Людмила ГУРЧЕНКО: «За свой успех я заплатила здоровьем — все болячки нажиты из-за кино. Сломанная нога, пять операций, желчный, печень, желудок, гастрит, гайморит. Мне говорят: «Ой, вы и Марлен Дитрих. ». «Ее бы, — думаю, — в наши условия. »

— Нет, не плакаться, но Ю. В. же все знал, потому что мы вместе снимались. «Что будем делать, папа?» — спросила. Он долго молчал, потому что не представлял такого варианта — все так внезапно случилось.

— Внезапно? Неужели вы ничего не чувствовали?

— Какое там — я пахала как зверь и ни на что не обращала внимания. Летом 91-го в Америке он все забегал в магазины игрушек — для совсем маленьких детей, а Машины Марик и Леночка из этого возраста уже вышли. Я отмахивалась: ладно, потом — ну настолько казалось, что вот тут-то точно жили.

— У него появилась женщина?

— Да, с ребенком. Торговая сеть — это святое! Продаем, покупаем, а Люся ничего не умеет, только отдать. Себя продаю — никто только не покупает.

— Для вас, такой великой, красивой и гордой, это оказалось страшным ударом?

— Я даже передать этого не могу. Грянула перестройка, и у меня разрушилась семья. Внутри все было пусто, в развалинах, а что такое семья? Это ячейка, где есть свои речь, запах, притертость, понимание с полуслова. «Убью, зарежу за своего!» — понимаете, да? Естественно, обрыв одного звена вызывает цепную реакцию, означает сдвиг душ.

Крушение семьи не может сравниться ни с одной самой архистрашной хирургической операцией — с кровью, разрезанием. Все это мне пришлось пережить в ходе перестройки, а ведь я о ней так мечтала. Ночами мы охраняли Белый дом, три часа ждали на 40-градусной жаре, когда выйдет Ельцин. Тогда нам казалось: «Это то, что сейчас нужно» — и что? Кино распалось, все тут же исчезли.

С третьим супругом Сергеем Сениным. «Слава Богу, Сережа тот человек, который может меня защитить и, если что, рыло кому-то набить»

— . и выживай, как знаешь.

— Не представляю, что бы со мной было, если бы не научилась вновь выходить на театральную сцену, готовить для концертов все новый и новый репертуар, тембрально находить то, чего от меня не ждут. Ну-ка, спой после «Хорошего настроения» Земфиру, но надо жить. Помните, как в гениальном фадеевском «Разгроме»? Левинсон обвел взглядом 18 бойцов, которые из его полка уцелели, и «перестал плакать: нужно было жить и исполнять свои обязанности».

Вот так и живу. Не знаю, что будет дальше, но депрессии из-за того, что кукую без ролей, нет. Зачем сниматься, если потом стыдно на себя смотреть? Чего я там не видела? Хороший актер одним присутствием своим всю эту муть уничтожит. Пойдет с глубиной и разденет их, а они сделают смешным его — вот в чем конфликт сегодняшний.

— В одном из интервью Купервейс признался: «Наш брак с Люсей распался потому, что все эти годы она не хотела иметь детей».

— Вот и Кобзон писал: а чего, мол, она. Знаете, они все хотели прославиться, каждый из кожи вон лез, только чтобы его со мной сфотографировали. Ну маменька родная — больше же нечего делать, как фотографироваться и причитать: «А она не хотела». Да не могла я детей иметь! (Горько). Старая была и больная!

— Вы написали, что после развода «ездили по Москве, вопя за рулем недобитым животным».

— (С тоской в глазах). Это правда — я тогда поняла, что Новый год мне встречать не с кем (17 лет мы делали это с Купервейсом). Поехала к друзьям, но и там было пусто, нехорошо, одиноко. Дома одна, словом перекинуться не с кем, кроме собаки. Я себе места не находила: оно же как приросло, а он-то давно отрастал, вот только я этого не замечала.

— Хорошо сказали.

— Он уже прирастал где-то. Папа, мама. Тип-тип-тип! Люся это, Люся то. И блеск злорадный в глазах: «Мы отомстим. Люся — звезда, а мы никто. Ой-ой-ой! Вот пусть она без нас». Оставили все. Одна на всем белом свете. А вот живу, сижу перед вами.

— Какие слова нашел Никулин?

— «Удар ниже пояса, — выдохнул, — не ожидал я такого». И помолчал, вбирая мою боль: «Время, родная моя, только время. ».

