Бори боли сорт картофеля. ТАИНСТВЕННЫЙ КУЗЬМА ГНИДАШ И ЕГО ПЕЧАТЬ ИЗ КАРТОФЕЛЯ

- Вера Тимофеевна, ваша семья оказалась в эпицентре страшной минувшей войны. Как вам, детям, вашим родителям, всем полищукам, окружавших вас, велось в этом страшном молоссов? Каким было ваше село перед самой войной?

- Оно затерялось далеко, в сорока пяти километрах от тогдашнего райцентра Остер. С одной стороны его окутывали могучий Днепр, луга, озера, а с другой, с севера, лежало на несколько километров болото. Легенда гласит, что здесь якобы было море, проклятое за то, что проглотил красивую молодую графиню. Оттуда, где восходит солнце, — поле, дальше лес — наше партизанское спасения. А грибов сколько там было и ягод, и мощные столетние дубы и сосны. А у каждого двора — нарядные сады … — Но война, отступление наших войск в первые невероятно тяжелые дни … — Наши солдаты отступали более пешим ходом, кое-где на полуторках. Мать кормила ребят в нашем доме вместе с нами, детьми. Воинов был приставлен к нам на постой, кухни у них не было. В онучах и ботинках наши солдатики шли … Какие они были несчастны. А кто счастлив, как отступает? — А потом село накрыла фашистская орда. — У них была мощная техника — танки, мотоциклы, бронемашины, кухня на колесах лягушачьего цвета. Немецких солдат одели добротно, в бушлаты с накладными карманами. Упитанные немцы въезжали в нашу деревню хозяевами. Вырубали сады — святость для нас. Пошли по хлевах, извлекали кабана, резали, жарили, пировали. А мы за этим бешкеттям только наблюдали в щелочки. Напившись, наевшись, оккупанты искали развлечений на нашей горе, извлекали девушек и насиловали их публично. В нашей соседки тети Солохи вывели корову и зарезали во дворе. Как голосила, как просила хозяйка, ее оттолкнули, вплоть потич пошла, соседи чуть одхаялы. Просто умирала женщина, потому что чем же кормить троих детей, свекровь и мужа сестру калеку. Фронт прошел, начали в селе немецкие власти с полицейскими. Все вокруг будто оцепенело, народ притих, забился каждый в свои норы-дома, никто ни к кому не говорил, потому что боялись, что могут заподозрить неизвестно в чем, не знали, кто чем дышит. Мои родители могли без страха общаться только с надежными людьми из семей Павла Бойправ, Сергея Яся, Игната Трохимця, Павла Дубицкого, хотя они и жили в разных уголках села. Вот украдкой как-то встречались, сообщали друг другу о развитии событий в деревне. А фашисты прямо сказали: за помощь советским войскам, за неповиновение новой власти — смерть. — Ваша семья это хорошо осознавала, но когда ночью прямо на село опустились парашютисты разведгруппы Кузьмы Гнидаш и представились, кто они такие, то вы приняли их, не размышляя. А как это запечатлелось в вашей памяти? — Ночью я проснулась от разговора чужих людей. В доме горел свет, окна занавешены ряднами, отца нет (он караулил на улице, оберегал от неожиданностей). А мать затопила печь, греет воду, варит еду, плещется в корыте, что-то стирает. В доме — молодые здоровые ребята, одетые в темно-синие костюмы, при оружии. Они умываются, хорошо едят, потому голодные. Просушились — и быстренько вышли на задворках двери. Отец повел их надежной тропинке на болотянку. Это был Кузьма Гнидаш со своими ребятами. С той ночи жизнь у нас пошло по-другому. Родители заготавливали продукты, чтобы было чем кормить ребят. А приходили всегда ночью — голодные, усталые. Мать каждый раз готовила им еду, грела воду, а отец караулил на улице, или никто не следит за домом. — Это была, так сказать, бытовая помощь. Но кто мог заставить вас предоставлять ее? Другие дворы закрывались наглухо, там выжидали, что будет дальше. Другие смотрели недобрым, а может, предательским глазом. А вы выбрали такой путь, были настоящими патриотами: свои помогали своим. — Кроме чисто бытовых дел родители еще имели задачу расширять круг надежных людей, выполнять другие задачи. К ним присоединялись и дети. К нам привезли раненого Марию Хомяк из группы Кима. Ее разместили на чердаке, там и ухаживали. Мария была у нас до двух недель, пока не выздоровела. Между тем по нашему двору начали следить. И мы уже перестали ночевать дома. — Но приходилось приходить домой? — И однажды чуть не попались. Возвращались в родной дом с ночевки и увидели на своем подворье немцев и человека в маске. Быстро вернули на чужой огород по тропинке через рожь, попали во двор Гордея Киченко. По лестнице полезли на чердак. Это видела баба Ивга, но не сказала немцам, которые прибежали искать женщину с ребенком. Бабушка привела их на другой путь, сказав, что такая женщина с девочкой побежала на центральную улицу. Так и спасла нашу маму и сестру. А были и совсем другие люди. Они выдавали места, где могли находиться партизаны. — Были