Исторический комментарий к стихотворению А.А. Блока "Скифы

11 января 1918 года «„Результат“ брестских переговоров (то есть никакого результата, по словам „Новой жизни“, которая на большевиков негодует). Никакого — хорошо-с. Но позор 3 1/2 лет („война“, „патриотизм“) надо смыть. Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй. Артачься, Англия и Франция. Мы свою историческую миссию выполним. Если вы хоть „демократическим миром“ не смоете позор вашего военного патриотизма, если нашу революцию погубите, значит, вы уже не арийцы больше. И мы широко откроем ворота на Восток. Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем нашим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольется Восток. Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся, — уже не ариец. Мы — варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ — будет единственно достойным человека (…) Европа (ее тема) — искусство и смерть. Россия — жизнь».

(Из дневника А.А. Блока)

Сам Блок недолюбливал это стихотворение. Такое отношение поэта лишний раз подтверждает то, что данное произведение необычно, не характерно для его поэзии и для него самого, как поэта. Стихотворение было создано в течение двух дней.

Стихотворение «Скифы» было написано в течение двух дней — 29 и 30 января 1918 года, сразу же после окончания поэмы «Двенадцать». Представление об общественно-политических взглядах Блока дают его записи в дневнике и записных книжках за этот период. Наиболее существенными, по мнению комментатора его творчества Вл. Орлова, являются записи от 11 января, когда из газет поэту стало известно о возобновлении советской делегацией мирных переговоров в Брест-Литовске с немцами, а также от 29 января. А.Блок, который всю жизнь был патриотом своей страны, очень близко воспринял результат данных переговоров и считал его неудачей и позором для России. Это негодование и проявилось в полной мере при написании «Скифов».

Блок написал в дневнике: «Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй. Артачься Англия, Франция. Мы свою историческую миссию выполним». В стихотворении «Скифы» Блок открыто выразил то, о чем только намекалось в поэме «Двенадцать». Это созидательная суть революции.

Завершив работу над «Двенадцатью», Блок сразу же, 29 января пишет «Скифы» и делает такую запись: «27–28 января. «Двенадцать». 29 января. Сегодня я гений». То есть слова «Сегодня я — гений» поэт относит к «Скифам», а не к «Двенадцати», как полагали многие исследователи. А это коренным образом изменяет самооценку поэтом и поэмы, и стихотворения…

«Панмонголизм! Хоть имя дико,

Но мне ласкает слух оно».

( Владимир Соловьев)

СОЛОВЬЕВ, ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ (1853–1900), русский философ, поэт, публицист и литературный критик. Родился 16 (28) января 1853 в Москве. Блестяще окончив гимназию, поступил на физико-математический факультет Московского университета, где проучился два года. Перешел на третий курс историко-филологического факультета и в качестве вольнослушателя посещал лекции в Духовной академии. Соловьев желал считать себя лишь «благодарным учеником фетовской поэзии» (А.Блок), на деле же стихи его открывали новые поэтические перспективы и послужили стимулом творчества Блока , Ю.Балтрушайтиса и других младших символистов.

Панмонголизм — это столкновение азиатского Востока и европейского Запада, которое приведет к концу западной культуры. Блок употребляет этот термин в значении противопоставления Советской России и Запада.( по теории Соловьева)

Стихотворению предшествует эпиграф из стихотворения Владимира Соловьева, введенный автором при 2-й публикации. Любопытно, что Блок при цитировании допустил неточность — в оригинале стоит « Панмонголизм ! Хоть слово дико», а не «имя дико». Как пишет исследователь творчества Блока Вл. Орлов: «В поздних своих сочинениях Соловьев рисовал апокалипсическую картину нового натиска монгольских орд, несущих гибель христианскому Западу. Поскольку Запад погряз в грехах, изменил божественной правде, Соловьев видел в „желтых“ бессознательное „орудие божьей кары“ и приветствовал грядущее испытание, в котором перед Западом открылся бы путь очищения и духовного возрождения. России в той „последней борьбе“ предназначалась, по Соловьеву, особо ответственная роль: она — „Восток Христа“ — должна была принять на себя нравственно обязательную миссию спасения христианского мира от „низших стихий“, идущих на него с „Востока Дракона“. Так — в обретенной гармонии всечеловеческих начал добра, любви, права и разума — решалась историческая задача примирения Запада и Востока. Мы уже знаем, что Блок, сосредоточившись на теме „страшного мира“, понимал под „желтокровием“ нечто совсем иное, а именно — моральное и культурное одичание, мещанский нигилизм. В „Скифах“, однако, он обратился к соловьевской идее в ее, так сказать, первоначальном смысле, сделав из нее, впрочем, противоположные выводы.»

