спрашивайте меня, почему к месту встречи командор приехал на такси. И еще, у меня такое чувство, что Блок больше сочувствует командору как защитнику любви, чем бедному Жуану, а кроме того, как я догадываюсь, у него Жуан умер от страха, приняв бой часов за шаги Командора. Но поэты, они ведь, известное дело, словечка в простоте не скажут. «В каждой строчке только точки, догадайся, мол, сама. ». Ну что же, так даже интереснее. Но давайте вспомним А. Блока:
«Тяжкий плотный занавес у входа.
За ночным окном туман.
Что теперь твоя постылая свобода,
Страх познавший Дон-Жуан.
. Чьи черты жестокие застыли,
В зеркалах отражены?
Анна, Анна, сладко ль спать в могиле?
Сладко ль видеть неземные сны?
Жизнь пуста, безумна и бездонна!
Выходи на битву, старый рок!
И в ответ - победно и влюбленно
В снежной мгле поет рожок.
Пролетает, брызнув в ночь огнями,
Черный, тихий, как сова, мотор,
Настежь дверь. Из непомерной стужи
Словно хриплый бой ночных часов.
Бой часов:«Ты звал меня на ужин?
Я пришел. А ты готов. »
. В час рассвета холодно и странно.
В час рассвета - ночь мутна.
Дева света! Где ты, донна Анна?
А потом? Изменения героя продолжаются и продолжаются: Вот как у Н. Гумилева (сонет «Дон-Жуан»):
«Моя мечта надменна и проста: Схватить весло, поставить ногу в стремя И обмануть медлительное время, Всегда лобзая новые уста.
И лишь когда средь оргии победной Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный, Испуганный в тиши своих путей, Я вспоминаю, что, ненужный атом, Я не имел от женщины детей И никогда не звал мужчину братом.»
Вот, «лобзая новые уста», мы, вместе с Жуаном, вроде как бунтуем против времени, но уже начинаем раскаиваться. И даже начинаем тяготиться собственной бесполезностью, ролью «ненужного атома».
А у Феликса Кривина Дон-Жуан - вообще невольник любви:
«И победы - совсем не победы,
и блестящие латы твои
ни к чему тебе, рыцарь бедный,
Дон-Жуан, дон-кихот любви…»
Но. Двадцатому веку часто серьезность не свойственна. Я помню стихи. Не помню автора, но вот несколько строк :
Я Дон-Жуан, мне били морду столько раз
Мужья рогатые, свирепые, большие,
Но я любил, любил лишь только вас. и т.д..
Это, по-моему, уже слишком. В любом деле главное - это соблюсти меру. Как раз удивительным чувством меры отличается цикл стихов Давида Самойлова, посвященных Дон-Жуану. Размеры журнальной статьи ограничены, а сама тема безгранична. И все же без стихов Самойлова нам не обойтись. На мой взгляд, это лучшее, что было написано в советской поэзии о Дон-Жуане.
Кстати, о написании имени. Если мы говорим о конкретном человеке, то правильнее было бы писать дон Жуан. Но в нашей поэзии утвердилось написание Дон-Жуан, а это уже, скорее, имя нарицательное.
Вот в сокращенном виде несколько сцен из пьесы Д. Самойлова «Конец Дон-Жуана» с подзаголовком «Комедия, не имеющая самостоятельного значения».
Бедная комната в захудалом трактире. Дон-Жуан в ночной рубашке роется в портфеле . (Не знаю, был ли у настоящего Дон-Жуана портфель, но у этого был, и вот он в нем роется):
« —Едрена мать!» (Извините, но так в тексте. И это, невзирая на чувство меры!)
Загнал штаны, отдал еврею
Испанский плащ и тело грею
Одной рубахой. Нет крюка,
Ножа, веревки, яду в чашке,
А только письма да бумажки
Влюбленных дев, развратниц, скряг.
«Гляди в окно - увидишь знак:
«Клянусь любить вас вечно!»
