Мёртвая голова (Алексей Дидуров)

Земной сосуд давно ополовинив, Я коротал в спортзале вечера: Трёхчлен «Алёхин — Жердев — Ельчанинов»— Дружбаны, дзюдоисты-тренерà, Наперсники поры моей давнишней, Взяв верхние в дзюдо и «до» и «ре», Предпочитали с дальней эконишей Играть в футбол — с орлами кабаре. И мы вечор сшибались на татами  И мягкими и твёрдыми местами, У тех и тех ворот ложась костьми: Блестящий Степанцов, Филатов страстный, Зубастый Алексеев и масластый «Карузо» Селиванов, so and me. Зачем спортсменам рвать пупки с богемой — Их дело. Мы же вечно пред проблемой: Как и парить, и встать, чтоб не снесли? Вот и вожу собратьев на татами, Чтоб нас спецы, как яйца, покатали По матушке под именем Земли. А наломавшись этим спецфутболом, Мы в сауне все вместе в виде голом, Электросамовар включивши в сеть, Начнём, бывало, литполитучёбу — Мыть кости Горбачёву, Лигачёву, Стихи свои читать и песни петь. В тех праздниках Спортсмена и Поэта  За нас подчас играл герой сюжета, Какому эти отданы листы. Закон сюжета требует портрета — Ну что ж: пригож, черты лица просты, Чуть женственны, к тому же длинный волос  И детский, пионерски чистый голос  Церковной иль греховной высоты. Но — нрав бычка: внутрь схватки — прыг с разбегом! Глаз тлеет головешкой, шрам над веком  Белеет и вздувается бугром — То метка дембельского эшелона  С Афгана, межусобного в нём шмона  По чемоданам с хапнутым добром. Когда герой вошёл в футбол наш спецкий, Его простецкий имидж полудетский  Нас ввёл в соблазн сказать заране «гоп», Но мой герой всех обломил сноровкой  И, кстати, изумил татуировкой — Над лбом, да по-немецки: «Totenkopf». Была видна суровая прострочка  В материи и духе ангелочка  Не только у ворот и тех, и тех, И голосочком девственного агнца  Крутой и ядовитый сленг «афганца» Жёг слух в парилке после тех потех. Его рассказы, множась друг из друга, Являли вид спирали, а не круга, Буравили назад и вглубь года — Он гнал их, словно пот от чая с мятой, И сей методой незамысловатой  С души его смывалась маята. А я дрессурой нажитым манером  Строчил за этим квазипионером  В книжонку записную то да сё — И, наконец, замету сбив к замете, Я запер точкой все ходы в сюжете  И немо крикнул: «Всё!» Так вот вам всё.

. Не поддавали? Здесь под сто? Едва ли. Не зря меня в Афгане обзывали: «Живуч, как клоп!» А не сыграл я в гроб (Хотя меня, как москвича, совали  Туда, где ждали пули и медали), Благодаря кликухе «Тотенкопф»! — А кем ты прозван «Мертвой головою»? — Двором родимым, матушкой Москвою, Ещё когда был лысоват лобком.  . И под чифирь (да с градусом парилки!) Нас, в простыни обёрнутых по-римски, Пленил он милым городским лубком! Страна. Москва. Заря афганской бойни. Квартира. Кухня. Чад. В духовке — бройлер. На кухне, в ванной, в нужнике — темно. В Кремле — малоземельский проходимец. По телеку — страны любимец Штирлиц. Повидло превращается в говно. Дочь партизанки Зои и Тарзана, Мать распустила косу, как Сусанна  Из неподъёмной книги «Эрмитаж». Спит мамин дядя Ваня на диване — По пьяни весь в грязи приполз из бани, Три раза спутав корпус и этаж. И посредине ада, чада, смрада, Как долгожданный праздник, как награда, Как люди-боги из страны чудес, Где танго, танки «тигры» и органы, Где не блюют в диваны уркаганы, — С телеэкрана входят в дом «СС»: И пахнут крепким кофе, мягкой кожей, Одеколон (да не тройной — хороший!) Снимает наши комплексы и стресс, Холодная горошина в гортани  Рокочет нам об удаленьи дряни  Из бытия и быта: «Хайль СС!» И в упоеньи юном и игривом. От маленьких сосисок с пенным пивом  Под звуки «Айне кляйне штадт ам мер» Марика Рок танцует на экране, Не слыша дяди Вани на диване, Но я-то слышу: «Шибздик! Ком цу мир!» Гляди, какие буфера и ляжки. Я доводил в войну их до кондрашки: Покажешь пистолет, едрена вошь, И отдерёшь в аванс за «похоронку», Потом в дыру ей затолкнёшь «лимонку» — Чеку её же пальцами зажмёшь. » Взметнётся мать, поволочёт на кухню: «Спи тут, сынок, — прилепит шёпот к уху, — Ведь серию и утром повторят. » Гут! У меня назавтра «дойч» не пройден — «Ихь вайсе нихт, мол, вас золь её бедойтен!» — Начну и мысленно сменю наряд: И я войду в ту комнату, где телек, И пьяного жлоба возьму за тельник, И стеком нагуляюсь по спине, Потом его тупую образину  Размажу об каблук и об лосину  За тех, кого он мучил на войне! Мундир мой чёрный, льдистый отблеск глянца, Взгляд черепа с предплечья на засранца  Подействуют, как ток: удар, и — шок! Я ж по ступеням твёрдо и степенно  Сойду во двор и в мір и постепенно  Предстану всем, кого представить смог! Притом, видать, с подкорочной подсказки  Я вижу сам себя в немецкой каске, Да