Как сапожник Ибрагим стал символом Самары

– Надо заглавие написать «Я из Улучаров». Так надо писать, – бормочет он, не выпуская из рук изящную женскую туфлю. - Что, снимать будешь? Я же не бритый! Надо было вчера сказать, я бы как огурчик был. Главное, чтобы фотка получилась. Я буду молотком стучать, как будто гвоздь забиваю. Вот так стучу, а ты снимай. Чтоб как в Санкт-Петербурге получилось! Нет, надо бритым снимать. Можно, конечно, и с бородой, если хорошая фотка выйдет…

Индивидуальный предприниматель, или свободный художник самого малого бизнеса – так можно представить жителя Самары Ибрагима Гамадова. Нет, не просто одного из горожан, которых здесь больше миллиона. У Ибрагима – особый статус. Он – живая достопримечательность города на Волге, хотя сам об этом не задумывается.

И все же без него невозможно представить одну из главных площадей – Самарскую. На ней – величавые здания послевоенного ампира, современный торговый центр «Вавилон», уютный сквер с бюстом бывшего министра обороны СССР Дмитрия Устинова, уроженца Самары, чуть дальше пройдешь – еще один сквер и – местный «Белый дом», резиденция губернатора и областного правительства, православный храм Георгия Победоносца и под откосом – сама несравненная Волга.

Среди всех этих символов и знаков Самары есть собственное место, вернее, местечко на центральной площади и у Ибрагима. Свое рабочее место он привык называть будкой. Ибрагим Гамадов – сапожник.

Многие горожане привычно говорят о нем: «Ибрагим с Самарской площади».

На самом углу площади к стене помпезного здания архитектуры 1950-х годов прилепился белый модульный киоск Ибрагима. Эти «апартаменты» в 11 квадратных метров Ибрагим построил не так давно.

«19 августа свет от магазина провел. А год какой был?

– Ибрагим сидит на круглом табурете, покрытом бараньей шкурой мехом вверх (ясное дело: день за днем почти в неподвижной позе никакая спина не выдержит без профилактических народных мер). – Напиши так: пять-шесть лет назад. Это же не ахча, потому какая разница, правда?»

– А что такое ахча, Ибрагим?

– Как будто деньги – все, чем платить можно.

– Это на дагестанском языке так говорят?

– Ай, какой дагестанский?! Нет такого языка!

Совсем ничего не знаешь… Дагестан – республика одна, а народов, языков никто не считал. Я – лакец, а есть аварцы, кумыки, даргинцы… Ну, как братья двоюродные, только язык у всех свой. Общий язык у нас - русский. На нем можно и в Махачкале разговаривать, и в горах, где я родился, в Акушинском районе, село Улучары.

Отвечая на журналистские вопросы, Ибрагим в ведомом лишь ему ритме бьет по очередной подметке и, сам того не подозревая, разрушает привычный стереотип: будто человек, работающий в одиночку, неминуемо становится молчуном и затворником.

Ибрагим – человек публичный: весь день с клиентами, а то и просто с завсегдатаями «салона», что заходят передохнуть и пообщаться со словоохотливым хозяином.

Скорострельную речь самарского горца я выслушиваю, но для полноценного интервью снова задаю свои вопросы:

– Давай, Ибрагим, вернемся к нашим баранам, то есть к киоску твоему шикарному. Ты у нас, видно, человек не бедный, раз позволил себе построить просто хоромы по сравнению со старой твоей мастерской?

– Ну, что тебе будка эта далась? Железка, пластмасса, сплошная химия, да. А баранов зачем вспомнила? Они-то – живые. Я маленький был, в горах барашков пас. В школу ходил, читать, писать, деньги считать учился, только когда отару не пас. Мечта у меня была: хотел знаменитым чабаном стать. Кино «Свинарка и пастух» видела? Так я, понимаешь, пять раз ходил его смотреть. Ужас как хотел в чабаны пойти, и чтоб потом стать очень известным в Советском Союзе.

– А стал сапожником! – так поворачивает он рассказ о детской незабытой мечте. – И незнаменитым! Сапожники знаменитыми не бывают. Я разве жалею? Да нисколько.

Несмотря на пространное лирическое отступление, вопрос о будке Ибрагим не забыл.