и бои с оккупантами? — Группа Кима осуществляла очень важную разведку. От их данных зависела судьба крупных сделок. В частности, одна из них — форсирование Днепра. А однажды среди бела дня Кимовке налетели на полицейский состояние в Сорокошичи; разбили это грозное гнездо, которое наводило ужас на людей. С тех пор полицейские притихли. А был и трагический случай, когда партизан отряда Юрия Збанацкого Василий Дубинский в нашем селе один поднялся на группу немцев, начал стрелять по ним из автомата. Силы были неравными, Василий погиб смертью храбрых. — Вы говорили о Юрии Збанацкого. Как часто были встречи с этим командиром? — Именно в нашем доме собирались партизаны Юрия Збанацкого и Кузьмы Гнидаш. И отряд Збанацкого часто базировался рядом с группой Кима. — Какие конкретно испытания выпали вам, детям партизан, вашим родителям, землякам? — Было всего. Однажды мы с матерью возвращались в лес, в отряд и набрели на немцев и полицаев. Так быстро свернули в город, в лозняк, но они увидели нас и сделали первый выстрел, ожидали, что сдадимся. Образовалась гнетущая пауза. Но мать и не подумала сдаваться — очевидно, сработал инстинкт сохранения жизни и защиты детей. Мама рванулась дальше в лозняк, который переходил в болотянку. Немцы и полицаи открыли целенаправленный огонь. На наши головы посыпались осколки, меня оглушило, но иметь потащила за собой. Нас уже отделяло от немцев болотное озеро, бежать за нами не стали, а стрелять не прекращали. Мать, обняв нас обоих, погрузилась в болотянку, и осколки получили нас и там. Маме изувечило руку, мне попал осколок в лоб и глубоким тьозом прошел по спине. Сестренка осталась невредимой. Мы замерли, стрельба прекратилась. В первый момент и не поняли, что раненые, а когда пришли в себя, увидели себя обьюшенимы грязью и кровью. Мать перевязала себя и меня кое-каким-таким ветошью, дальше мы вынуждены были болотом добираться до леса. Обессиленные, испуганные, голодные … Маша просила хлебных крошек, зная, что самого хлеба не было — мы забыли узелка с хлебом во время стрельбы. А мать все причитувала тихонько: «И за что же мне так страдать»? Ночь пробыли в болоте. А оно ночью страшное — шипит, булькает, полно кусачих комаров. Боялись гадюк. Утром мы снова направились в лес, случалось, проваливались, но иметь выбирала места с корнями, с ветвями, приказывала ступать в ее следы. А потом разорвала на ленты большую шерстяной платок, связала нас и повела. Мать впереди, за ней — Мария, а в конце я. Вот такие мы были — люди на огненном болоте. Пришли в отряд Юрия Збанацкого. Партизанский врач Никон Валерианович Анствуд перевязал нас. Матери пальцев не спас, потому гноились, пришлось их отрезать. Мои раны заживали быстрее. Но и мать вскоре приступила к работе на кухне в группе Кима. Мы редко видели маму в нашей палатке, зипьятому на четыре вехи. Малые, но были при деле. Чистили картошку, собирали ветки для разжигания огня в кухне и для аэродромных костров. — Речь о специально подготовленные поляны с сигнальными кострами, где делали посадку самолеты с Большой земли? — Именно о них. Этот партизанский аэродром стоял у наших палаток. Однажды здесь сел самолет, его сразу замаскировали. Пилот водил нас внутрь самолета. Салон напоминал нам ладью. Было время, что Ким хотел отправить нас в Москву, но тогда самолет, на который ожидали, не прибыл, а потом уже отпала такая необходимость, потому немцев уже выгоняли из нашей земли, а нам светила дом. — А как вы жили в тех палаточных условиях? — Наш палатка стояла в центре и часто ночью ломалось ветви, когда прямо на нас опускался парашютами груз. Белый шелк куполов служил нам постелью. Наши ноги и тельца были усыпаны чирьями и язвах. Очень редко мы здесь, в лесных «домиках», видели членов группы Кима и нашего отца. Каждый был на задании, выполнял свою работу. — А у вас, детей, была своя партизанская работа, кроме чистки картофеля и уборки дров? — Бывало, Мария Хомяк, член группы Гнидаш, брала меня с собой в Киев. Ездили машиной, время шли пешком, добирались подводой, меняли в пути ткани на хлеб. Останавливались в Киеве у Марии Волкодав, которая жила на Подоле по улице Ливера вверх. Мария Волкодав получала определенную информацию от нашей разведчицы Фени, работавшая по заданию Кима в Киеве, в немецкой комендатуре. Так мы получали разведданные. А в Чернигове останавливались у Петра Жабынского (теперь там салон «Волшебница»). С Петровым сыном Иваном мы считали танки на центральной улице (нынешнем проспекте), встречались с А. Д. Михайленко и Сашей Садовым. — Каким был Кузьма Савельевич Гнидаш? Расскажите о его характере. Как он относился к людям, которые имел предпочтения? — Телосложением Ким был среднего роста, коренастый, лицо