с острыми проростками рогов, Как фриц на кукрыниксовском плакате, Да с молнией, двоящейся на скате, Где готикой впечатка: «Totenkopf»! А утром встык моим бредовым бденьям — Даёшь повтор «Семнадцати мгновеньям»! И, от экрана подзаряжён вновь, Схожу к ассорам, к «чёрным», в «дом Чикаго» Из «шмайсера» прикончу всю шарагу, За свистюли нам выпущу им кровь. Затем, как Штирлиц, в «опель-адмирале» Примчусь к уроку — к «немке» Коммунаре, Страшенной и блажной, как шимпанзе: За Равенсбрюк, где угнанной девчонкой  Давала кровь для вермахта безсчётно, Вручу ей тыщу марок — жри на все! Потом на том же «опель-адмирале» От Коммунары я поеду к Алле — Презентовав салями и коньяк, Меж коньяком трофейным и салями  Я Алле лихо кончу меж грудями, Под что идёт салями только так. От Аллы я на «опель-капитане» Слегка усталым зататарюсь к Тане — В машину положить мне пистолет! — Под пистолетом Таня, как Сусанна, Распустит косу, тут нальётся ванна, Мне Таня в ванне сделает минѐт. И я от Тани в «опель-лейтенанте» — В машину положить союзный «Кьянти»! — Примчусь в гестапо, к Мюллеру явлюсь, Сознаюсь, что на Тане отпечатки  Мои, что перед трахом снять перчатки  Не зажурюсь — со мной святая Русь!  . Здесь жахнул хохот в десять ртов по бане, Как будто въехал в «опель-капитане» Герой в бассейн с холодною водой, И все мы как-то разом загалдели, Поскольку оказалось в самом деле, Что всем геноссе Штирлиц как родной! Рек Селиванов: «Врубитесь едва ли — Мы всей деревней в Штирлица играли! И область подхватила наш почин! Стал участковый Мюллером, бедняга, А хрыч, что спирт из пасты гнал, тот Шлага  И «пастора» прозванье получил!» Сенсей Алёхин, одержимый сшибкой, Назвал смертельной госполитошибкой  Показ подобных фильмов в наши дни — С Калугина, мол, посрывали цацки, А тут с поправкой, мол, на колер «штатский» Смотри, за что вручались, мол, они! Но Алексеев поразил как громом: «Калугин болен штирлицким синдромом: Урой контору, чей носил мундир!» Посапывая незажженной «Явой», Грустил Филатов, Степанцов же здравый  Был сдержан, как булгаковский мессир. Трёп Ельчанинов свёл в итог весомый, Что всем нам Штирлиц в гены-хромосомы  Пролез — и подсерает с тыла нас! Тут Жердев отослал в бассейн сынишку — Мол, вы, братва, развыражались лишку — И наш герой продолжил свой рассказ: — Так день за днём, в неделю из недели. Я жил, помешан на единой цели  С прицелом на друзей и на врагов: Пробьёт мой час, чтоб явью сделать сказку — И я найду эсесовскую каску! И с молнией двойной, и с «Totenkopf»! Чего глядите с гаденькой улыбкой?! Кто встреч не жаждал с золотою рыбкой? Кто не мечтал о дружбе с НЛО?! Весь этот строй — он что-то сделал с нами: Раз явь не жизнь, мы выживаем снами, Мечтой возвысив дикое мурло! И я предвидел миг своей находки  Так явственно, что крик сжимался в глотке  В комочек соли, боли и огня: Вот я иду из школы, дождь и слякоть, И вдруг я начинаю петь и плакать — Из лужи каска смотрит на меня!! И знаю, где — задворки, где для тары  Построили навесик «Продтовары» — С него стекая, копится вода  На тверди из стекла, песка и камня. Убогость эта стала так близка мне! Так в кайф дожди — как солнце в холода! Чуть моросит, а то и капнет только — И я уж там, как тут, и — вновь без толка, Но снова, как зенитчик у Кремля  Или охотник до тушёных уток, Я пялюсь вверх в любое время суток  И жду осадков — не забавы для! С тех пор мне высь — что секс или искусство. Без неба не могу. Я видел Руста, Я видел пять тарелок, шесть комет, А горних миражей такую стаю, Что пыткой за грехи свои считаю  Земной пейзаж, тем более — портрет.  . И время шло не валко и не шатко — Генсеком, что пожаловал на жатву: Все уберётся, денется — куда? Действительность зияла, как зевота, Кто ничего не ждал, кто ждал чего-то, Я ждал дождей — не солнца в холода. А дождички лились и моросили, И четверги зависли над Россией, В концы недель безсильно волочась, Друг друга догоняя, обгоняя, На мыло шило в жопе не меняя, Пока однажды мой не грянул час!  . Раз, два . Меркурий во втором подъезде. Луна ушла. Три — ярость и возмездье. Четыре — вечер, горечь — пять и шесть. Кларнет у Карла, а у Клары карма. Презерватив с усами командарма. Дождь. Бег из школы. Вижу. В луже. Есть. Она. Лежит. Вокруг неё проколы  Зерцала (блев сознанья после школы), И случка расходящихся кругов. Не шевелиться! Вдруг да испарится. Да нет же, хвать скорей! И — шрифт двоится  Сквозь линзы жгучей влаги: «Totenkopf». В броне, залившей мне глаза и уши, Я стал не я, а мір — темней и глуше. Качалась шея стеблем на ветру. С пути, крестясь, шарахнулась старуха. Во мне вдруг прозвучало жёстко, сухо: «Я стану новым. Или я умру».

