КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ АМЕРИКАНСКОЙ ЭСТРАДЫ

П ро Фрэнка Синатру рассказывают: однажды на него нашло помутнение рассудка, и «сладкоголосый соловей» американского среднего класса, смастерив плакат «Я Иосиф Кобзон», отправился бродить с ним по Нью-Йорку. Миллионера (по самым скромным подсчетам, состояние покойного Синатры оценивается примерно в 200 миллионов долларов), конечно, повязали и подвергли принудительному лечению, после которого он другому «соловью» больше не завидовал и более в подобных манифестациях замечен не был. Ну, возможно, осталось у Фрэнка в глубине души что-то невысказанное. Но — одностороннее. Ибо сам Иосиф Давидович, по его собственному признанию, когда-то принадлежал к поклонникам творчества Синатры, но давно покинул их ряды, приобрел приличествующие певцу такого ранга и государственной значимости самостоятельность и самобытность.

То помутнение выглядело еще более странным, если иметь в виду, что Синатру давно называли выразителем Эпохи мечты. Той мечты, той сказки, что становилась былью. Мечта и сказка были американскими. Сила личности, мощь таланта, умение своим талантом распорядиться отличали Синатру от других певцов того же лирико-романтического стиля. Даже про тех исполнителей, кто взлетел не менее высоко, нельзя было сказать, что их голос сопровождал несколько поколений американцев в их невзгодах. К Синатре же это утверждение подходило полностью. Да, его голос (в сопровождении оркестров сначала Гарри Джеймса, потом — Томми Дорси) был слышен уже во времена Великой депрессии. Не просто слышен — Синатра оказался первым исполнителем, одно появление которого вызывало истерию. Уже в конце 30-х годов у Синатры были толпы «фанок», их называли — «кеды и белые носки». А уж про то, что голос Синатры помогал пережить миллионам американцев разлуку, потери и утраты второй мировой войны, и говорить не приходится. Фрэнку было тридцать с небольшим, а его дружбы и расположения искали самые влиятельные люди Америки, его слово значило многое в избирательной кампании Гарри Трумэна, с которым, как говорят, Синатру связывала личная дружба. Гарри и Фрэнки — в Овальном кабинете Белого дома, Гарри играет на рояле, Фрэнки поет. Такой дуэт дорогого стоил.

Потом Синатру понесла нелегкая — он окунулся в политику, он пытался влиять на принятие самых серьезных решений. Он поддерживал тех, кто, по его мнению, выражал линию кумира его молодости — Франклина Рузвельта. Так, в 1956-м он поддержал Стивенсона против Эйзенхауэра и проиграл. Правда, на следующих выборах он уже дружил с демократом Кеннеди. Однако демократ вспомнил, что Синатру долгие годы подозревали в связях с мафией, и, уже став президентом, про Фрэнка «забыл».

Пережив такую обиду, Синатра перешел в другой лагерь и уже навсегда связал себя с республиканцами. С Рейганом они вообще были друзья. Сам Рейган, ныне тяжело больной, говорил, что Синатра «пел об обыкновенных, реальных людях и настоящих чувствах, а его песни объединяли поколения и времена».

Правда, несмотря на всеамериканскую любовь, дружбу с президентами, владение виллами, самолетами и «роллс-ройсами», за последние сорок с лишним лет песни в исполнении Фрэнка Синатры лишь дважды поднимались на самую высокую ступеньку хит-парадов: «Strangers in the Night» (в 1966-м) и «Somethin' Stupid» (в 1967-м), спетая вместе с дочерью Нэнси. Но для Синатры никакие хит-парады уже не имели значения. К началу 70-х, к тому времени, когда он объявил о своей «отставке» (как и большинство «звездных» отставок, оказавшейся мнимой), Синатра окончательно занял место на олимпе. И даже самые нерасположенные к нему критики признавали и признают, что наряду с Элвисом Пресли и Бобом Диланом Фрэнк Синатра внес самый большой вклад в поп-музыку послевоенных десятилетий.

. Удивительно, но этот американский кумир приживался на советской почве так же трудно, как и все прочие. Впрочем, в этом проявлялась до конца не изжитая твердость почвы, ее — если дозволено так выразиться — негибкость. А ведь в конце 50-х — начале 60-х, когда упал железный занавес, было самое время пустить сюда и Синатру и Пресли. Но все еще оборону держали по-большевистски крепко и дождались того, что мир начал бредить рок-н-роллом. Вот ритмическое, на подкорке, воздействие остановить уже было невозможно.

Сам я, испорченный битлами, роллингами, а ранее — гибкими пластинками «на ребрах», с Синатрой (к слову — и со многими другими исполнителями) познакомился через одного очень хорошего и очень больного человека. Человек этот был репетитором и, страдая онкологическим заболеванием, доживал последние месяцы. Это был один из самых известных коллекционеров и ценителей музыки в Москве. Пластинки — только «фирма», никаких «демократов»! — плотными рядами стояли у него на полках. И, естественно, никому не выдавались. Однако разрешалось, пока идет занятие, подключить свой, привезенный с другого конца города, магнитофон и сделать запись. Так сказать, вслепую. Помню, с каким трепетом я вез домой свою многострадальную «Ноту», как в метро вынимал из сумки катушку с пленкой и разглядывал ее, словно по едва уловимым царапинкам на ней можно было понять, как и что на пленке записано. Помню, как вихрем я ворвался домой, подключил «Ноту», поставил катушку. Разочарование было чудовищным! Показалось, что это совершенно «наш» певец! Какой-то оркестр, какие-то подпевки. Ну, ладно, пел он на английском, ну, играли его оркестранты на порядок лучше наших, но это была та же самая, уже давно нелюбимая эстрада!

. Немудрено, что уход «сладкоголосой птицы юности» вызвал столько печальных эмоций у тех, кто еще тридцать-сорок лет назад мог слушать и слушал Фрэнка Синатру. Для прочих в России — позволю себе предположить — его смерть не стала тем горестным событием, каким она стала в США. Но что характерно: подавляющее большинство из того, что грело раньше, сейчас совершенно не воспринимается, а вот послушав вновь Синатру (уже, конечно, не ту запись на катушке), понимаешь — это был действительно матерый человечище.

Да, он играл в политические игры, возможно, был связан с мафией, собирал состояние, женился-разводился. а вот петь так, как Синатра, не мог и не может никто. Его песня «Нью-Йорк, Нью-Йорк!» стала настоящим гимном города-гиганта. Его называют величайшим исполнителем популярных песен в истории США, идолом, великим итало-американцем, великим американцем просто, человеком, который сыграл огромную роль в романтизации прагматической и довольно-таки жесткой страны. И называют не зря. Фрэнк Синатра был и тем, и другим, и третьим. Но главное — он был фантастически талантлив и обладал феноменальным эстетическим чутьем. Последнего — уж точно — в мире становится все меньше.