– Будки такой в Самаре больше ни у одного сапожника нет! Третья она у меня. Первую поставил года через три-четыре, как сюда сел. Заказал знакомому плотнику дерево, доски. Стройматериалы тогда дешевые были. Второй киоск завел, когда в Самаре сын Камил родился. Значит, почти 30 лет она простояла: теплая, только тесная – я-то сижу, а клиента уже негде принять.

Сейчас другое дело: в апартаментах Ибрагима есть демократическая лавка, как в предбаннике деревенской бани, – для тех, кто и утром, и вечерами колготится в Ибрагимовой мастерской на

Самарской площади. На нее присаживаются друзья, приятели, земляки, просто знакомые из окрестных престижных домов. От рабочей зоны сапожника ее отделяет конструкция, похожая на стойку администратора в отеле.

Это прежнюю мастерскую Ибрагима можно было принять за крохотульный домик пана Тыквы из детской сказки «Приключения Чиполлино», а нынешняя смотрится как стильная квартира в элитном квартале. Хозяин не стал украшать ее броской вывеской и табличкой с распорядком работы. Кто знает эту мастерскую, тот не опоздает: в восемь утра идешь – Ибрагим уже сидит у окошка. Зимними вечерами долго выглядывают из-за опущенных жалюзи полоски электрического света. Выходные он игнорирует.

– За 50 лет работы, наверное, только 50 выходных отгулял, - эта гипербола Ибрагима Гамадова не такая уж неправдоподобная. Единственная вольность, которую позволил себе бывший пастух из Улучар в своей будке, это объявление: «Извините, обувь принимается в чистом виде».

Дама, преподаватель вуза, оценила деликатность: «В «Мегасити» (крупный торговый центр в Самаре – прим. авт.) тебя толкнут, и то извинений не услышишь, а тут запах сапожной ваксы – и обращение, как в филармонии».

В марте 2007 года минуло 50 лет, как горец Гамадов приехал в Самару (тогда Куйбышев). А 6 мая 2008 года – до дня помнит Ибрагим – вышло 40 лет, как обосновался он на этом углу Самарской площади.

За 40 лет стали они неотделимы: парадная площадь на берегу Волги и горец-мастеровой с Северного Кавказа. В центре Самары не картинки с видами вершин и ущелий напоминают о горном крае, а кепка типа «аэродром», которая знает только два адреса - голову хозяина и гвоздь в углу. Без коронной фуражки Ибрагим не выйдет и в полуденную летнюю жару.

Только январские морозы заставляют гордого лакца надеть шапку-ушанку.

– Домой недолго ехать: сутки поездом до Астрахани и еще 12 часов до Махачкалы. А оттуда – в Улучары.

До моей деревни еще два-три часа на автобусе. Там только горные орлы летают. В Улучарах мой двоюродный брат живет Нажбутдин Ахмедов.

Дамская вечерняя туфля в одной руке и изящный бантик с искусственным камешком, который надлежит приклеить, куда велела заказчица, не отвлекают горца-самарца от разговора «за жизнь»:

– Свое хозяйство у брата: скот, барашки. Был он здесь у меня. А я теперь летом поеду на родину, в горах летом лучше. Что делаю там? Просто гуляю, иду в те места, где овец пас. Один день – в одну сторону, другой день – в другую. А что там измениться может?

Горы так и остаются на месте, куда они денутся. Все горы у нас высокие. Просто горы. Званий у них нет.

Кроме Улучар надо обязательно побывать в Каспийске, где живет старший сын Гаммад. «У меня одна «эм» в фамилии, а ему две в имени записали,- поясняет Ибрагим грамматическое несовпадение.

Но важнее другое - сын на «газели» работает и у него трое детей, внуков Ибрагима.

– Внука Ибрагима завтра встречать из Оренбурга буду, - делится новостью Ибрагим-дед.

– Почему из Оренбурга? Что он там делает?

– Едет он оттуда. Домой в Дагестан через Самару. В Оренбурге на соревнованиях был по рукопашной. Ты что, не знаешь, что у нас каждый горец – борец? А ему 15 лет. Он в команде. Может, у меня погостит. Ибрагим в Самару уже приезжал, город знает хорошо.