В оконце лифта возносился рядом  Убийца — губы в нить и с тяжким взглядом. В прихожей мимо стула села мать. Таращась и порыгивая пьяно, Ивана труп живой упал с дивана, Прополз к дверям квартиры и — бежать. На хлам и скарб дешёвого уюта, На ход вещей в ничто из ниоткуда  Легла моя нордическая тень — Расставив ноги, стоя руки в боки, Я видел как впервой свой быт убогий  И прозревал: не здесь кончать мне день! Не здесь, где слизью в материнском лоне  Я вскормлен был на лаже и обломе, Где пуще жизни берегут фарфор, Где подпевают праздничным кантатам, Предавшись пьяным половым контактам — О нет, не здесь! Марш, марш! Вперёд — во двор! Во двор, который над и под, и мимо, И вне чернильно-бронзового міра, Несущегося в рай на тормозах! Во двор — страну разлива и разбива, И Афродит, рождённых в пене пива, И воинства, зачатого в слезах. Там правда в кулаке, закон в кастете, Любовь меж ног, а «Труд» — гы, гы! — в клозете, Там истин полны детские уста, В ответ на крик: «А ну, домой, паршивец!» — Глаголящие: «Нихт домой — я Штирлиц!» — О, не забавы для, о, неспроста! Там на скамье под полудохлым вязом  Меня узрев, притихла кодла разом, Раздвинулась, дав место посреди, Авансов-реверансов надавала, Пивком наугощала до отвала, А Алла прошептала: «Приходи!» . Тут стало всем в предбаннике, как в церкви, Светло и сладко — дальний шёпот целки  Тугим лучом в любую грудь проник, И каждого продрал мороз по коже, И взгляды стали влажны и похожи — Всяк ощутил: герой — его двойник! Я, летописец, сам в былое выбыл — Там тоже во дворе свершила выбор  Моя соседка Люська, во — гёрла! И в тот же вечер мне вручила тело, И к нам от горизонта долетело: «А каску снять мне Алла не дала. » Я и она — на грани узкой, шаткой  Меж до и после. Я — как перед схваткой, Как на татами до свистка судьи. Спустя года написано об этом (Стал вскоре не спортсменом, а поэтом. В быту — точняк, а вдруг — и в бытии. ): «Давным-давно, до передачи «Время», Не то, что нынче, было, братцы, время, И первая любовь моя, братва, Сараями и лестницами пахла, И солнышко садилось в область паха, И было просто всё, как дважды два: И девочка моя дышала в ухо, И ухали в подъезде двери глухо, И мы на самом пятом этаже  Вдоль пополам с испугом разрывались, А если рядом двери открывались. Но это я не выдержу уже. » Себе самоцитацию позволил  И потому, что так поменьше боли  Хлебнёт с лихвой хлебнувшая душа, Вселившись в главный праздник в славном месте, И потому ещё, что в давнем тексте  Не вся картина, хоть и хороша.  . Щека сжигает, как горчичник, щеку, Бьёт жидкий пламень в огненную щёлку, И близкий глаз — у глаз, счастливый страх, Мгновенье растворенья без предела, И — задаёт секрет иного тела  Урок тоскищи об иных мірах. Но — расстыковка: мигом разбежались! Ударная волна — презренье, жалость, Неутолённость первого родства, — Отбросила меня за двор на стройку, А там у плит Валюха ловит: «Стой-ка!» И — юбку вверх, и с ног трусы — раз-два! Смешлива, как мамаша-почтальонша, Меня в себя воткнула: «Ближе, Лёша! Бетон холодный, так что обнимай. » И, канув в ароматы арматуры, Расслышал я, творец живой скульптуры, В каких-то далях: «Каску не снимай. » . Потом и до того, во всем, что кроме, Ни мне, ни ей не жить, а быть на стрёме. В одном продлится раздеватель-май, И в том одном что, где и как — не важно. А важно, что и дружно, и отважно, Что лишь из дней грядущих: «. Не снимай!» — И хохот хоровой, и мой средь прочих, Дополнить сказ о каске так охочих, Что позабыта сауна и чай! Съединив нас, рассказ позвал из были  Тех, в ком первопроходцами мы были, Кто нас из детства вынул: «Не кончай. », Кто в нас вошёл, в себя введя вначале — Для памяти, для судеб, для печали, — Кто превратил нас из шпаны в мужчин. И каске вновь хвала была пропета  На празднике Спортсмена и Поэта. А память свой продолжила почин: От Вальки вскачь домой, но у квартиры  Меня за локоть Сонька прихватила — Я ж на своём заякорился дне: Мать у героя смылась за пьянчугой, А у меня пошла в кино с подругой — Зеркально: каске — Танька, Сонька — мне. Заходим, села рядом у экрана  И распустила косу, как Сусанна, Но с «опель-адмирала» в «капитан», Тем паче в «лейтенант» я в части страсти  Не пересел — не ведал сей напасти  Впервые раскрутившийся кардан! Пред тем, как он опять был пущен в дело, Как те, и эта пара онемела, Но кто не ищет — не находит слов: Кому по счастью есть чем заниматься, До слов — как до постов, реанимаций, Борьбы за мир и крепежа основ. Ах, мальчик мой, далёкий-предалёкий! Вы посидите молча пред дорогой — Тебе по ней до слова ать-два-ать, А Соньке — в ****ство, а вождям болтливым  Под Ялтой в шорты не запхнуть крапивы, Концом в Кремле брусчатки не вспахать.  . Принявшие в себя, как в двери дома! Вы мір, Творцом построенный для Homo И отнятный людьми, вернули мне! Вход в ваше тело — Элла, «Ночь в Тунисе», Коррида средь Мадрида, бриз в Бриндизи, Башка под лавром, жопа на коне! Не в Соньку въехал — в целое полпредство: В мір запахов семейного еврейства, В дух культа стирки, глажки, трав, приправ, Прогретого и терпкого уюта  И в яростную нежность, из-под спуда  Исторгшуюся, страстью честь поправ! Но я не разумел, за что мне это — В дороге от спортсмена до поэта  Я был ни тут ни там, ни се ни то, В грядущем — «икс», а нынче ноль без каски! А мне, щенку, от телок столько ласки! — От стольких — сразу! — разом! — блин, за что?!

