Игорь Караулов. ГОРОД С НЕВЕРНОЙ ДУШОЙ

Я жду и жду: Господь меня раскроет, как форточку в конторской духоте, как заспанную книгу, столько лет служившую подставкой для бегоний; пробьет, как брешь в задристанном невольниками трюме.

Спускайтесь вниз, цинготная шпана, по сосенке отобранная с бору, рябой фасолью сыпьтесь по канатам - мою пробоину попробуйте заткнуть мешками, досками, друг другом!

Я так хочу, чтоб Он меня раскрыл своим шершавым устричным ножом. Одной забавы ради? Пусть – забавы…

Поколение дворников и сторожей До отвала наелось своих миражей, Отмело, отплясало, отпело. А мы – поколенье ежей и ужей, Мы любим конкретное дело.

Изготовить товар, заработать деньжат, Одарить леденцами ежат и ужат И с женой позабавиться плотью. И пальцы с похмелья у нас не дрожат – Сжимаются твердой щепотью.

В нас – муштра цеховая и мужество каст. Упоительно знать, что никто не подаст, И приветствовать небо скупое. Меж веком и веком сереющий наст Не хрустнет под нашей стопою.

Что ж, дивись, приживальщик прокуренных нор, Как ловка моя вилка и нож мой остер, Как, припомнив былую породу, В бокале, и в венах, и в ванне – на спор! – Портвейн превращается в воду.

Мне стыдно быть душевно-небольным, ведь творчество душевно-небольного истает и развеется как дым, когда проступит голая основа.

Тогда безумец будет площадей не голубем, а вольной стрекозою. Тогда и нищий будет Амадей, ликующий в воскресшем мезозое.

Чем расстелиться мне под их стопой: листвой осенней? шубою собольей? Как устоять мне перед их слепой фемидой притворившейся свободой?

Мне чудилось, что можно быть смешным, рассеянным и щуриться волшебно. Но я рожден душевно-небольным, а становлюсь больным, но не душевно.

К небу уходят растения, Мимо ветвей наугад Рыба плывет нототения, Очи-тарелки горят.

В ней – осененные шпилями Улицы, полные льда. В ней черепичными килями Кверху – кемарят суда.

В ней дорогие покойники Бритвенной пены свежей И берегут подоконники Клинопись меж этажей.

В ней – поцелуев недодано И недодарена брошь. В ней уживается мода на Брюки-бананы и клеш.

Так уплывает Ниневия – Город с неверной душой, И остаюся на древе я, Выплюнут рыбой большой.

Левантийский кораблик летит по волне, Пляшет солнце, как пробка в душистом вине, Загорелые смотрятся турки, Как из глины гончарной фигурки.

Мимо Кипра и Крита – вперед и вперед, Ибо ветер восточный, как женщина, врет: Опахалом махнет и изменит, А купцы свое времечко ценят.

Но навар не упущен и выдержан срок: Вот и берега виден слоеный пирог, Чешет кормчий косматое пузо И по курсу белеет Рагуза.

Золотые славянки блестят серебром, А хромые телеги спешат за добром: Благовония, сабли и ткани, И гашиш привезли мусульмане.

Опустевший кораблик уныл и угрюм, Левантийские крысы покинули трюм, И беременны черной чумою Крепостные подвалы у моря.

Офелия в могильщики ушла. Не женское занятие, не спорю. Топиться проще: в пруд – и все дела, И смерть быстра, как сплетня в Эльсиноре.

А тут – лопата каторжно тяжка И тошно от усталости и боли, Но постепенно свыкнется рука, Ороговеют рваные мозоли.

И можно будет челюсти разжать И напевать под звук пастушьей дудки: «Все сорок тысяч – будете лежать Вот тут, рядком – до ангельской побудки!»

И, череп очищая от комков Бесплодной и прилипчивой морены, Промолвить: «Гамлет? Вот ты стал каков! Не то чтоб бедный – так… обыкновенный».

Другим – любовь до гробовой доски, На праздники – бессмысленные цацки, А ей – четыре слова: «Мужики – Козлы и пидоры». Как это есть по-датски?

Much Madness is divinest Sense E. Dickinson

Сошедший с ума не заметит, с чего сошел: Ступенькой, казалось бы, меньше, ступенькой больше. Он только локтями чувствует произвол, Когда надевают фрак, надевают пончо.

Сошедший с ума не узнает своих родных: Они ему, верные, кажутся неродными. В глазах его масло, а им остается жмых; Спросили про день, а он называет имя.

От комнаты к комнате – всё потолок белей, На каждый порог помогают ему взобраться Живые и теплые призраки королей, Пронзительных теноров, искренних святотатцев.

Сошедший с ума обретает свой новый ум – Фиалковый, розовый, ирисный, ноготковый, Блестит им в улыбке, как золотом толстосум, И к людям выходит с прибитой ко лбу подковой.

За ним медицинскую карту несет жена И тащится осень нищенкой городскою. Он чертит сады, как хитрые письмена, И Брейгель Цветочный играет его рукою.

Всё это, наверно, лишнее, это зря, Но я не могу – меня обложили данью Соблазн сумасшествия, сумерки ноября, Хмельной Петербург и вокзальных котов рыданья.

Ко мне приблудилась бродяжка-музыка, Когда я к дому кошелки нес – Простая, как воровская «Мурка», И верная, как шелудивый пес. Ускорив шаг, огибая здания, Кивнув соседскому костылю, Я не отвяжусь от нее – от знания, Что я до сих пор тебя люблю.

Ты можешь родить второго, третьего Ребенка, удвоиться в толщине, Морщинки свои поменять на трещины – Провалы в памяти обо мне. Ты можешь клясться – рукой к Писанию – Что ты не родня моему ребру, Уехать в Израиль – да хоть в Танзанию, Но я все равно тебя люблю.

Не крепче – тоньше. Острее лезвия, Апрельских вкрадчивее лучей, Живого голоса бесполезнее И терпеливее кирпичей. Другие лечатся лёвенброями, Шагают кумами королю. Другие – дачи себе построили, А я до сих пор тебя люблю.

Бреду маньяком с улыбкой дикою За тенью, что вдалеке рябит. Не озирайся же, Эвридика, Мы ведь еще не пришли в Аид. Все лето пела стрекозка-смертница, С понтом – не слышала приговор. Иголка скачет, пластинка вертится И я до сих пор – до сих пор – до сих пор…

Убери скальпель, жизнь. Смерть, заноси своё: неподъемный рояль, каторжное фоно. Грузчики ее бородаты, грузчики ее хороши: едят купаты и беляши.

Молодые женщины старательно играют, как будто перебирают рис, вычесывают шерсть. Молодые женщины, едущие в метро пахнут лекарством, очередью в собес, ампутацией черных ног. Что-то у них в глазах, что-то такое есть. Я бы с такой не смог.

Смерть является в новое жильё в великолепии разных слуг. Ее настройщики, ее форейторы, плиточники, циклевщики, врали, говоруны. Говорят, Варваре нос оторвали, вместо носа у нее казенная игла. Убери свой скальпель, жизнь-коротышка, ты уже отрезала, что могла.

Об авторе: ИГОРЬ КАРАУЛОВ

Родился в Москве. Окончил географический факультет МГУ. Публиковался в альманахе «Белый ворон», журналах «Знамя», «Новый мир», «Волга», «Арион», «Новый берег», «ШО», «Воздух», «Критическая масса» и др. Автор трёх поэтических книг. Лауреат Григорьевской поэтической премии (2011 г.). скачать dle 12.1