Готов дать тыщу отступного»,
Со шпагой у Фуэнте Нова
там смерть меня ждала,
Но легкомысленна была,
Мне изменяя для другого.
Вытряхивает портфель
...Пятак, пистоль, флорин , туман.
Входит кабатчик
Вас некий спрашивал вельможа.
—Кто он? Впустить его!
Появляется Мефистофель.
Вы пышны, как архиерей!
—Сеньор, оставьте эти шутки,
Я черт и шутка мне мила!
Ну, как идут у вас дела?
—Все хорошо, пусты карманы,
Как мой желудок. А живот
Вдова святая, донна Анна?
—Она закрыла мне кредит.
—Будь нищ, угодник говорит.
Ступайте, милый, в францисканцы!
—Шутка ж мне мила,
А, впрочем, сядем у стола
И к делу: мне нужны испанцы,
А вам богатая вдова.
—Клянусь душой! Вы голова!
—Так по рукам? Вдова в Одессе.
Спешите, поезд ровно в десять.
Сцена вторая.
Дон -Жуан, развалившись на кушетке:
— Мне скучен этот анекдот.
Вот я богат и сыт, но так-ли
Дышалось мне? Как будто в пакле
И грудь, и глотка и живот.
. Но к дьяволу! Как прежде Дант-
Я в ад сойду. Явись Вергилий!
Пусть плачут на моей могиле,
Это произносит появляющийся из воздуха в одежде еврея Мефистофель.
О, черт, вы очень постарели.
. Я должен прямо вам сказать,
Что вами злостно был проведен!
Ведь баба, в бок ей сто обеден,
Глупа, толста, грязна, НЕЖНА!
Я был свободен, хоть и беден!
—Оставим эти пустяки.
Пора пришла, и я за вами
Пришел, как говориться в драме.
Не вздумайте идти в штыки!
Пора, пора - рога трубят!
—Хоть к черту в зубы!
Исчезают.
В пьесе Н. Гумилева «Дон-Жуан в Египте» наш герой тоже отправляется в ад после встречи со статуей командора:
«. Но что же делалось с тех пор,
Как я смеялся с донной Анной
И грозный мертвый командор
Мне руку сжал с улыбкой странной?
Да! Мы слетели в глубину,
Как две подстреленные птицы,
И я увидел сатану
Сквозь обагренные зарницы. »
То, что Жуан у Гумилева выбирается на свет божий в Египте где-то вблизи какой-то пирамиды, не случайно. Может быть, пирамиды украшали или, наоборот, запечатывали входы в подземный мир. Должны же эти сооружения иметь хоть какой-нибудь смысл!
А вот как из этой ситуации Дон-Жуан выкручивается у Д.Самойлова:
Сцена суда у Вельзевула.
Не знаю почему, но Вельзевул мне обязательно представляется с трубкой и в усах.
—Любил ли Пастернака?
—Любил , и очень, но однако.
—Без оправданий. Есть грехи!
Как формалиста, в вечный пламень!
Жуана уводят.
Не знаю, как течет время в аду и сколько его утекло со времени последней беседы, но.
Вбегает запыхавшийся черт.
—Беда! Беда! Жуан в аду
Дебош устроил. Сел в жаровню -
«Не так, кричит, поставьте ровно,
Побольше дров, не то уйду!».
… «Шпана, кричит, сажайте вилы
Вот в этот бок. Когда любила
Меня мадам де Попури,
Мне было жарче, черт возьми!»
Влюбил окрестных дев и дам.
—Довольно, хватит! Где Жуан?
—Я здесь, кто звал меня?
Дошли такого рода слухи,
Что шлюхи все и потаскухи
Тобой соблазнены. И раз
Ты не сумел в аду с почетом
Себя вести и по расчетам
Истратил двести кубов дров,
Пошел на землю! Будь здоров.
. —Эй, черти! Дать штаны с лампасом!
Где плащ, где шпага? Пистолет?
Где шляпа? Где ботфорты? Нет,
Не те, а эти! По рассказам
Я вот как должен быть одет!
Готово, в путь пора. Сеньоры,
Я вновь иду к вам. Где мужья,
Дуэньи, тетки? Вот моя
Со мною шпага. Вновь укоры,
Моленья страстные, глаза,
Обманы и монеты за
Уменье лгать. Теперь нескоро
Увидимся мы, господа.
Прощайте, может навсегда!”
Несколько слов о поэте Давиде Самойлове (1920-1990). Начал писать еще до войны, окончил ИФЛИ, добровольцем ушел на фронт. Тяжелое ранение, пять месяцев в госпиталях, потом опять фронт. Друг Павла Когана, Михаила Кульчицкого, Бориса Слуцкого, Юрия Левитанского ( «Скажи мне, кто твой друг. »). Только в 1958 г. выходит его первая книга стихов. Поэт негромкий, всегда чуравшийся всевозможных литературных тусовок, но, несомненно, МАСТЕР. «Конец Дон-Жуана» был написан, когда автору было 18 лет, отсюда и некая залихватскость, но чего не напишешь, когда тебе восемнадцать.
А Дон-Жуану в этой комедии не больше двадцати пяти. Это законченный прохвост, альфонс, «кот», презирающий женщин, но почему-то очень симпатичный. Эдакий Остап Бендер, которого мы тоже любили, хотя вряд ли кто-нибудь посоветует «делать жизнь» с товарища Бендера.
Но вот через 40 лет Самойлов снова обращается к образу дон Жуана. Это «Старый Дон-Жуан». Он счастливо в свое время избежал встречи с командором, но эта встреча все-таки состоялась. Обратите внимание, если первая пьеса предназначена для разыгрывания на сцене или чтения в лицах, то «Старый Дон-Жуан» - пьеса, предназначенная для чтения одним человеком. Это с удивительным мастерством достигается включением всех ремарок непосредственно в ткань стиха. Впрочем, читайте сами.
Итак, где мы застали молодого Жуана при первой встрече? Вот именно, «бедная комната в захудалом трактире»:
«Д о н – Ж у а н: Чума! Холера!
К а т а л и н а:(Входит.)
Что вам, кабальеро?
Д о н - Ж у а н: Не знает – что мне!
Подойди, чума, холера!
Раз на дню о хвором вспомни,
Погляди, как он страдает!
К а т а л и н а:
Ну вас, старый кабальеро.
(Каталина убегает)
Д о н - Ж у а н: Постой. Сбежала,
Внучка Евы, род злодейский,
Чтобы юного нахала
Ублажать в углу лакейской.
. Зеркало! Ну что за рожа!
Кудрей словно кот наплакал.
Нет зубов. Обвисла кожа.
(Зеркало роняет на пол.)
Вовремя уйти со сцены
Не желаем, не умеем.
Все Венеры и Елены
Изменяют нам с лакеем.
Видимость важнее сути,
Ибо нет другой приманки
Для великосветской суки
И для нищей оборванки.
Старость хуже, чем увечье.
Довело меня до точки
Существа и оболочки.
. Неужели так, без спора,
Кончилась моя карьера.
(Входит Череп Командора.)
Вот так! Не командор, не дух, не статуя а ЧЕРЕП.
Ч е р е п: Здравствуй, кабальеро!
Сорок лет в песке и прахе
Я валялся в бездорожье.
Д о н – Ж у а н (отпрянув в страхе):
Матерь божья! Матерь божья!
Ч е р е п: Помнишь Анну?
Д о н - Ж у а н: Какая Анна?
Ах, не та ли из Толедо?
Ах, не та ли из Гренады?
Или та, что постоянно
. Что-то там с ее супругом
Не о том ли ты с намеком?
Череп, я к твоим услугам.
Ч е р е п: Я не за расплатой.
Судит пусть тебя предвечный.
Расплатился ты утратой
Юности своей беспечной.