Вздохнув на весь мемориум-предбанник, Картинно подперев рукой хлебальник, Любой из наших, вспомнив о своём, Искал в соседях братского участья, И тайны жизни, женщины и счастья  Воскресли в каждом сердце и в моём. Герой же продолжал свой дивный эпос — Про то, как трахал в шлеме. Бред! Нелепость! В тяжёлой каске, шею надломив, Гремя застёжкой, обливаясь потом. Но . вглубь копнуть. Вояка мил народам. Страх мір сберёг. А нимфу манит миф. «Но кейфанул — плати! — вздохнул рассказчик, Я заглянуть решил в почтовый ящик — «Известия» приносят к девяти. «Сниму, пожалуй!» — брюки надевая, По каске щёлкнул. Таня на диване  Привстала: «И не вздумай. Так иди». Спускаюсь вниз, в подъезд, неспешным шагом, Как Штирлиц, сговорившийся со Шлагом, Уверенный, как в Тихонове Плятт. В подъезде оказался перед строем — Бухой дядь Ваня, с ним бухие трое, Ещё за ними шестеро стоят. Ногой мне в яйца — я качусь под ноги, И неоткуда, чую, ждать подмоги, Свернулся инстинктивно в шар ежом, И загудела колоколом бойня — Ботинки в каску — сильно, да не больно, И мысль-молитва: «Только б не ножом. » . Да, что угодно, только б не «заточка» Или «перо»! — я думал так же точно, Как наш герой, под градом каблуков, Когда, идя к подъезду с тренировки, Я в лоб словил бутыль от поллитровки  И пал снопом под ноги мужиков. А через год, когда зажили меты, Я из спортсмена выбрался в поэты, На что прошёл простой и вечный тест: Я встретился с одним из тех, с ублюдком — Он пьяный в луже спал в углу безлюдном. Я вытащил. Alea jacta est.  . А наш герой — горят глаза и уши! — Итожит случай свой: «Выходит, в луже  Безсмертие моё попалось мне! В ту ночь ложусь — а каску не снимаю, Сна нет, и шею ломит. » Понимаю, Я сам в ту ночь не спал — душа в огне. Тут резюме своё внесли спортсмены: Подобные встречая в детстве сцены, Столкнувшись, по Шекспиру, с морем зла, Они искали и нашли методу, Что их вела по броду через воду, А Родине медали принесла. Вот так мы и служили ей годами — Кто рифмой, кто победой на татами, Пока — тьфу, тьфу! — не срок вершить итог, Но нынче мы, и те и эти, вместе — Начинкой врозь, да на едином тесте: Откуда пот, там и у слёз исток. И лишь один из мыслящих над чаем  Иной — его исток необычаен, Немыслим спурт сквозь бойню из телков! В то утро встав живым, иглой и краской  На случай (где живём!) разлуки с каской  Он выколол под чубом: «Totenkopf».

Часть вторая I

 . Бежал рассказ, и я внимал герою  С тоскою неотвязною, не скрою, По невозвратной юности своей: Во время оно вышло племя оно — До видео дошло от патефона, От жиганов до личных «жигулей» — У тренеров, по крайней мере, «тачки» Уже давно, и доллар есть в заначке, И в кабаре не сушат сухари, Мы все — уклон в банлон на поролоне, Но что-то в нас такое есть и кроме — Одной мы крови, что ни говори! А как ещё назвать мне общность эту? Не так ли, как от первого минету  Пылающие губки отводя, Прозвала Сонька, мне шепнув о сраме, Глазами показав — над нами в раме  Висели «Два вождя после дождя» 2 . Не так ли, как на крик наш детский: «Фрицы!»» Вслед пленным обновителям столицы  Моя больная бабка хлеб несла  И это называла «хлеб не сало», И корки, и горбушки в строй бросала — И помня зло, и не желая зла. Да, средь народа мы одна порода, Хоть и у нас в семье не без урода, Но кто до нас и те, кто после нас  Соски у мамки-Родины кусали, Не с нами — ни в парилке, ни в спортзале, И чётко против нас, когда «атас». Ни те, ни эти в том не виноваты, Что мір — музей, в нём люди — экспонаты, Расставленные в залах по годам, По полкам, по шкафам — и, Бога ради, В чужом шкафу мы не хотим ни пяди, Но и в своём вершка вам не отдам! А что в быту в ходу германофильство — Так ведь познанья древо не ветвисто  На факультетах жизни, во дворах, Просты и нрав, и эпос у народа: Что сдал в полгода — брал четыре года, И жнёт любовь, где был посеян страх. Вот и «дерет» то норов, то манеры — Не тот же ль «гитлерюгенд» пионеры? С огнём шалим, а про других шумим. Но тут, герой, не прерывавший речи, Меня встряхнул: упомянул о встрече — Ушам не верю! — с Гитлером самим! «Ты что, — взвились мы, — накурился дури?!» Герой в ответ: «Ага. Её. В натуре». Мы поудобней сели: «Расскажи!» И снова на экранах стен досчатых, Как тень от слов, как речи отпечаток, Жак витражи, разверзлись миражи.