«Биюзров!» – это уже не мне, это – в трубку запевшего восточную мелодию телефона.

Родни в Дагестане у Ибрагима немало: сын Гаммад, дочь Зульфия с семьёй, племянники родные, двоюродные. Сам он не заметил, как в 72 года приблизился к старшим в роду.

– Так скоро самым старым стану. Дядю Ганата три года назад схоронили. Весь век чабаном был, до 87 лет дожил, – вспоминает он одного из уважаемых родственников.

Пытаюсь вставить в разговор собственные представления о рецептах кавказского долголетия.

Слушая мои банальности, Ибрагим качает головой, как учитель, привыкший к ответам троечников, и при этом намазывает клеем светский бантик для женской туфли:

– А ты на Кавказе была? Нет?! Не знаешь, что высоко в горах виноград не растет! Картошка растет, морковь вкусная растет, зеленый горошек … В горах все вкусное! Сел кушать – вроде наелся, живот полный. И снова кушать хочется: еда хорошая, организм ее принимает. Никакой химии в горах нет – не как здесь, одни удобрения едим!

Прерывает экологическую речь Ибрагима дама бальзаковского возраста:

– Могу я забрать свои туфли?

– Подожди 15 минут, дорогая. Клея не было, мальчишку посылал, принес только что, – Ибрагим демонстрирует готовую к операции дизайнерскую туфлю.

– Мне на вечер в них сегодня идти, вдруг не успею?

Я прямо здесь подожду, хорошо?

– Не волнуйся. Успеешь – куда надо, успеешь, - тоном доктора Айболита успокаивает клиентку Ибрагим.

Как приехал в 1957-м году к тетке в Куйбышев, так и остался. Почему? «Кто его знает», – философски отвечает Ибрагим. Возможно, завлекла бурная тогдашняя жизнь в здешних местах: кругом стройка.

– Вот этот дом при мне достроили, – показывает сапожник на одно из самых больших зданий в городе.

– А на этом месте вообще одни бараки стояли, рынок Воскресенский здесь шумел-гудел, и трамвай ходил.

На стройку юный горец не попал, но устроился в автохозяйство медником, думал денег подкопить и вернуться в родной лакский аул.

– Ты обязательно напиши: лакцы – лучшие лудильщики, сапожники, канатоходцы, – заставляет Ибрагим.

Канатоходцем он не стал по причине ненадобности данной профессии в Поволжье, а вот в сапожники пошел. «На обувную фабрику на улице Самарской пришел, в учениках побыл и выпросил у начальства разрешения сесть на этом углу, – повествует Ибрагим. 20 лет от фабрики работал».

Фабрика обеспечивала его кое-каким сырьем, заготовками, спускала прейскурант по видам ремонта.

В остальном он даже в регламентированное социалистическое время был как свободный художник. Работай сутками или повесь на лавочку замок, халтурь или ублажай заказчика – твое сугубо личное дело.

В общем, в центре тогдашнего Куйбышева образовался крошечный островок почти свободного предпринимательства. И самарский лакец удержался на нем, какие бы ветры ни гуляли по Самарской площади.

…Дама, взглянув на часики (из окон мастерской обзор, как в рубке лайнера на море), немножко нервно захлопывает дверцу авто и вот уже снова перед Ибрагимом. Он опережает ее законный вопрос: «Готово, готово, смотри, на клей сажаю». Дама принимает активное участие в завершающем акте сапожных манипуляций: «Клеим как? Остреньким вниз?»

Камни-то на ее туфельках не абы какие, не иначе out couture. Но Ибрагима этим не смутишь:

«А как же?!» И протягивает клиентке – как новенький – элемент ее драгоценного вечернего туалета.

Дама, удостоверившись, что остренькое, где надо, успокаивается: «Сколько с меня?» Ибрагим равнодушен, как скала на Кавказе: «За игрушку не беру».

«Спасибо. Рассчитаюсь, когда заберу остальную обувь», – показывает дама на фирменный пакет у ног сапожника, и через мгновение она, довольная, уже в своем автомобиле.

