«Значит ты имеешь право елку весело встречать…»

До революции Рождество было одним из главных праздников Российской империи. Неспокойный XX век, готовивший России много испытаний, перевернул все вверх дном. Но теплыми воспоминаниями о рождественских праздниках была проникнута вся русская литература.

Борис Пастернак в романе «Доктор Живаго» пишет: «С незапамятных времен елки у Свентицких устраивали по такому образцу. В десять, когда разъезжалась детвора, зажигали вторую для молодежи и взрослых, и веселились до утра. Более пожилые всю ночь резались в карты в трехстенной помпейской гостиной, которая была продолжением зала и отделялась от него тяжелою плотною занавесью на больших бронзовых кольцах. На рассвете ужинали всем обществом». Глава так и называется «Елка у Свентицких». И этот привычный, налаженный уют нарушается, как мы помним, выстрелом Лары, которая стреляет в своего соблазнителя, Комаровского. Лара промахивается и случайно убивает другого человека. Семейный праздник оборачивается скандалом и убийством.

Действие происходит в 1911 году. Испорченный рождественский праздник Пастернак превращает в «сейсмограф» социальных настроений. Россия, пережившая революцию 1905 года, готовится к 1917 году, когда уже будет испорчен не просто один семейный праздник, а вся Россия «слиняет в три дня».

Видео: YouTube/«Доктор Живаго» (Дэвид Лин, 1965)

Футуристы, которые радостно приветствовали революцию (Маяковский писал: «Моя революция. Пошел в Смольный. Делал. Все, что поручали»), тоже переворачивали Новый год с ног на голову. В воспоминаниях Лили Брик читаем о встрече нового, 1916 года. Праздник встречали у Бриков на улице Жуковского, в Петрограде. Поскольку квартира была маленькой, елку подвесили к потолку, вверх тормашками, украсив ее бумажными игральными картами, желтой кофтой и облаком в штанах.

Да, не стоит забывать, что это было время Первой мировой войны. В 1914 году был даже введен временный запрет на установку елей как вражеского немецкого символа. Как же отмечали новый год на фронте?

Рядовой А.С. Арутюнов (его «Дневник солдата» был опубликован в 2013 году) встречал на фронте новый, 1915 год:

«25 декабря. Сегодня рождество, но для нас проходит как обыкновенный день и скучно. Одно все вспоминают, как в эти дни все радовались в кругу своих семейств и что сейчас родные делают, и в этом духе велись разговоры до вечера.

26-го рота была в сторожевом охранении и прошло спокойно.

31 декабря. С утра началась перестрелка. Вечером наша рота выступила на поддержку одной роты нашего батальона и, отбив неприятеля, возвратились к 10 вечера.

Ровно в 12 час. у нас был готов чай и мы подняли по чашке горячего чаю, поздравили друг друга с наступлением Нового года, выпили чай и уснули сладко и мягко на полове. Я спал вместе с подпрапорщиком нашей роты Меликовым».

Для эмигрантов, уносивших родину на подошвах сапог после революции, воспоминания о праздновании Рождества зачастую оставались самыми нежными и трепетными воспоминаниями об ушедшей безвозвратно жизни. Иван Шмелев, покинувший Россию в 1922 году, пишет в Париже роман «Лето господне», где со светлой печалью описывает праздники прежней России: Рождество, Святки, Крещенье, Масленицу и Пасху. Обращаясь к неведомому собеседнику, он пишет:

«Ты хочешь, милый мальчик, чтобы я рассказал тебе про наше Рождество. Ну, что же. Не поймешь чего — подскажет сердце.

Как будто я такой, как ты. Снежок ты знаешь? Здесь он — редко, выпадет — и стаял. А у нас повалит — свету, бывало, не видать, дня на три! Все завалит. На улицах — сугробы, все бело. На крышах, на заборах, на фонарях — вот сколько снегу! С крыш свисает. Висит — и рухнет мягко, как мука. Ну, за ворот засыплет. Дворники сгребают в кучи, свозят. А не сгребай — увязнешь. Тихо у нас зимой и глухо. Несутся санки, а не слышно. Только в мороз визжат полозья. Зато весной услышишь первые колеса. — вот радость. »

С кем разговаривает Шмелев? Может быть, со своим сыном? 25-летний Сергей, офицер царской армии, был расстрелян большевиками в Крыму осенью 1920 года.

В двадцатые годы советская власть отменяет не только Рождество, но и Новый год. Отныне Новым годом считается 7 ноября (первый год от революции, второй, третий и т.д.). В детских песенниках того времени были такие стихи:

Классик детской литературы Корней Чуковский, всю жизнь писавший дневники (они теперь изданы в трех томах), встречал советское время уже зрелым человеком. Трудности, с которыми он сталкивался в ходе публикации своих произведений, находят отражение и в его записях. Первого января двадцать второго года пишет в дневнике: «…О-о-о! Тоска — и старость — и сиротство. Я бы запретил 40-летним встречать новый год».