Сержант Чапай исторг из хриплой глотки: — До ночи «духи» будут бить по «взлетке», А в роте, вроде, выкурен весь чарз 3 . Ну, кто со мной в Кабул? Вот — есть граната, Хотя одной, конечно, маловато. Земеля? — Пас. — Ефрейтор? — Не сейчас. Чапай в кармане член чесал руками — В него под кожу «вшил» недавно камни — До дембеля, до девок — пять деньков. Он зыкнул строже: «Что сховали рожи?! С кем принесём, тому по полной — кто же?» Встаёт герой наш. — Гоже, Тотенкопф! Выходят. Вал разрывов вряд ли шире  Шагов полёта. А дальше тихо в міре — Стреляют кучно, деньги берегут. Чапай, присев, скомандовал: «По коням!» И ходу через ад, как от погони, Через забор один, другой, и — гут! По свалке, где сгнивают самолёты, Куда свозили лом и хлам из роты, Они неслись всё дальше от казарм, Но местная шпана, что рылась в прахе, Взяла в кольцо их — дёрг за знаки-бляхи! Чапай взревел: «Дай чарз—бери базар!» И тут, как по велению устава, Рой нищенят раздался влево-вправо, И замер на мгновенье перед той, Какую выбрал президентшей банка: К нам шла нагая юная афганка, На ней была ушанка со звездой. Лет десяти, а то, поди, и меньше, Банкирша наша, а точней, обменша, Сверкнув лиловым шрамом у виска, Нам шапку развязала, показала  Под ушком чарз и пальцем указала  Сержанту на медаль и «ВСК» 4 Он побурел от гневного накала: «А хер не мясо?!» Та не уступала. Он прошипел: «Я эту ****ь убью!», На что девчуха фыркнула усмешкой, А наш герой пошёл по полю пешкой: «Вернёмся — я! отдам тебе свою!» Чапай всё снял и ей вложил в ладошки — И тут взмелькнули пятки голой крошки, И чиркнула по нервам щель меж ног, Их ослепив, как будто фотовспышкой! Назад взглянули — к ним рулил с одышкой  Патрульного «газона» передок! «По коням!» — сорвался Чапай со старта, И смесь из жути, злобы и азарта  За рёбрами под сердцем взорвалась, Вскипела кровь от резких поворотов  Под мумиями старых самолётов, Потом у люка крик Чапая: «Влазь!» Меж рёбер мёртвой птицы из дюраля  Сгрызал им нервы вой и скрежет ралли  Лишённого добычи патруля. Наружу языки, дрожат как шавки. Вдруг в люке — сверк звезды солдатской шапки, И — впрыгнула голышка: «Вот и я!» Ползком, бочком, и развязала уши, И скрутки подаёт — бери, мол, ну же! Чапай загреб их без обиняков, Сам закурил одну, герой другую, Девчонке протянули — ни в какую, Чапай прилёг: «Задолбим, Тотенкопф!» Их час настал. Чуть злили взрывы, глухи — По взлётной полосе пуляли «духи», — В утробе «Туполева» ныл сквозняк, Напуган, как щенок, патрульным воем, Подпел им и Чапай: «Расслабься, воин! Огнём они гори, медаль и знак!»

И дым от тел поплыл, как звук погони, Как дух судьбы, пришившей им погоны  И вбросившей в прицел, под нож резни— И зацвели мозги, благоухая, И — ножки врозь афганочка нагая, А персонаж ей в щёлку: «Не дразни!» Тут лепестки отверзлись, зев открыли, И хоботком герой, сложивши крылья, Влез в жаркий мёд меж потаённых губ, Соцветие сомкнулось, как ладони, Тьма встала сзади, но зато бездонней  Стал путь вперёд до эха вздоха: «Гут!» Шажок в поток медового разлива — И взмыл костром закат, и в нём ворчливо  Собака Баскервилей грызла кость, Вдали тонул «Варяг» меж канонерок, И бабочки с глазами пионерок  Порхали над плечами: «Вы наш гость!» А справа фюрер, сгорбленный, усталый, Ждал персонажа на дорожке алой  У ярко-красной двери в кабинет. Его ладонь, дрожащая от тика, Прикрыла гостю лоб, и Гитлер тихо  Сказал: «Ты крестник мой, сомненья нет». Он дверь открыл и пропустил героя. Стол. Стул. Шинелью скромного покроя  Покрыт диван (Смешок: «Вот так я сплю!») Бинокль, плащ и каска, как на фронте, И рядом поводок овчарки Блонди  На висельную смахивал петлю. Была картина, полная бравады, Озвучена посредством канонады. «Едва ль нам много времени дадут, — Кивнул он в адрес аккомпанемента, — Над бункером немалый слой цемента, Но взят Тиргартен, скоро будут тут. Да и тебе вот-вот назад, на «взлетку»!»— Он гостя потрепал по подбородку: «Смерть ждёт везде, закон войны таков! Но ты неуязвим, пока в атаке — На лбу твоём магические знаки, Ты уцелеешь в драке, Totenkopf! . . Дебилы правят бал! — он взвился шустро, — Там пир не ваш, где вскормлен Заратустра! Гранит и лёд не по зубам скотам!» Но в этот миг раскат, нещадно долог, Тряхнул нору и сбросил карты с полок, Тут фюрер взвыл: «Я сам хочу быть там! Там, на Востоке, кровь крепка в арийцах, Она в звериных жестах, в жёстких лицах, В сухих телах видна сама собой! Я наберу там личную охрану, Она мне для борьбы подарит прану  И за меня пойдёт в победный бой! А вам, — он хохотнул, — без нас ни шагу: Из вас славнейший нашу принял шпагу, Умнейший ваш лелеял Кульмский крест, Лысейший ваш на прусскую дорогу  Пытался силой вам поставить ногу, На ней порядок видя и прогресс!»  «Но наш сапог — на ваш порог, а ваш-то?» Он хмыкнул: «Что не вечно, то не важно. Где ад земной, там будет рай земной, И вам придётся вновь на нас молиться, Но только тот получит от арийца, Чей дух суровый мечен будет мной!» Он указал рукою на полотна: «Крах и удача вместе сшиты плотно, И потому вся жизнь — волшебный сон! Вот — сказочная быль у Кунерсдорфа: Повержен Фридрих, но Фортуна вздорно  Притопнула — и Фатерланд спасён  На благо и России и Европе. Для вас победы — плаванье в сиропе. Притом в парадной форме, в орденах  Вы вечно тяжелы на поворотах, Чем ненависть рождаете в народах, Отсиживаясь в сточных временах! Ваш стиль — застой и бегство от реалий! Мой стиль: борьба или цианий-калий. А ты, я вижу, падок на гашиш?»  «Мой фюрер! — персонаж вскочил, краснея, — В Афгане отдыхаю лишь во сне я, Но не курнёшь гашиша — не поспишь…» Вождь встал: «Пора идти, заждалась Ева.» Он посмотрел, вздохнув, на дверцу слева. «Не страшен яд — злит запах миндаля! Но Еве обещал. Невмоготу ей, Что будет труп обезображен пулей. У женщины эстетика своя. Так помни! Ты — глаза мои в грядущем. » И тут удар, страшней, чем предыдущий, Потряс весь кабинет, и сей же час  Герой очнулся, словно после пьянки, Прижат щекой к промежности афганки, В углу из створа губ дымился чарз. У люка с рожей мято-синеватой  Воинственно застыл Чапай с гранатой. Спросил натужно: «Взрыв? А, может, залп?» Потом: «Не вздумай малолетку трахнуть!» Потом: «Задрых, а не успел бы ахнуть, Как «духи» у обоих сняли б скальп. »

«На лбу моем магические знаки!» — Сказал герой, со щёк стирая влаги  Липучую горячую слюду  И ощущая со стыдом и дрожью, Как мощно клонит голову к межножью Зов юной жизни, сбросившей узду.  Но тут Чапай опять вскочил: «По коням! Бежим, коли не хочешь быть покойным! Наверное, у «духов» сбит прицел, И вместо «взлетки» стали бить правее… Харе лизаться!! — взвыл он, багровея, — Выкатывайся в, люк, покуда цел!» Герой, издавши стон, рванулся к люку, Но девочка ему вцепилась в руку — Он вниз её швырнул перед собой, А шлёпнувшись на землю, заморгали: Над ними, как сеанс фата-морганы, Расцветил душный свод воздушный бой: С окрестных круч душманские ракеты, Как рыжие голодные кометы, Срывались на шумы из звёздной тьмы, «Вертушки» же, роняя фальшзаряды, Свинцом и пеплом лицевали гряды  Закатных гор, укутанных в дымы. Слепящий сюр из молний лучезарных! Подлунная соната для ударных! Подбитый вертолёт горел костром — Тот самый, что паденьем разбудил их, И, заблудясь в губительных светилах, Все трое смертных прозевали стрём: Вдруг сбоку по глазам пальнули фары — Взревел «газон», рождённый для сафари  Средь стай двуногих и коварных лис — И загустел у глоток встречный ветер, Но вкруг теней был воздух грозно светел  И в стену их впечатал, как на лист. Кидались вправо, влево — фары следом, Слепя своим тупым, безцветным светом, Как бы веля: «Попался — подчинись!» Чапай на четвереньки пал без слова, Герой — на спину, девку — вверх, готово! Он подтянулся, сел — и руку вниз: Но не ладонь поймал, как было б надо, А в пальцы вдруг легла ему граната, А сам Чапай метнулся из луча, И вслед ему «патрульщик» поколесил. Герой — кольцо долой, взмахнул и — бросил  Туда, куда свернул «газон», урча! И с высоты — во мрак, и сзади — грохот, А у лица — девичий странный хохот, И мысль в мозгу: «Тюрьма. Точнее — гроб». А в небе за «вертушкой», как за зайцем, — Ракеты лисий нос, и девка пальцем — По лбу, где видно надпись: «Totenkopf». Он сгрёб её, холодную, как жаба, Понёс к казарме, прибавляя шага, Она ему слезу стирала с глаз, А там — о, Боже неисповедимый! — Чапай стоял у двери невредимый  И злой: «Замерз, пока дождался вас!» …Герой вздохнул, и шевельнулись еле  При этом пальцы, как на нежном теле, Как в локонах, и выдохнул затем: «Она у нас жила в разбитом ЗИЛе, Мы ей туда жратву и чарз носили, Я получал натурой без проблем… А для чего я так о ней подробно — Живя у нас, она секла, как злобно  Относимся друг к другу мы, совгос, И если «дед» салаге въехал в ухо, К ней лучше не ходить — как в танке, глухо: Рыдала сутки до кровавых слез! Ну, чарз ей поднесёшь: «Кури, курилка!» Она в ответ с апломбом: «Я — арийка!» И как пойдёт честить за безпредел! Они друг друга тоже убивали, Но унижать земелю — нет, едва ли. Итог — какой заквас, такой удел… Меня же прямо с самого начала  Она от наших прочих отличала: Бывало, ляжем, выгнется дугой, Нависнет надо лбом и пальцем водит — По «дойчу» что-то петрила, выходит? «Ты шурави, — шептала, — но другой!» Конечно, нам засрали бы малину, Но коллектив обоих взял за спину — Не позабыл, как мы добыли чарз… Потом до нас дошли глухие слухи, Что наш патруль с гор обстреляли «духи», Но обошлось без жертв на этот раз.