К Ибрагиму заходит очередной клиент. Сапожник вручает немолодому мужчине туфли с обновленными каблуками, напутствуя:

– Надевай! Как в Санкт-Петербурге! Носи на здоровье. Больше ко мне с ними не придешь – каблуки теперь трактором не оторвать!

Да уж, сапожное дело – это не финансовые потоки от прокачки нефти или услуг информационных технологий и даже не навар от торговли китайским ширпотребом. Тут каждая копейка зарабатывается точным ударом молотка и аккуратным уколом шила – ни больше, ни меньше. Как сам Ибрагим говорит: «Сапожник всегда на хлеб с маслом себе и семье заработает. Бедным никогда не бывает, но и богатым ему не стать».

Почему же проходишь мимо его киоска с любопытством, а то и с завистью? Может, потому, что видишь свободного человека, чья работа соответствует его потребностям? Или потому, что его материальное благополучие и бодрое, без тревожности и депрессий отношение к жизни, миру, самому себе зависит только от него? Вот так он взял и построил свою жизнь. И уважать себя заставил не только тех, кто на подметках экономит.

Снова «поет» телефон».

– Ибрагим, у тебя здесь просто «горячая линия»! – замечаю я, праздно восседая на vip-стуле, который ближе к хозяину и тоже покрыт овечьей шкурой.

– Муртуз звонит из Каспийска, двоюродного брата сын. Приехать хочет. Мечеть, в Самаре где, спрашивает. Он у нас Аллаху молится, Коран читает.

– А я подумала, что это ты в трубку улицы самарские кричишь: Стара Загары, Промышленности …

– До Каспийска далеко, чтобы он услышал: здесь новая соборная мечеть на Стара Загоре, большая мечеть! У них в Каспийске нет такой. Мне говорил один человек: на Волге самые большие мечети только в Казани и Самаре.

Я Муртузу говорю: Гасан (младший сын Ибрагима – прим. авт.) с тобой пойдет в мечеть на улицу Степана Разина, где площадь Революции. Эта мечеть маленькая, но рядом, туда Гасан пешком ходит.

– А сколько лет Гасану?

– Двадцать пять уже было. Вот он у меня мусульманин на «четыре-пять», а я сам – на «тройку с плюсом».

– Когда я рос, мечети ломали, с землей ровняли. Еще до меня их позакрывали. И церкви закрывали. Всякую веру закрывали. Так я и вырос. А теперь догоняю, сам бегу за верой, да все равно молодежь обгоняет. В Дагестане теперь мечети везде открывают. Там их тысячи, веришь? В Самаре не столько, но тоже строятся. Вот Муртуз их увидит, знать будет, что Аллах нас тут не забывает.

Открываются новые и новые молитвенные дома на родине – это ли не одна из особых причин, почему Ибрагим обязательно едет каждый год в Дагестан?

И еще вопрос: многим ли под силу открыто оценить степень своей веры и религиозных знаний на «тройку с плюсом», признавая первенство намного более молодых людей?

Когда зимой недели две стояла мастерская Ибрагима закрытой, не по себе стало. Как будто нарушился облик Самарской площади, не стало хватать ей завершающего штриха.

– Ты куда подевался? Не заболел ли? – мой первый вопрос, когда поднялись оконные жалюзи и за стеклом нарисовалась знакомая фигура.

– Зачем «заболел»?! Домой в Дагестан съездил. Пока мороз, никто башмаки в ремонт не несет.

Утром смотришь: на месте и будка, и ее хозяин, неутомимый мастер, значит площадь в порядке.

И мир в порядке, не потерял гармонии, в которую вписывается лысая голова Ибрагима. Чуть высунувшись из окошка, он кричит мне вслед:

– Вот еще что напиши: лакцы – космонавты!

– Какие космонавты? - втыкаюсь взглядом непонимания в круглое лицо с прищуренными глазами.

– А ты не знаешь? Муса Манаров – космонавт! Он – земляк мой.

– Напишу, Ибрагим: лакцы – лудильщики, канатоходцы, сапожники и космонавты. Правильно?

Бизнесмен из будки с достоинством лорда кивает и приземляется на свою табуретку. Барчала, Ибрагим! До встречи!

Нина Алпатова

Самые интересные статьи «ИсламДага» читайте на нашем канале в Telegram.