Машина для жизни: дом, из которого выросла Каменная Горка
Ничего подобного мир еще не видел. Огромный бетонный колосс на мощных ногах-опорах выглядел словно доисторическое чудовище, волей писателя-фантаста заброшенное на окраину ничего не подозревавшего города. Создатель сравнивал его с океанским лайнером, а на деле это была математически выверенная машина для жизни, 17-этажный механизм, одушевленный тысячами обитателей внутри. Это эпохальное здание стало не только иконой целого архитектурного стиля, но и во многом на десятилетия вперед определило все развитие послевоенного градостроительства, плоды которого до сих пор пожинают и миллионы белорусов. Журналисты Onliner.by при содействии xistore.by побывали внутри жилого дома, который ненавидят и которым восхищаются, осмотрели его удивительные квартиры и решили, что где-то здесь родилась Каменная Горка.
В 1860-е годы французского садовника Жозефа Монье одолевала непростая задача. По долгу службы ему приходилось высаживать растения в кадки, но некоторые из них безжалостно ломали своими корнями неустойчивые глиняные, деревянные и даже бетонные конструкции. Подобным поведением особенно отличались пальмы. Неутомимый Монье потратил несколько лет на изобретение суперкадки, способной выстоять перед натиском тропической флоры, пока однажды совершенно случайно не вставил металлическую бочку в каркас из проволоки. Для пущей красоты садовник обмазал этот каркас слоем цемента, и результат превзошел все ожидания французского Кулибина. В 1867 году он представил свою находку на всемирной выставке в Париже. Так планета узнала о железобетоне.
За следующие десятилетия материал прочно вошел в практику архитекторов и строителей, но был у него и особенно преданный поклонник. Его звали Шарль-Эдуар Жаннере, но в историю XX века он вошел под псевдонимом Ле Корбюзье.
Первая мировая война, или Великая война (как ее называли современники), стала концом старого мира. Десятки миллионов жертв, гибель целых империй, рождение на их обломках новых стран и политических строев навсегда изменили облик планеты. Парадоксально, но раскрепощенное случившейся трагедией человечество стало больше экспериментировать, искать новое в изменившемся мире и свое место в нем. Особенно ярко эти экзистенциальные опыты проявились в творчестве, в том числе и в архитектуре.
В 1925 году на очередной парижской международной выставке современных декоративных и промышленных искусств был представлен объект, изрядно фраппировавший неподготовленную публику и организаторов мероприятия. Он представлял собой небольшой белоснежный павильон с панорамным остеклением, внутри полностью обставленный мебелью промышленного производства. Создали инсталляцию, получившую название «Эспри Нуво» («Новый дух»), Ле Корбюзье и его соратник Амедэ Озанфан, а представляла она собой по сути первую вещественную декларацию их к тому времени вполне сложившихся теоретических разработок — экспериментальную двухуровневую жилую ячейку многоквартирного дома.
Корбюзье считал, что новое время, наступившее после окончания Великой войны, требует свежих подходов к градостроительству. Будущее и человек, рожденный в страданиях мирового конфликта, декларировал Корбюзье и его соратники, нуждаются в принципиальном улучшении своего быта. Этого авторы планировали добиться с помощью создания градостроительных образований принципиально иного масштаба. На место объявленного анахронизмом замкнутого квартала должна была прийти свободная планировка, при которой прихотливо расставленные на участке высотные здания разделялись бы зелеными зонами и связывались бы скоростными магистралями.
Внутри представленного на выставке павильона «Эспри Нуво» находился разработанный Корбюзье макет «Плана Вуазен». Архитектор предлагал просто снести 240 гектаров старой парижской застройки к северу от Сены, а вместо нее возвести восемнадцать одинаковых небоскребов-крестов, каждый высотой в 60 этажей. Они заняли бы всего 5% осваиваемой территории, но обеспечили бы современным комфортным жильем куда большее количество людей, чем прежде проживало на данной площади. Оставшееся пространство должны были занять парки, автомобильные дороги и пешеходные зоны.
Сознательная провокация удалась: зрители, не видевшие прежде ничего подобного, были шокированы, критики-консерваторы негодовали, представители творческого авангарда сделали Корбюзье своим кумиром, а для нас с вами, да и для большинства других жителей постсоциалистического пространства, «План Вуазен» до сих пор составляет неотъемлемую часть повседневной жизни. В модном, непонятном, вызывающем павильоне «Эспри Нуво» в 1925 году был представлен первый жилой район современного типа.
Корбюзье полагал, что предложенный им новый стандарт жизни позволит расселить переуплотненные бедные рабочие кварталы, зачастую и в XX веке лишенные многих благ цивилизации. Использование железобетона позволяло реализовать проект на практике, более того, значительно удешевить его.
Это был манифест Корбюзье, сформулированный им еще в межвоенные годы. Идею «Плана Вуазен» он развил в своем следующем концепте Ville Radieuse — «Лучезарного города» 1935 года. Стандартизация и индустриализация жилья, создание принципиально иной общности людей, объединенных новым бытом, который также должен стать частью единого механизма, жилого дома, — вот базовые принципы Корбюзье, на которые его вдохновил в том числе и опыт советского архитектурного авангарда с его «домами-коммунами».
Впрочем, архитектор намного опередил свое время. На рубеже 1920—30-х годов он был успешным практиком, работая в том числе и в СССР, но к середине десятилетия Европе, стремительно двигавшейся к очередному масштабному конфликту, стало не до его теоретических разработок. Однако именно Вторая мировая стала тем стимулом, который позволил в конце концов их реализовать.
К 1945 году о возмутителе архитектурного спокойствия, казалось бы, прочно позабыли, но 58-летний Корбюзье не думал сдаваться. Европа, и Франция в том числе, лежала в руинах, и на этом фоне идеи массового производства дешевого жилья приобретали особую актуальность. Для начала Корбюзье разработал для парижского министерства реконструкции и урбанизма планы восстановления в соответствии со своими принципами двух небольших городов — Ла-Рошель и Сен-Дье. Их отвергли, но архитектор был настойчив. В конце концов ему удалось договориться о финансировании правительством одного экспериментального объекта — жилого дома в Марселе, который должен был на практике продемонстрировать преимущества и недостатки концепции Корбюзье.
В этом здании, получившем два названия — Unité d’Habitation («Жилая единица») и Cité Radieuse («Лучезарный город»), — Корбюзье в крупной форме реализовал сформулированные им еще в 1920-е годы «Пять отправных точек архитектуры». Во-первых, идеальное здание, с точки зрения этого новатора, должно быть установлено на столбы-опоры, формирующие его несущий каркас. Это позволяет освободить место под домом для устройства парковки или сада для его жильцов. Во-вторых, каркасная схема без несущих стен дает возможность организовать внутри свободную планировку, а снаружи (и это в-третьих) свободный фасад. Наружные стены могут быть любой формы и выполнены из любого материала. В-четвертых, каркасная конструкция позволяет реализовать ленточные окна, протянувшиеся на всю длину фасада здания. Наконец, в-пятых, крыша должна быть плоской, а оттого эксплуатируемой.
Корбюзье, получивший от французского правительства карт-бланш, не только во всей красе продемонстрировал городу и миру все пять отправных точек своей архитектуры, но и осуществил множество иных новаций, давным-давно теоретически им сформулированных, но остававшихся на бумаге.
В 1952 году после пятилетнего строительства 17-этажное здание на марсельском бульваре Мишле наконец-то было сдано в эксплуатацию. Это действительно было нечто невиданное ранее. Бетонный каркас, установленный (естественно!) на массивные ноги-опоры, был, как стеллаж бутылками, заполнен модулями двухэтажных квартир-дуплексов. В плане они напоминают букву «Г» и состоят из двухсветной (на оба этажа) гостиной, выходящей на лоджию с солнцезащитным козырьком, и низкой части со спальнями, проходящей через все здание до маленького балкона на противоположном фасаде дома.