 . Влажнеющим кустарником от ветра  Зашелестел предбанник наш ответно, Поскольку всяк и каждый впал в своё. Ну, дзюдоисты, цвет ВВшной 5 знати — О женских лагерях с их дружным: «Нате!», А мы — в типично-срочное былье: О, женская скаженная промежность! Ты — адская солдатская кромешность! Ты — всей Советской Армии хана! Зри в норы хоздвора, во мглу котельных, В траншеи стрельбищ, в жуть складов смертельных, В чулан кладовки — на! везде она! Из дока для ремонта суперлодок  Змеится первогодок до молодок  И с вышки ловит смерть на полосе, Но курсом к общежитию ВЧисток 6 Ползёт второй — его снимают чисто, Но третий — вслед, пока не лягут все! А сказ про то, как пьяные путанки  На спор на штаб наехали на танке — Курсанты их споили от тоски! А донесенья натовских пилотов, Что их из наших дальних турболётов  Над Мальтой дразнят девичьи соски! — Шумит предбанник вроде мокрой рощи, Опавшая листва армейской мощи, Тебя аукнув, давняя весна! О, дщерь, меня согревшая в фаворе! О, щель в том заколоченном заборе! Везде была она — так где ж она?! Но в шуме новеллического ливня  Одна деталь мигнула мне призывно: Чапай, свалив, остался за стеной, Какую одолеют только двое — Но он потом у части ждёт героя! Чушь! Бред! Но — так ведь было и со мной… Опять нас, видно, в сласть фортуне сплавить, Опять былому в пасть швыряет память: Чик-трак — и я, сержант, сижу в купе, Я еду в отпуск (лучше бы не надо. ) — Давно не пишет воину отрада, С чего маленько воин не в себе. Он поднимает стопку с водкой выше — При этом он не слышит, что я слышу: — Валя с Афгана, я учил её: В кино про Штирлица дано не слабо  Устами немки, служащей в гестапо: «Любовь есть гигиена тел — и всё!». А мой глухарь уже стопарик поднял: — Братва! Любовь есть хлеб души, — я понял! — Бери, занюхай корочку, раз так! — Мигнув артиллеристу-дембеляге  И, подливая вновь сержанту влаги, Сказал с дисбата ехавший моряк. Так троица пирует по дороге, Сквозь время, благо, волокут не ноги, Ведь за окном — мороз до тридцати, Лишь то и дело в тельниках салаги  Их спрашивают про источник влаги: В каком вагоне ресторан найти. — У новобранцев до фига валюты! — Да нет же, мы — для мичмана Малюты! — Ответил парень длинный и рябой. — А ты, видать, без смены на загрузке! — У нас один Кавказ, не знают русский, А у Малюты с Мурманска запой. — На, заодно закинь и нам бутылку. И снова пир в «Кубани» топит кильку, А до Москвы — всего-то ночь пути  Под споры, анекдоты, песни, вирши — И вдруг рябой влетает весь в кровище: — Малюту режут! Надо . там . спасти! — А что? За что? — А он сказал Баграму, Там, одному, что он имел их маму, Баграм ему: «Жить хочешь — извинись!» — А мичман снова, теми же словами. Мы кинулись отбить — нам, насовали, А проводник сбежал — не дозвались. Усы у маремана встали дыбом, Зажёгся глаз, запахло серным дымом, Он цапнул нож и батл со стола. Артиллерист, ремень смотав до пряжки  На пятерню, взяв бритву из фуражки, Изрёк: «С кем наша Маша не спала!» И троица помчалась по вагонам  Меж сонных лиц, дремавших с храпом, стоном, Спросонок мужики хватали нас: «Пожар, чи шо?!» — И всех сметали с койки  Стальные и шальные, как осколки, Три слова: «Режет русского Кавказ!!» Лавиной каблуков нетрезвый табор  С троими во главе вбурился в тамбур, Где русаки в тельняшках, все в крови, Все лысые, как дети в карантине, Плевались в фейс кондуктору-детине: «Жми, караул по рации зови!!» И тот стал продираться сквозь пришедших, Крича нам: «Не дразните сумасшедших!» И предъявляя на руке порез. Тут наш моряк рвёт дверь вагона: «Люди!— И покрывает вой морозной жути: — Берите сволочь в лоб, я в тыл полез!» Я не успел моргнуть — он подтянулся, За что-то ухватившись, матюгнулся  Уже оттуда, сверху, как с небес, Ещё секунду у меня пред носом  Ботинок дёргался, но за матросом  Втянулся вверх, и — мареман исчез. За дверью только тьма, пролёт мороза  Стеной, как ураган, — и нет матроса, А там, на льдистой крыше под луной, Где вихрь курьерский всё серпом сбривает — Он есть?! Чудес на свете не бывает! И в ужасе я крикнул: «Все за мной!!» Окрашенные руки отдирая, Дав петуха на выкрике: «Ура!», я  Ринулся из тамбура в вагон. А там, в проходе стоя, с нар свисая, Косая, змеевидная, босая  Стена клинков и ртов, орущих: «Вон!» И острия у глаз — одно, другое, А горлом что-то жаркое, тугое — И я кричу: «Душа есть хлеб любви!» На что из них, как из булыжной стенки, Орущий шар ко мне притиснул зенки, И я услышал: «На, гяур, лови!» Мне на мгновенье стало мерзко, гадко  Дышать и видеть жизнь, притом догадка  Пронзила мозг: «Прошьет меня, как воск. » Я понимал, что нужно отклониться, Но — омертвел. Нож клюнул грудь, как птица, В нагрудный знак «Отличник Погранвойск». В тот самый, редкий, необыкновенный, Поскольку почему-то довоенный  Мне перепал за так от старшины, Которого на пенсию турнули, А жаль, он мне ночами в карауле  Читал, свою историю войны — И миражи сражений, окружений, И горечь, и услада постижений  Витали в карауле до утра, А в ночь свою последнюю на службе  Он снял мой знак, повесил свой: «По дружбе! Не в гроб же брать, передавать пора. » И вот он изуродован ударом — Знак, выпавший за так, да ведь не даром: Я за него лудился котелком! Я — прыг впритык с шестиклинковым Шивой, Но кто-то сзади — дёрг! «Остынь, служивый, Дымишься, как облитый кипятком!» Крутнул башкой, гляжу — пушкарь-дембеля: — Мы, погранец, как видно, не успели — Тот мичман на шашлык пошёл уже! Не этот знак — и ты уж был бы трупом. А нам ещё б узнать, что с нашим другом — На рельсах? Жив? У «черных» на ноже. Он вёл меня сквозь лица, обнимая, Во всех глазах была печаль немая, Безсильное признание вины  И кроткое прощение себе же — И гнев в виски стучал всё реже, реже, И — стихло под подарком старшины. А дальше время кончилось — и тут же  На подмосковных домиках от стужи  Торчком взвились пушистые хвосты, Багровый диск меж телеграфной снасти  Просунул луч и тронул лоб в участьи, И стал я до Москвы считать мосты. А шум ночной, пропажа маремана  Казались наважденьями дурмана. Я  представлял, как мчится на вокзал  Моя любовь — такси взяла, наверно. А то, пораньше встав, чтоб — равномерно, Спешит к метро, как я бы подсказал. Глядь, за стеклом уже асфальт платформы, И сразу в пол-окна матросской формы  Наскок, усы над пастью: «Эй, братва!» — И наш моряк уже бежит с вагоном, И у дверей гребёт меня — я стоном  Приветствую тебя, моя Москва. Мы с пушкарём вдвоём трясём бугая: — Да как ты здесь?! — История такая…  — Да как ты жив?! — Как видишь, не убит! А мимо, полусогнутый от груза, В носилках караул проносит пузо  В порезах — и оно всех материт… Уж я кручу головушку совою, Лечась морозной раннею Москвою — Да где ж любовь-то?! Где ты?! Нет её! И — не простясь с братвой, побрёл к метро я, А вслед мне повторил фальцет героя: «Любовь есть гигиена тел — и всё!» …Очнулся я — герой с его афганкой  Стал новой для собрания приманкой, Но тут взорвался Жердев — Мистер Пар: «На кой сыскались эвкалипт и мята?!» И все за ним, решив, что дело свято, Пошли, не прекращая растабар. И вот что странно: на калёных полках, В жару, в поту, при всяких разных толках  Я всё никак не мог вернуться в явь — В мозгу трещал мороз, и бедный Йорик, Сжимая череп, шёл в московский дворик, Рыдал, курил, шинель и шапку сняв, Опять стучал литыми каблуками  Своими же годичными кругами: На Красную, потом до Ногина, И лучше бы его носили ноги  Все десять дней за вычетом дороги — Она и так, без счета, суждена. Но иногда, — сказал себе я строго, — Достелется до сауны дорога, Душой и телом голые друзья  Усядутся вокруг не ради жара, И чтоб твоя беда им не мешала, Упрячь её — с бедой сюда нельзя! Да ты счастливей йогов и браминов! Смотри: Алёхин! Жердев! Ельчанинов! Всегда с тобой и за тебя горой  Блестящий Степанцов, Филатов страстный, Зубастый Алексеев и масластый  Карузо Селиванов, и — герой! Любовь тебя надула — эко лихо! Поддай-ка с мятой, капни эвкалипта, Свой аппарат из кости, мышц и жил  На досках разложи — пускай посохнет, Попреет, да ослепнет, да оглохнет, Забудется — и встанет, как не жил! Ты расщепишь запёкшиеся губы, Ты ощутишь по телу перегуды — То бродит, возвратившись, радость БЫТЬ, И ищет, что б в тебе ещё заполнить! Твой крест — всё помнить? Чтобы долго помнить, Умей хоть ненадолго всё забыть!

И вышел я на улицу с друзьями  Опять живым, с прозревшими глазами, И снова жизнь была нова, юна, Простились поцелуем, как паролем. Нам было по пути с моим героем — На Красную, потом до Ногина. Я шёл и наслаждался вслух везеньем  Шататься в милом городе осеннем, Герой мне подмастил, что город — гут, Но скоро будет лучше — явен вектор: Жизнь с нашим строем сплавит частный сектор — И будет безобразиям капут. Он говорил легко, холодновато, Что немцы это сделали когда-то, Их достиженья были всем ясны, При этом отсылал меня к началу  Недавней саги — к телесериалу, К «Семнадцати мгновениям весны»: — Не клал бы фрицев Штирлиц на лопатки, Не будь у них всё точно, всё в порядке! Порядок есть — в. задаче есть ответ, Нашёл ответ — найдёшь и контрмеры, А нет порядка — мозг плодит химеры: Порядок смертен, а химеры — нет.  . И сразу записал координаты  Сенсеев-дзюдоистов: «Это — надо!» Притом слегка обжёг меня окрас  Кремлёвских огнедышащих рубинов  На дальнем дне, в осмысленных глубинах  Его спокойных и знобящих глаз. Я взгляд отвёл — урода Мавзолея  Спала тревожным сном. Стена. Аллея  Из бюстов натворивших здесь делов. Штыков холодный пламень. Лысый камень», И крик ворон с зубцов похож на «амен» Над сбором мёртвых и живых голов. Мы молча шли до места «досвиданью», Подошвами шурша по увяданью Ещё одной нам посланной поры. Простились с шуткой, сплетней и со смехом, И всяк наш путь отслеживали эхом Дремотные московские дворы.