СпецпроектыЯнагихара, Зонтаг и Памук: 11 важных книг года

В новом выпуске спецпроекта «Книжный клуб» мы попросили журналистку Анну Наринскую рассказать об 11 лучших произведениях 2016 года. Съемки прошли во флагманском бутике Nespresso на Большой Дмитровке, 13.

Наринская

Специальный корреспондент ИД Коммерсантъ

Выбор лучших книг — хоть года, хоть столетия, хоть собственного книжного шкафа — дело исключительно личное. Да, некоторая информированность и общие знания требуются, но — более всего — это выбор сердца и заполнение пустот. Лучшие книги, появившиеся (написанные, переведенные) за год, — это всегда те, которые восполняют нехватку, те, без которых было хуже, чем стало с ними. Ниже предлагается список, составленный именно по такому принципу. Поэтому здесь книги расположены в порядке не алфавитности, а незаменимости. От той книжки, без которой совсем никак, — к той, без которой все-таки можно.

Всеволод Петров. «Турдейская Манон Леско»

Шедевр, написанный в 1946 году и спрятанный автором в стол, как он сам считал, навечно. Потом, в начале 2000-х, промелькнувший в одном из толстых журналов и вот сейчас наконец изданный вместе с воспоминаниями автора — искусствоведа по профессии — о встречах с Николаем Пуниным, Михаилом Кузминым, Даниилом Хармсом. Это очень точные, глубокие, теплые без сюсюканья воспоминания, но повесть превосходит все эти эпитеты. Она написана так, как будто в России не было ни тяжеловесного советского писательства, ни забубенного, все разметающего авангарда. Как будто победил какой-то идеальный акмеизм.

Действие происходит в военно-санитарном эшелоне во время войны — Второй мировой, на которой воевал автор, но в то же время войны вообще. В некотором смысле той затяжной войны, которой является жизнь. Текст Петрова действует вне смычки со временем, которое он описывает. Рассказывая об одиноком интеллигенте, запертом в вагоне с советской «толпой», автор умудряется говорить не про противостояние советского и несоветского, а про вечную оппозицию «я и другие». Это текст про необходимость — несмотря на это разделение — прикосновения к другому человеку. И про убийственность такого прикосновения.

Всеволод Петров. Турдейская Манон Леско. Воспоминания. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016

Чеслав Милош. «Легенды современности: Оккупационные эссе»

Эссе на литературные темы и письма о литературе, которые Чеслав Милош писал в 1942 году в оккупированной Варшаве. На вопрос, почему в такое время он занимался литературоведческими вопросами, Милош впоследствии отвечал с хладнокровной откровенностью: «Это была операция аутотерапии согласно следующему рецепту: если все в тебе — дрожь, ненависть и отчаянье, пиши предложения взвешенные, совершенно спокойные, превратись в бестелесное создание, рассматривающее себя телесного и текущие события с огромного расстояния».

Что дают такие упражнения? Вещь, возможно самую важную в наших отношениях с действительностью. Если мы видим, что вокруг происходят несправедливости и преступления, прекратить которые не в нашей власти, единственное, что мы можем, — это занять позицию, которая даст нам возможность выдержать столкновение с реальностью, не погибнуть, но и не потерять себя. Как мы можем выработать такую позицию? Критически взглянув в важные тексты прошлого и применив их к себе и к тому, что нас окружает, говорит Милош. Это непростое упражнение, и «Легенды современности» можно считать мастер-классом, который дает Милош. Вернее, его показательным выступлением. Потому что надежды самим научиться так, как он, нет.

Чеслав Милош. Легенды современности: Оккупационные эссе. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016

Сьюзен Зонтаг «Болезнь как метафора»

Один из самых знаменитых, читаемых и насущно нужных текстов Зонтаг (в этом издании она именуется Сонтаг, но поддерживать такую транслитерацию ее фамилии все-таки невозможно).

Она написала его в 1978-м, когда у нее диагностировали рак груди и назначили курс химиотерапии. В самом эссе о болезни автора нет ни слова. Только десять лет спустя, когда Америку охватила эпидемия ужаса перед СПИДом и Зонтаг решила продолжить свое исследование (эссе о СПИДе здесь тоже имеется), она рассказала, почему решила изучить «образ» рака, а не рассказать очередную историю от первого лица.

«Мне представляется, что повествование менее полезно, чем идея», — пишет Зонтаг. На поле жизни и смерти, на котором она здесь находится, идея уж точно важнее повествования. Потому что только очищенная от метафор и прямо высказанная мысль дает возможность без страха взглянуть в глаза чудовищ.

Мистифицирование рака (а до него — туберкулеза), разговор о нем как о каре приводит к тому, что эта болезнь оказывается сращенной с устоявшимся образом, который легко задействовать в манипуляции. Раком называют все самое худшее, что только может случиться на свете (например, Гитлер считал «раком общества» евреев, а Троцкий — сталинизм). В итоге больной человек становится носителем этого самого ужасного, отвратительного и, соответственно, стыдного, то есть стигматизируется.

Текст Зонтаг — это чуть ли не первый шаг к тому, чтобы сами слова, обозначающие заболевание, очистились от роковых призвуков. И тогда заболевший наконец увидит не пугающее и деморализующее проклятие, а просто недуг, который надо лечить. К сожалению, нельзя сказать, что с тех пор, как этот текст был написан, таких шагов было сделано достаточно.

Сьюзен Сонтаг. Болезнь как метафора. М.: Ad Marginem — МСИ "Гараж", 2016. Пер. М. Дадяна, А. Соколинской