Старый череп Командора,
Я пришел злорадства ради,
Ибо скоро, очень скоро,
Ляжем мы в одной ограде;
Ибо скоро, очень скоро,
Ляжем рано средь тумана –
Старый череп Командора,
Старый череп Дон-Жуана.
. Д о н – Ж у а н: Я жизни тленной
Отдал все. И сей блаженный
Сон мне будет легче пуху.
Ни о чем жалеть не стоит,
Ни о чем не стоит помнить.
Ч е р е п: Крот могилу роет.
Собирайся. Скоро полночь.
Д о н - Ж у а н: Я все растратил,
Что дано мне было богом.
А теперь пойдем, приятель,
Ляжем в логове убогом.
И не будем медлить боле.
Но скажи мне, Череп, что там –
За углом, за поворотом,
Ч е р е п: Что там?
Тьма без времени и воли. ”
Вот так! Мрачновато. Но давайте подсчитаем: 18+40=58, то есть автору, когда был написан «Старый Дон-Жуан», было пятьдесят восемь лет. Это старость? Мои сверстники легко согласятся со следующим утверждением, а те, кто помоложе, пусть просто поверят человеку, которому гораздо больше, чем 58: 60 - это далеко не старость, жить прекрасно можно и после шестидесяти! «Старый Дон-Жуан» - это не старость, это боязнь старости.
А вот когда старость действительно приходит. После смерти Д.Самойлова в его бумагах найдены наброски еще одного Дон-Жуана:
«По Кастилии суровой
Едет юный Дон-Жуан,
Полон счастья и надежды
И влюбляется во всех.
В сеньориту молодую,
И в служанку разбитную,
И в крестьянку полевую,
А влюбляться — разве грех?
Он совсем не соблазнитель,
Просто юный человек.
В этом мире пребывать
Уходить, не возвращаться,
Целовать и забывать.
Едет он, отмечен Богом
И на пекло обречен,
И легендами оболган,
И любимыми прощен.»
«И любимыми прощен!» - вот, что важно. Те, кого мы любили, уже давно нас простили. А тех, кто не простил, уже давно простили мы за то, что они не простили нас. А Дон-Жуан - это сегодня просто символ вечной молодости.
А в заключение позвольте представить: физик, художник, поэт - Игорь Жук, живет в Украине, стихи пишет по-русски, по-украински и по-польски. Стихотворение называется «Молитва Дон-Жуана». Вот каким трепетно нежным, оказывается, может быть Жуан! Совершив полный круг превращений, Дон-Жуан снова полон благородства:
«Две дороги, два края обрыва,
два встречных крыла -
Что же нас повело
за черту безопасного круга?
Грешен, Господи, есмь,
а она так чиста и светла! -
И молитва грешна моя:
Отче наш, дай нам друг друга!
Да не тронет ее
все, что кровь отравило мою,
Упаси ее Боже и знать
то, что дал мне судьбою,
И другой не спеши
отдавать ее место в раю;
Ты же знаешь, мне есть
еще чем расплатиться с тобою.
. Дай мне самую тяжкую казнь
Чтобы после нее даже ад
показался мне раем,
Но позволь нам прожить эту жизнь,
как касание рук,
И не встретиться больше за тем
Вот стою на коленях,
и жжет мои пальцы свеча.
Я гордыню смирил,
а ведь с этим всегда было туго.
Дьявол во поле воет
и Ангел стоит у плеча,
И колеблется пламя от слов:
Боже, дай нам друг друга!»
А «вечные литературные сюжеты». Они вечные, потому что великие, или великие потому что вечные? А я скажу, уж ежели меня занесло в такие философические выси, что некоторые из таких сюжетов великие, потому что они вечно изменяются!
Что ж! Подождем, какого Дон-Жуана подарит нам русская поэзия в ближайшее время:
«Все тот же ль он иль усмирился? Иль корчит также чудака? Скажите: чем он возвратится? Что нам представит он пока? Чем ныне явится? Мельмотом, Космополитом, патриотом, Гарольдом, квакером, ханжой, Иль маской щегольнет иной. »