Борис Андроникашвили — первый муж Гурченко. «Борис был красоты писаной. Когда я его в столовой увидела, у меня поднос из рук выпал»

— После разговора с ним вам стало легче? Был в Юрии Владимировиче какой-то магнетизм?

— Вообще, он где-то, как мой папа, хотя и другой. В компании, где был Никулин, все сразу становились маленькими. Он — человек, и не то что мне полегчало, но я поняла, что больше никуда не обращусь — зажму себя крепко в кулак. Снималась в это время в картине «Послушай, Феллини!» — это меня и спасло. Бывало, сижу с собакой, по 10-15 страниц текста учу. Потом бах — одним куском! Бах — одним куском!

— Думаю, что многие мужчины — да большинство! — вас боялись. Недосягаемая.

— Ну и пускай боятся. Подумаешь, говно всякое.

— Как же ваш нынешний муж Сергей Сенин осмелился к вам подступиться?

— Этот только сейчас стал опасаться. Так прямо и говорит: «Я тебя что-то боюсь», а раньше ему все нипочем было.

— После расставания с Купервейсом вы допускали, что еще выйдете замуж?

— Нет, абсолютно. Около двух лет я была одна (простите, но из песни слова не выкинешь) и даже образа такого себе не представляла. Сенин моложе меня, но выглядит — ну естественно! — старше. Доведен, все в порядке (смеется). Видите, Купервейс все-таки инфантильный был, а это мужчина. Похож на моего папу (глядя на растопыренную пятерню, поет): «Пять братов, свинцом налитые, смертю пахнуть!».

Людмила с дочкой. Маше пять лет

— И все-таки как можно такую женщину завоевать?

— Отчаянно, всеми доступными способами. Ну вот пример: еду я в поезде сниматься, смотрю, он садится в вагон рядом. «Я не хочу, чтобы вы ехали», — говорю. Сергей Михайлович: «А что? Я же вам не мешаю».

— Признания в любви с его стороны были?

— Он не Купервейс. Это там комплименты по 40 раз на день, а здесь обронит только: «Да, супер», и то редко.

— Но метко. И что, вы ему поверили?

— Понимаете, какое дело. Я долго не верила — столько всего пережито, а Сергей Михайлович этого не понимал. Он чистый и не представлял, в каком я состоянии находилась. У него папа, мама — нормальные люди, скромная семья, а тут развороченная рана, и не рубцуется, кровь не свертывается.

Машенька — дочь Людмилы Гурченко от Бориса Андроникашвили

— Он понимал, что женится не просто на женщине, не просто на актрисе, а на Людмиле Гурченко?

— Вполне. Еще в институте Сергей прочитал мою книжку, и она произвела на него впечатление. Он стал смотреть все мои картины, а потом я случайно оказалась в фильме, где он был продюсером, — там, вообще-то, другие актрисы планировались. Узнав, что меня утвердили, он очень обрадовался. Я увидела его на съемке — подошел какой-то большой дядя (это сейчас под моим чутким руководством он похудел) — такой эффектный, импозантный, в черном пальто, цветы преподнес. «Кто это такой здоровый? — подумала. — Я таких не люблю». Он очень долго провожал меня домой и уезжал. Без всяких обид.

— Не закрадывалось сомнения: ну вот, еще один появился, хочет в моей славе выкупаться, денег на мне заработать.

— Нет, нет! Сергей даже фотографироваться со мной не хотел — он и сейчас отходит: ему это не нужно. Деньги? Они у него были. Это потом уже, когда мы то да се. Он в рестораны меня водил до последнего, а потом тихонько исчез. Достал, и все закрутилось по новой. Он другой — очень быстро взвивается и ровно через три минуты отходит. Мне это непонятно: только села, настроилась, а он уже пар спустил.

— Чем любовь к нему отличается от чувств к вашему первому мужу?

Свадьба дочери. «Маша была хороша, как ангел, но не знала, что ее интересует»

— Ой, там была детская, юношеская мечта из американских фильмов. Борис был красоты писаной — этакий Роберт Тейлор. Вам это даже сейчас подтвердят — спросите в Грузии. Фамилия, артистократизм, бледное такое лицо. Когда я увидела его в столовой, у меня поднос из рук выпал.

— Я на него с обожанием смотрела, как на не знаю кого, а теперь, пройдя огонь, воду и медные трубы, что уж. Слава Богу, Сережа тот человек, который может меня защитить и, если что, рыло кому-то набить.

— «Мать я никакая, — признались вы в своей книге. — Актрисе нельзя быть матерью: все нужно отдавать или профессии, или детям». Вы и сегодня так думаете?

— Нет. Если я такие слова написала, то уже хорошая мать, и для своего ребенка все делала — за двоих. Помню, приехала с полуторамесячной крохой и мамой в Москву, а нас на вокзале никто не встретил. Полгода кормила, несмотря на большие осложнения в здоровье, а как голодно было! Борис, Машенькин отец, ничего не зарабатывал, числился каким-то редактором, папа и мама высылали деньги. Сниматься в «Балтийском небе» я поехала с ребенком. Нагрузилась: то, это. Потом родители забрали малышку в Харьков. Тут, в груди, все мне перевязали, и я моталась туда-сюда: Харьков — Ленинград, Харьков — Ленинград.

В три года ее привезли, потому что уже началось: «до дедушки», «до бабушки», «у Харкови». Думаю: «Так, музыка». Один педагог, второй педагог: до-до-до! ми-ми-ми! Нет, не дано, ушли. Танец — не дано. Коньки — не дано. Балет — не дано.

— Да что же это такое?!

— Я вам все честно рассказываю, и больше ничего говорить не надо. Она была хороша, как ангел, но не знала, что ее интересует.

Отношения Людмилы Марковны с дочерью — рубец на сердце, который не заживает

— Несколько лет назад всю прессу обошла жуткая история с разделом принадлежавшей вашей маме квартиры.

— Я заработала ее маме, чтобы она могла.

— . спокойно жить.

— Нет, она прекрасно жила у меня, но я ей купила квартиру, чтобы дочке с семьей досталась отдельная трехкомнатная. Сперва папа с мамой переехали туда в одну комнату (это была коммуналка). Один сосед умер — я заплатила деньги, вторая соседка умерла — пошла в горком. Дали! Не квартира — мечта, но Маша с мужем хотели быть сами хозяевами. Только и разговоров было, что у меня 59 метров, а у них 34. Ну ладно: заработала, когда эти перестройки пошли, 32 тысячи.

— . кровавыми мозолями.

— (Волнуется).Я вам сейчас все расскажу! Концерт стоил 300 долларов. Это сколько же надо было ездить, чтобы такую сумму собрать? Купила маме квартиру, но она в ней не жила — там был цех: сидели женщины и принимали заказы.

«Все, что в желтой прессе обо мне с дочерью пишут, я тихо принимаю на себя, в спор нигде не вступаю»

— Это зять так придумал?

— Да, от него все. Главное действующее лицо — тот, кто за стеной, но кем же надо быть, чтобы пойти в газету и рассказывать, что они живут в трудных условиях? Почему же вы про подаренную квартиру молчите? Меня это просто взорвало. У нее свой офис есть, магазин — все, и она подала в суд. Она, не я!

— Когда дочь это сделала, что вы почувствовали?

— Для меня эти тяжбы — так страшно! Не знаю даже, какими словами выразить. Я же, когда ушел Купервейс и я осталась одна с собакой, сказала ей: так, мол, и так, Маша, у меня есть 17 тысяч долларов. Могу тебе сейчас их отдать, чтобы вы жилплощадь расширили, или должна еще поездить и купить квартиру для Лели (мамы Людмилы Марковны. — Авт.). Она и слушать ничего не хотела: «Мама, мне сейчас так тяжело. Ты приходи, пожалуйста». Тяв-тяв-тяв! Больше я ее не видела.

У нас не было никаких ссор, ничего. Когда я лежала в больнице и умирала (было очень плохо с кровью), она пришла. «Наконец-то», — подумала, но когда мне стало получше — как ножом отрезало. И в день рождения даже не вспомнила — так что же мы будем об этом теперь говорить?

«. Я числилась как тяжелобольная. Нянечек не хватало, и в палате со мной жил Сергей Михайлович. Сутки — ночью и днем в маске. Ужас. Приехала из Харькова моя подруга Любочка Рабинович — дежурила, когда Сергей Михайлович уезжал на работу.

12 ноября Сергей Михайлович ей позвонил. Спросил, когда придет поздравить меня с днем рождения.

«Мне некогда ходить по больницам — у меня на руках и стар и млад».

Ясно. Теперь совсем просто. Если и буду я на краю, ей не позвоню никогда. Ох-ох-ох. Это жестоко, но, может, следует хоть раз побалансировать между жизнью и смертью, чтобы увидеть обе стороны сразу. Увидишь ведь все как есть: и что ты такое, и кто тебя окружает. Без ореола, реально. ».

— Я видел Машину фотографию — вид удручающий.

— Это они так хотят. Я мыла, подмывала, стирала, одевала, нюхала, шубы давала, которых у меня самой 30 лет не было. Открываю дверь — шубы на пороге лежат: видите ли, муж считает, что это актрисе надо, а ей ни к чему. Ну ладно, живите как хотите. В семью никогда лезть не стоит, тем более что он уходил на год. Ага, а двух детей кто содержал? Я — Маша же не работала.

— Если бы дочь пришла к вам с повинной, вы бы ее приняли?

— Думаю, она этого не сделает никогда, потому что есть он, и потом, не верю я после всего ничему. Вообще, ничему! Это же рана, рубец, который не заживает.

Я столько перенесла, но нужно жить —другого выхода нет. Сергей Михайлович, кстати, этого не понимал никогда, но когда уяснил, что к чему, последние волосы, так сказать, начали подниматься кверху.

— У вас был любимый внук Марк, названный по имени.

— (Перебивает). Не говорите о нем, умоляю! Никто, кроме нас с Сергеем Михайловичем, не ходит ни к дедушке, ни к бабушке, ни даже к Марику.

— Что с ним произошло?

— Не знаю, его же силой от меня оторвали. Маша с мужем сошлись и больше мне детей не давали, хотя те ко мне очень стремились. Марик ко мне льнул.

— . он вас любил.

— . а отец с матерью прокляли его за то, что он мне звонил, и не ходят к нему на могилу — я так думаю. Наркотики? Почему же вы, дорогие мои, об этом мне не сказали? Они его куда-то в Англию учиться отправили.

«. Умер мой Марик. Все, его нет. Декабрь 1998 года. Ему было 16 лет. За три дня до этого мне сделали операцию гнойного гайморита, заработанного еще в 75-м на съемках фильма «Двадцать дней без войны». Делала десятки проколов, но вот лежу в больнице. В мае я уже сделала операцию справа, а теперь слева. Лежу и думаю, думаю, вспоминаю, что все болезни свои я заработала, как говорил папа, «честь по чести» на своей любимой работе — в кино. Все: перелом ноги, откуда разладилось все в организме после общих наркозов, болей, костылей и палок, мучительный гайморит, а сколько мелких травм и холециститов с колитами.

Он жил со своими родителями, которые детей захотели воспитывать по-своему: платные колледжи, зарубежные поездки, учеба в Англии — так, как принято в последние годы в имущих семьях. Какое-то странное было соревнование: вы известная артистка, но мы тоже не лыком шиты. У вас одно видео, а у нас два. У вас, у нас. Когда и откуда это все появилось?».

— Поймите, я говорю эти вещи во всеуслышание, потому что так было. Что мне теперь сплетни? Я актриса, а они, по общему мнению, сплошь сволочи. Все, что в желтой прессе пишут, я тихо принимаю на себя, в спор нигде не вступаю. Такая? Да! Сякая? Конечно! Я эту братию много лет уже знаю. Хотите больше зарплату, хотите скандалов? Давайте!

— Вы написали потрясающие, на мой взгляд, книги — там есть все: стиль, интрига, сюжет. За мемуары засели из-за потребности выговориться или понимали, что и в этом талантливы?

— Подбил Андрон Кончаловский, который, будучи гениальным продюсером, безошибочно понимает, на кого ставить. Наслушавшись моих разговоров о папе на съемках «Сибириады», он стал твердить мне: «Пиши!». Я все отнекивалась: «Ну про оккупацию же нельзя». — «Пиши, я сниму в Югославии или еще где-то». Я опять сомневалась: «У папы идиоматические выражения после каждого слова», а он: «Редактор исправит».

Когда «Вокзал для двоих» посмотрел Андропов, он лично подписал указ о присвоении Гурченко звания народной артистки СССР

— Вы стали сами писать или кому диктовали?

— Ручечкой, ручечкой! Когда на бумагу легли незабываемые папины фразы, — он же такой кладезь! — подумала: «И это будет исправлять редактор? Боже сохрани!». Потом все слова-паразиты убрала. Действующих лиц я чувствую, потому что знаю их характеры, привычки, могу, как в «Войне и мире», на любую тему писать диалоги, и заметьте, я на втором плане. Мне просто хотелось показать, как детский организм превращался в актерский, как я общалась с немцами, как следила, когда они маршировали. Все же это — актерские вещи.

— Возможно ли, что в следующей книге вы опишете уже то, о чем раньше cмолчали?

— Нет, я не люблю вываливать на головы читателей вещи, о которых сейчас вам рассказываю. Мне нравится, когда повествование идет легко, красиво, с юмором, но за этим угадывается, какое тяжелое было время, а заявить прямо: «Ребята, мне плохо, я умираю» — неинтересно.

— В вашем родном Харькове, где наверняка очень мало осталось и людей, которые все это помнят, и зданий.

«Двадцать дней без войны»

— . ничего моего там уже нет.

— . хотели поставить вам памятник. Потом у местных властей что-то не склеилось, и вы разочарованно адресовали им открытое письмо «Прощай, любимый город!». Что произошло?

— История элементарная: у меня был юбилей, и из Харькова приехала делегация во главе с бывшим мэром, которая объявила меня почетным гражданином города. У меня всяких наград хватает, но самые дорогие — орден Трудового Красного Знамени и вот это звание: это два моих главных повода для гордости. Я была растрогана, увидев, как хорошо харьковчане ко мне относятся. Тогда же Украина еще, так сказать, не баламутилась, и вот земляки решили мне сделать сюрприз. «Боже сохрани, — сказала, — я не хочу», а потом дрогнула, потому что они удивились: «Почему вы отказываетесь? В парке Горького мы собираемся сделать аллею «Наши харьковчане», а парк Горького — это место папиной и маминой работы, я туда в детстве бегала: баян, люди — это мое все. Подумала: «Ну пусть и я там буду — рядом Бернес, Шульженко. ».

Памятник Гурченко в Харькове так и не поставили. «При жизни — сказали, — только героям Cоцтруда положено»

Ну а потом, видно, что-то сменилось и очередной городской начальник изрек: «При жизни не ставим — у нас только дважды герои Соцтруда». Боже мой! Да зачем же вы меня так? Не надо! Директор оперного театра возмутился: «Никогда Гурченко не будет стоять около оперы». Предложили установить на Клочковской, а там какие-нибудь бандиты захотят развлечься, что-то начнут делать. Уничтожили, в общем, эту идею.

Я понимала, что, может, и стою этого, если так описала Харьков: он у меня перед глазами стоял. Мне же после выхода книги приходили пачки писем, люди специально ехали в этот город, снимали мой старый дом у синагоги, где теперь все сносится, мне показывали. Когда его проезжаю, неизменно смотрю в окно — у меня там душа осталась. Булыжную мостовую, по которой ходила в школу, я наизусть знаю, потому что Родина, потому что мое.

— И без пафоса.

— А что теперь, когда такие свары пошли? Ну зачем мне эти ордена на подушечках?

— Прощай, любимый город?

— Вы сказали о письмах. Представляю, какие мешки приносили вам с почты в советское время.

— После «Карнавальной ночи» — по 300 посланий в день.

— Вот это да! А что за письмо пришло вам из лагеря после картины «Вокзал для двоих»?

— Ой, ну такое хорошее. «Товарищ Гурченко, я бугор, сижу в местах не столь отдаленных. Недавно в библиотеке увидел журнал, где на обложке портретик — вы в красном платье. На шейке у вас фуфло, а в ушках вещица стоящая. Поверьте, я разбираюсь, — за это свое и получил.

«Старые клячи»

Как выйду, — сказал всем, — ее первой обчищу, а тут завезли к нам «Вокзал для двоих». Под подушку журнальчик спрятал, пошел. Не поверите: два сеанса подряд смотрел, а потом ночь не спал — о вас думал. Кровью, кровью и потом вы зарабатываете свой хлеб, и теперь так скажу: «Живите спокойно!». Всем своим наказал, чтобы порог вашего дома не переступали. Уважающий вас и ваш труд Леонид».

— Вы вот свой орден Трудового Красного Знамени вспомнили. Видимо, настолько был ярок талант, что вас, даже не члена партии, не активиста, удостоили всех мыслимых и немыслимых наград. Кроме Ленинской премии разве что.

— Вы знаете, мне причиталась заслуженная в кубе, народная РСФСР в кубе — уже просто нельзя было не дать, а на народную СССР никаких анкет я не заполняла. Когда «Вокзал для двоих» посмотрел Андропов, он лично подписал указ о присвоении — без всяких формальностей, и должна вам сказать, что я первая это звание получила — и перед Кобзоном, и перед Рязановым. Тот же Кобзон ради этого несколько раз прополз Красную площадь на животе. Господи, прости.

— Вы признались однажды, что по натуре пессимист. С тех пор не передумали?

— Пессимист — это хорошо информированный оптимист. Да, я люблю моменты, когда на душе тревожно, какие-то неясные предчувствия, настороженность, а все потому, что, когда впадаю в тупой, непонятный оптимизм, это всегда оборачивается какой-нибудь гадостью. Уж лучше думать: «Чего ты прыгаешь? Тихонько сиди. Ничего не будет, ничего не получится, ничего ты не умеешь. Старая, больная». Тут вот меня подбрасывает: «Что? Ой! Ва-а-а!» — и пошла!

— Вы смотрите старые фильмы со своим участием? Ту же «Карнавальную ночь»?

— Нет, никогда — мне это неприятно. Я же вам говорю: люблю только те редкие кусочки, когда не понимаю, как это сыграно. Вот, скажем, «Любовь и голуби» — там что-то есть. Хорошо работал Меньшов, замечательно!

С Эльдаром Рязановым

«. Еду в поезде на гастроли. Утром весь вагон выстраивается в туалет: ну и я тоже. Что я — не человек? Народу много, подожду, но уже ясно: весь вагон в курсе, что я здесь. Мой противный глаз сразу замечает человека, который тут же напрягся, подобрал живот и широко улыбнулся. Он-то уж точно не отпустит меня без. — еще не знаю чего — автографа или, не дай Бог, фотографии дуэтом на фоне туалета. Ну, пора вылезать из купе на свет Божий. «Мой человек» стоит, ждет. Деваться некуда — иду.

— Ну что вы, Людочка, то кино, а тут — вы, живая! Бог ты мой, вот же удача! Все! Все, что хотите! Ну что вам стоит? Ну, Людочка! Сделайте моряку-командиру, который годами не видит родных берегов, сделайте ему минуту счастья! Он этой минуты никогда не забудет!

«Мы друг другу никто, и от этого легче, не болит, не щемит, не срывает мосты. »

Вот она, моя любимая профессия. Восемь утра, лицо утреннее, несчастное, и сейчас я должна забыть, что просто слабый человек, что тоже хочу в туалет. Будь любезна в одночасье, в одноминутье встряхнуть себя, «перевоплотиться» и сыграть ярко и весело, громко и артистично. Та-а-ак. Копятся слезы обиды на судьбу, на серость за окном, а желтый шарик желчи подпрыгнет к горлу и откатится, подпрыгнет и откатится. Слава Богу, не взорвался. Не надо — уйдут силы, энергия, а они для вечернего концерта нужны.

Краем глаза замечаю, как из всех купе за нами следят пассажиры, и в восемь утра, около туалета, в полный голос и в удовольствие кричу: «Девочки! Уберите свою мать! Ах ты, зараза. Людк! А Людк! Де-рев-ня!». Аплодисменты! Повлажневшие и удовлетворенные глаза капитана.

. Молодец, Людмилка, победила себя. Всегда бы так, а то приходят за кулисы давние поклонники со взрослыми детьми и внуками, и, прикрывая ротики с зубками через один: «Ой, мы вас так любим, мы были еще подростками, когда вышла ваша картина про пять минут. Помните, вы там с белой муфточкой?».

Впрочем, про капитана это еще не конец. Вечером на концерте чувствую какую-то особую, небудничную атмосферу в зале. Словно в советские времена, когда идет заседание, но все знают, что скоро вынесут знамена, заиграет горн, потом марш. И что? В первом ряду вижу капитана в парадном, со множеством медалей и значков. Рядом очень хорошенькая пухленькая женщина — видно, жена, и сразу вспоминаю его шепот насчет греха на юге. Вот интересно, на кого же он ее тогда променял? Такая прелестная, молодая. Ах вы, мужчины-чертяки! Кто вас поймет? И что вам надо?

Рассказываю об утреннем эпизоде в поезде, играю все в лицах. Люди очень хорошо реагируют, представляю им капитана — и началось! Капитан торжественно встал, поклонился, хлопнул в ладоши, и из двух противоположных выходов стройным шагом пошли матросы с ящиками коньяка, шампанского, цветами и коробками конфет.

Зал ахнул. Стою среди этого добра, кланяюсь, благодарю, а еще только треть концерта. Как перевести на серьез? Как двигаться среди ящиков? Нет, никаких пауз, пусть все будет так. Перепрыгивала через ящики под аплодисменты веселых зрителей — успех был, чего уж, но героем вечера стал капитан. У него тоже брали автографы — вот тебе и «Людк!».

— Сегодня на телеэкранах показывают много биографических сериалов: в основном слабых, поспешных, халтурных, и все равно поневоле смотришь. Так, когда шел фильм «Сталин-лайф».

Люся и любимый внук Марик. «Марик ко мне льнул, но его силой от меня оторвали»

— . одна из сюжетных линий была посвящена роману Василия Сталина и Целиковской, которую вы наверняка хорошо знали.

— Нет, я еще маленькая была.

— Но подождите, она же лет 20 назад умерла.

— Она уже только в театре работала, и я ее спектаклей не видела, хотя, конечно, это звезда.

— Так вот, я себя поймал на мысли, что чисто теоретически можно представить: пройдет лет 10-15, и в подобных сериалах кто-то из молодых актрис будет играть Людмилу Гурченко.

— Господи, пусть играют — ну что мне до них? Конечно, что-нибудь будут делать, но мне это уже неинтересно. Ой, у меня было столько желающих книгу экранизировать, столько людей ко мне обращались, но я никому не дала этих прав, никому! Папы нет, а попробуй найти человека, чтобы у него так звучали папины реплички, — он же должен играть, как зверь. А-ну давай скажи так, как он.

— Вы всю жизнь были одержимы профессией — это для вас главное. Чем пришлось заплатить за успех?

Внуки Марик и Леночка.«Маша с мужем сошлась, и больше мне детей не давали, хотя те ко мне очень стремились»

— В результате — здоровьем: все болячки, что я имею, нажиты из-за кино. Сломанная нога, пять операций, желчный, печень, желудок, эти, как их там, гастриты. Двойным гайморитом аукнулись зимние сцены, проблемы с руками достали: еще в детстве я их отморозила, а тут работа — всегда холодно. Что вы! Если, простите, пожалуйста, платье узкое и до пола, а в уборную бежать чер-те куда, никто туда, в общем, не бегал, в себе все держали. Такие наши условия.

— Об этом звездам Голливуда бы рассказать.

— Если бы они так пожили. Мне говорят: «Ой, вы и Марлен Дитрих. ». Дима, Марлен бы — да в наши условия.

— Загнулась бы точно.

— В одном издательстве хотели книжку мою выпустить в трехтомнике: Вивьен Ли, Марлен и Гурченко, то есть Франция, Германия и Россия. Я не разрешила, потому что это все несравнимо. Она щупает, как туфли вдвое гнутся, а тут бы какие-нибудь — не в чем выйти. Зачем мне в таком быть несчастье? Она же приезжала сюда. Платье блестит, а поет басом: го-го-го! — в одной тональности, в фа-миноре. Маменька родная, но вот сумела себя сделать, преподнести в фотографиях, в женском естестве. Мозги запудрила.

— . а образ остался.

— А мы ничего не можем, потому что условий таких не имели. Замуж за миллионера выйти никак не могла, а если бы вышла — сразу бы и умерла.

— . на его миллионах.

— Боже сохрани! Сиди дома! Куда рвешься? Это impossible, невозможно.

С Дмитрием Гордоном. «Не надо меня хвалить. Я хороший человек и рассказала вам все откровенно»

— В заключение я не могу вас не попросить что-нибудь прочитать. Может, даже на украинском, если еще помните.

— Ну и совсем напоследок. За всю свою жизнь от превосходных эпитетов вы не устали?

— Знаете, я, как Паскаль, который на голом теле носил пояс, утыканный изнутри гвоздями. Когда его начинали хвалить, бил по нему рукой так, что острия впивались в плоть: «Спокойно, тихо, тихо». Не надо меня хвалить — я хороший, нормальный человек и рассказала вам все откровенно. Да, я вспыльчивая, раздражительная, дураков ненавижу. Терпеть не могу тех, кто медленно соображает, кто лишен чувства юмора, — это калеки. Можно за это меня не любить? Можно, и я разрешаю.

— Я вас люблю. Вы великая. Спасибо большое!

— Не говорите «великая» — все мы нормальные. (Читает).