круглое, глаза добрые, при улыбке витоншувались в полосочку. Был непосредственным и заботливым. Вспоминается один чисто бытовой случай. Из Киева прибыла разведчица Феня (девушка, которая работала на Кима в киевской комендатуре, впоследствии была расстреляна немцами). Кузьма Савельевич выбежал из своей землянки в галифе и тапочках на босу ногу. Его адъютант Павел Бойправ с Тужар попытался в добродушной форме заметить «Кузьма Савельевичу, нельзя же в такой форме перед женщинами появляться». Тот даже устыдился и метнулся переодеваться. Любил песню о командире, а также эту народную «Ой под дубом зелененьким принимала вдова лен мельчайшего». Очень тепло относился к детям (нас в группе было два). Расшила я ему носовой платок, он взял ее, обрадовался и потом пользовался им. — Вот пришло освобождение родного Полесского края от немецко-фашистских захватчиков. И у вас была последняя встреча с легендарным Кимом. Можете рассказать об этом подробнее? — Радость от того, что наши войска вместе с партизанами выгнали с родной земли фашистских оккупантов, была безграничной. Может, из-за переполненности чувствами не могу всего вспомнить, но основное, определяющее, запечатлелось навсегда. Тогда в сентябре 1943 года мы пришли из леса в свое родное село Сорокошичи (теперь его нет на карте — поглотило Киевское море) всей группой во главе с Кимом. Нас было много, все в доме не помещались, поэтому накрыли столы прямо во дворе). И в этом застольном кагала помню почему-то только Кима. Он с грустью прощался с нами и говорил, что для него война еще не закончилась и встретятся ему еще в дальней дороге такие искренние и преданные люди. Будто чувствовал что-то … Мы радовались освобождению и плакали за нашей группой, по нашим Кимовке, потому любили они нас, а мы их. Они уехали, а мы (ох, эта страшная война, ужасная оккупация) собрали сковородки и ложки, которые остались в доме, и начали с них разживаться, потому что все было ограблено — и посуду, и подушки, и т. д. — А дальше возникает трагическая и величественная судьба группы Кузьмы Гнидаш … — Набрав новую группу, Ким пошел дальше через линию фронта, там ночью был тяжело ранен, попал в окружение, его с радисткой замаскировали в землянке так, что никто не смог бы заметить это хранилище . Но окружение было целенаправленное, приведенное с собаками. Они нюхом нашли эту землянку. Немцы пытались взять Кима живым, но он приказал радистке Кларе Давидюк сорвать гранату. Ее «граната» не сработала. Тогда командир взорвал себя и радистку своей гранатой. Так они не дались живыми фашистам. Кузьме Гнидаш, легендарному Киму, было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. — Как такая потеря отразилась на вашей семье? — Глубокий боль запал в наши души, Кимовке были для нас родными и бесконечно дорогими. Но такие были времена — секретного молчания. Добрых 25-30 лет после войны о них никто не проронил ни слова. Очевидно, о таких разведчиков нельзя было говорить в течение длительного времени. А только нам от этого было не легче, потому что мы были свидетелями того, как они ходили на грани жизни и смерти, не ведая, от кого и откуда придет гибель. Помню, с какой радостью мы встретили появление книги «За три часа до рассвета» о подвиге Кимовке. Да здравствует рыцарство таких людей, как Ким, пусть не умирает то, что движет человека к подвигу. — Конечно же, в вашей памяти ‘ памяти, кроме немеркнущей фигуры Кузьмы Гнидаш, остались светлые образы членов группы … — Да. Крепкого русых Ваню Туркова мы называли кавалеристом. Он был привлекателен, с серьезным лицом, редко улыбался. А в бою — как огонь, в критических ситуациях решения принимал мгновенно, оставался безгранично преданным своему командиру. Паша Сильный — юноша среднего роста, с длинноватыми, немного набок шеей; решительный, любил во всем справедливость. Михаил Черепанцев — высокий, кудрявый, всегда улыбался, показывая свои ровные зубы. Леня (мы его называли просто Леней, без фамилии, в целях конспирации) — среднего роста, немного заикался, поэтому, наверное, больше молчал и был большим добряком. Мария Бокарева — кругленькая, энергичная, одета в военную гимнастерку и хорошую коротенькую юбочку. Форма облегала, толком обтягивала ее красивый состояние. И Мария эта сразу заявила, что она крестная мать нашей маленькой Марии, моей младшей сестренке. — Смотрю справки с печатью Кузьмы Гнидаш, выданные вашим родителям и другим членам группы. Какова предыстория этих печатей? — А вполне проста. Ким взял из какого-то отряда партизана Ивана Голодович, который имел золотые руки. Поэтому с обычной картофелины он сделал печать нашему командиру. Кузьма Гнидаш затем скреплял ней удостоверение о принадлежности партизан в группу Гнидаш.