Со времен знаменитой статьи Р.В. Иванова-Разумника «Испытание в грозе и буре» принято возводить образный ряд «Скифов» к идеям В. Соловьева и, в первую очередь, к его стихотворению «Панмонголизм». Сам Блок, по-видимому, признал справедливость этого сопоставления. «Панмонголизм» действительно ласкал слух обоих поэтов: наступление «желтого племени» в поэтическом воображении каждого из них являлось знаком справедливого возмездия — России (для Соловьева) или Европе (для Блока). Однако на основании, в частности, позднего происхождения эпиграфа видный исследователь творчества Блока Е.В. Иванова делает вывод: «Влияние идей Соловьева применительно к этому стихотворению Блока следует локализовать: оно касается лишь общих воззрений Блока на роль России как посредницы между Азией и Европой».

Сомнения Ивановой относительно реального влияния Соловьева на геополитические идеи Блока объясняются еще и сознанием того, что для автора «Панмонголизма» была совершенно недопустима мысль о России — как азиатской, а не европейской стране. Соловьев несколько раз высказывался против объединения России — в теории либо в практической политике — с Азией. В статье 1890 г. «Немецкий подлинник и русский список. «В предстоящей рано или поздно борьбе, — писал Соловьев, — Россия, как авангард всемирно-христианской цивилизации на Востоке, не имеет ни возможности, ни

надобности действовать изолированно или враждебно относительно прочего христианского мира. Даже

помимо высших принципов, практическая необходимость заставит нас выступить против Китая в тесном союзе с европейскими державами, особенно с Францией и Англией, коих владения примыкают к Срединной Империи» . Позиция Блока, высказанная им в стихотворении, конечно, заметно расходилась с соловьевским кредо. Именно поэтому М. Волошин имел основание сказать, что эпиграф «Скифов» «направляет мысль по ложному следу». Действительно, Блок в своем геополитическом пророчестве далеко отходит как от надежд, так и от тревог своего учителя. Но расходясь с ним, Блок не принимает, как мы видим, и противоположной Соловьеву позиции.

Соловьев для Блока — «гигант»: его страницы «озарены неудержимым потоком любовного света», они отстаивают «дело любви, любовное единение людей», противостоящее «лживому государству, фанатикам и богохульникам».

Письмо А.Блок Г. И. Чулкову.

«… Мне хотелось воспользоваться Вашим предложением и возразить на Вашу статью о Соловьеве в “частной переписке”. Но у меня не оказалось под рукой не только прозы, но и стихов Соловьева. Вероятно, возражение пришлет Вам С. Соловьев. Просматривая булгаковское возражение, мне не захотелось и читать его, что-то совсем, совсем не о том. Я хотел спорить с Вами о тех пунктах Вашей статьи, где говорится о трагическом разладе, аскетическом мировоззрении и черной победе смерти. В противовес этому, я думаю поставить: 1) совершенную отдельность и таинственность, которой повиты последние три года жизни Соловьева; 2) лицо живого Соловьева и 3) знание о какой-то страшной для всех тишине, знание в форме скорее чутья или нюха (все эти три пункта, конечно, нераздельны). К последним трем годам относится и наибольшая интенсивность Соловьева как поэта и апофеоз того смеха (дарящего, а не разлагающего), который он точно от всех Соловьевых по преимуществу вобрал в себя, воплотил, “заключил” – сделал законным это захлебывание собственным хохотом до икоты; этот смех – один из необходимейших элементов “ соловьевства ”, в частности В л. Соловьева; и этот смех делает Соловьева совершенно неуязвимым от тех нападок Розанова, которые звучат похоронно – “хорошо бы-де Соловьеву иметь ребенка”, “Соловьев-де вялый, пасмурный, нежизненный”, словом – Соловьев “во сне мочалку жует” (конечно, это я формулирую Розанова). Последние годы Соловьев в моем предположении и впечатлении начинал прекрасно двоиться , но совершенно не было запаха “трагического разлада” и “черной смерти”. Скорее, по-моему, это пахло деятельным весельем, наконец освобождающегося духа, потому что цитированное Вами о “днях почали”, “гробнице бесплодной любви” и подобное в стихах Соловьева насквозь перегорало в Купине Несказанности, о которой теперь часто (или всегда!) говорит А. Белый. Соловьев постиг тогда, в период своих главных познаний и главных несказанных веселий, ту тайну игры с тоскою смертной, которую, мне сейчас кажется, тщетно взваливает на своп плечики Мережковский. Он так хохотал, играючи, что могло (и может) казаться, что львенок рычит или филин рыдает (о филине как-то выкрикнул Соловьев в большом обществе, помните, это есть у глупейшего Велички ). А ведь филин вовсе и вовсе не тоскует, когда кричит, я думаю – ему весело. Знание наполнило Соловьева неизъяснимой сладостью и весельем (ведь его стихи имели роковое значение, говорите Вы). Несказанным, и не от убыли, а от прибыли пролилась его богатейшая чаша, когда он умирал (и на меня упала капелька в том числе). Помню я это лицо, виденное однажды в жизни на панихиде у родственницы. Длинное тело у притолоки, так что целое мгновен ие я у потребил на поднимание глаз, пока не стукнулся глазами о его глаза. Вероятно, на лице моем выразилась душа, потому что Соловьев тоже взглянул долгим сине-серым взором. Никогда не

забуду – тогда и воздух был такой. Потом за катафалком я шел позади Соловьева и видел старенький желтый мех на несуразной шубе и стальную гриву. Перелетал легкий снежок (это было в феврале 1900 г., в июле он умер), а он шел без шапки, и один господин рядом со мной сказал: “Экая орясина !”. Я чуть не убил его. Соловьев исчез, как появился, незаметно, на вокзале, куда привезли гроб, его уже не было. Мне хочется написать Вам именно так, без теорий, а облик, во мне живущий, и просить Вас по показывать письма. Конечно, это не возражение, но это самое спорит во мне с Вами, тем более что я знаю угол, под которым стихи Соловьева (даже без исключений) представляют обмакнутыми в чернила (смерть, смерть и смерть. ). Но сквозь все это проросла лилейная по сладости, дубовая по

устройству жизненная сила, сочность Соловьева, которой Розанов при жизни его не сломил, а после смерти – подпачкал . Эту силу принесло Соловьеву то Начало, которым я дерзнул восхититься – Вечно Женственное, не говорить о Нем – значит потерять Его: София, Мария, влюбленность – всё догматы, всё невидимые рясы, грязные и заплеванные, поповские сапоги и водка.

От Соловьева поднимался такой вихрь, что я не хочу согласиться с его пониманием в смысле черного разлада, аскетизма и смерти. Аскетизма ведь не было фактически, и не им вызывался тот хаос, о котором Вы говорите и сквозь который вечно процветал подлинный, живой стебель. Вступление к стихам – загадка, многое мне здесь разрешается, когда вспоминаю о хохоте Соловьева. Вступление искренно, несомненно, но и хохот искренен. И когда хохот заглушен, губы серьезно сдвинуты, а борода разложена по сюртуку, как на фотографии Здобнова , еще неизвестно, что услышим, что откроется. Еще многому надлежит явиться, о чем провещал маститый философ, заглушив в себе смех и на миг отвернувшись от игр ребенка. Еще в Соловьеве, и именно в нем, может открыться и Земля, и Орфей, и пляски, и песни. а не в Розанове, который тогда был именно противовесом Соловьева, не ведая лика Орфеева . Он Орфея не знает и поныне, и в этом пункте огромный, пышный Розанов весь в тени одного соловьевского сюртука…»