Год спустя — в новогоднюю ночь — подводит итоги:

Всего через четыре года его дочь Лидия будет арестована по обвинению в распространении антисоветской листовки. Ей удалось отделать ссылкой. Но в эпоху массовых репрессий многим приходилось встречать Новый год в неволе.

Историк и журналист Евгения Гинзбург, незаконно репрессированная в 1937 году, вспоминает, как она встречала новый, 1938 год: «И вот она пришла, эта новогодняя ночь. Первая новогодняя ночь в тюрьме. Если бы мы знали тогда, что впереди их еще не меньше семнадцати! Вряд ли мы смогли бы, наверно, так терпеливо встретить ее, если бы вдруг на тюремной стене, как на экране телевизора, вспыхнула хоть одна из сцен предстоящей нам в ближайшие семнадцать лет жизни. Но, к счастью, будущее было для нас закрыто и надежда лгала нам своим детским лепетом. Вопреки логике, вопреки здравому смыслу мы были уверены, что "на будущий — в Ерусалиме!".

Мы лежим на своих тюремных койках и стараемся уловить движение времени. Это не очень просто. Недаром Вера Фигнер назвала свою книгу об одиночной тюрьме «Когда часы остановились».

Немецкий философ Вальтер Беньямин, приехавший в Москву в декабре 1926 года вслед за своей любовью, Асей Лацис, был очарован убранством зимней столицы:

В 1930-е годы большевики «реабилитируют» Новый год. В декабре 1935 года в газете «Правда» появляется статья под заголовком «Давайте организуем к Новому году детям хорошую елку» с подписью второго секретаря ЦК компартии Украины Павла Постышева. Возвращаются детские новогодние елки. Возникает советская новогодняя анимация. Еще в 1933 году на всесоюзном совещании по кинокомедии был выдвинут лозунг: «Даешь советского Микки Мауса!». Мультфильм «Дед Мороз и Серый волк» явно вдохновлен диснеевской пластикой. Но не забыт и идеологический подтекст. На дворе, как никак, 1937 год, Большой террор в самом разгаре. Главный враг народа здесь Серый волк, который напоминает кулака. И Дед Мороз, сперва проявивший политическую близорукость, в конце концов поступает с Волком по-чекистски — замораживает его насмерть.

Великая отечественная война, казалось, не оставляла никакого шанса новогоднему настроению. Но именно в эти дни людям, как никогда, хотелось верить в чудеса и надеяться на лучшее. Нина Ширман в своей автобиографической повести «Счастливая девочка» вспоминает о том, как встречала Новый, 1942-й год в эвакуации, вместе с мамой и бабушкой:

В марте 1953 года умирает Сталин. Окончился сталинизм, и страна вступила в совершенно новый период, который было трудно представить даже в общих чертах. Изменения, которые происходили во всем обществе, не могли не затронуть и традиции новогодних торжеств. Первый Новый год после Сталина партийные руководители встретили звоном бокалов на пышном приеме в Георгиевском зале Кремля. А всего через несколько дней там гремела музыка молодежного бала. В святая святых, куда еще год назад можно было пройти только по специально оформленным пропускам, москвичи шли косяками по приглашениям, полученным от своих профкомов. В дальнейшем балы для молодежи и праздничные елки для детей в Кремле стали прочной московской традицией.

Московская школьница Валя Гаврилина записывает в дневнике 13 января 1954 года: «Этот день я никогда не забуду в своей жизни. Как всегда, утром я отправилась в школу. Эту неделю наш класс был дежурным по школе. Мы с Майей целую перемену исправно стояли у двери. После второго урока, а третьим должен был быть английский, я не пошла дежурить, а сидела подчитывала по английскому. Вдруг в класс влетает Лазарева: "Гаврилина, иди к Клавдии Ивановне!" Ну, думаю, сейчас замечание мне запишет в табель, что не дежурила. Иду в учительскую. "Как фамилия?" — спрашивает Клавдия Ивановна, завуч младших классов. "Гаврилина". "Ты пойдешь в Кремль на елку!" От радости я чуть-чуть не подпрыгнула. "Иди собирай портфель, сходи домой и приходи в школу к пяти минутам одиннадцатого".

Я как угорелая лечу в класс. Майка подает мне табель, думает, что сейчас замечание запишут. Растолковав ей, что иду в Кремль, я собрала свои манатки и что есть духу лечу домой».

Валя заслужила право на новогоднюю елку, в полном соответствии со стихотворением тех лет:

Первые елки в Кремле были все еще довольно идеологическими — их героями становились непременные рабочие и колхозники, красноармейцы и большевики. Но постепенно атмосфера праздника оттаивала, во многом стараниями молодых сценаристов. Так, в 1960-е годы сценарии для праздников писали Эдуард Успенский, Аркадий Хайт и Александр Курляндский. Эта атмосфера веселых дурачеств и молодежной бесшабашности хорошо передана в новогодних фильмах эпохи оттепели. Например, иронической короткометражке «Как рождаются тосты».

В электронном каталоге Библиотеки имени Н.А. Некрасова можно проверить наличие и заказать упомянутые в тексте книги, а также другие произведения их авторов: