Отрицательные отзывы о спектакле Дорога цветов

Мода на советское из тематических ресторанов и официальных трибун плавно переселяется в театры. Советская драматургия появилась на афишах, не музейных, а свежеотпечатанных. "Советская" в данном случае эпитет сугубо хронологический, без оттенка ностальгии или недовольства. Впрочем, иногда ставка делается как раз на "славное прошлое" и тоску по нему. Спектакль "Дорога цветов" в московском драматическом театре "АпАРТе" определенно был вымощен благими намерениями…

Театральный дом "Старый Арбат", в котором играют спектакль, приписанный к театру "АпАРТе", - место полуподвальное, но уютное. Каждый "пятачок" пространства освоен и обжит. Вход в зрительный зал совпадает с входом на сцену, что, с одной стороны, оригинально (зрителей сразу же вовлекают в спектакль, позволяют взглянуть на декорации с "обратной" стороны), а, с другой, – делает уход из зала во время спектакля невозможным. На спектакле "Дорога цветов" табличка "выход", маячившая на сцене, смотрелась спасительно и недостижимо одновременно. Безвыходность положения усугубили многочисленные "выходы" актеров и режиссерские "выходки" с пьесой Валентина Катаева.

"Дорога цветов", вынесенная в название, к театру Кабуки отношения не имеет. После успеха кинокомедии "Каникулы строгого режима" с Сергеем Безруковым и Дмитрием Дюжевым, пресловутая "ханамити" (дорога цветов) стала известна самой широкой аудитории. Дорогой цветов в японском театре называется помост, идущий от сцены через партер вглубь зрительного зала. В спектакле режиссера Татьяны Архипцовой тоже задействован проход между креслами в зал, актеры всячески стремятся заигрывать с публикой, уделяя этому больше внимания, нежели собственно игре, но этим отсылки к Японии исчерпываются. "Дорога цветов", написанная в 1933 году, имела довольно широкое распространение на театральной карте Советского Союза. Главный герой – популярный лектор Завьялов, как сказали бы сегодня, футуролог, проповедующий о человеке будущего, свободном от всяческих предрассудков вроде семьи, брака и прочих привязанностей. Собственным примером он демонстрирует "новую мораль" свободы чувств и передвижения: путешествует по Москве налегке из квартиры в квартиру, от жены к любовнице, от любовницы к поклоннице и обратно к жене, уже чужой. Нехитрый сюжет полон юмора на тему советской жизни образца тридцатых годов с дефицитными товарами, грубостью в трамваях и сверке людей и событий по свежему выпуску "Правды".

Согласно программке, "действие происходит в Москве давным-давно". Вот и поет хор артистов, одетых в "мешки", головные уборы и очки летчиков, про прошлое с рифмой "хорошее". Здесь вообще многое в рифму, ведь пьеса В.Катаева переложена на стихи Ю.Кима с рифмами наподобие "там-хам-хлам". Вспомнился почему-то старый фильм (правда, пьесе он годится в сыновья) "Чародеи", в одном из эпизодов в нем аналогичным образом рифмовали буквы в номерах автомобилей: "рву-тру-пну-гну-ржу-лаю-бим-бом-сам-хам". Песни и служат, как сказано в пресс-релизе спектакля, размещенном на сайте театра, его "эмоциональной арматурой". Инсценировка спектакля не знала ножниц, а режиссер, кажется, с благоговением отнеслась к обоим авторам спектакля (классику и современнику), потому действо раздулось до трех часов (для желающих покинуть зал, – с одним антрактом). Паузы в спектакле сплошь музыкальные (композитор Олег Трояновский), да и текст читают без спешки, с театральным (читай утрированным) чувством, толком и расстановкой. Впрочем, что до толка, то по окончании спектакля трудно было взять в толк, к чему сегодня понадобилось это путешествие назад в 30-е. Пьеса В.Катаева написана бойко, остроумно, по канонам своего времени, которое, к счастью, или, к сожалению, но прошло. В ней интересны мечты о будущем, потому спектакль, поставленный по ней сегодня, мог бы стать примечательным как раз в плане проверки прогнозов. Чеховские "через двести, триста лет" еще не истекли, а потому у нас в запасе есть несколько десятилетий на мечтания о "невообразимо прекрасной" жизни на земле. Катаев не заглядывал так далеко, надеясь, как и Маяковский, что "через четыре года здесь будет город-сад". Пятилетка одна, другая, третья, и вот дорога цветов оказалась выстлана кадками с мертвыми цветами и кустарниками, которыми озеленили Москву в последние годы. Но нет в спектакле привязки к современности, как бы не старались связать сцену и зал бельевыми веревками с развешенными на них рубашками и простынями. Время выдает разве что обувь, которая у персонажей явно "не ко времени": от "дефицитных" кроссовок до китайских лаковых "лодочек". Собственно, внешний вид спектакля, как и его персонажей, вызывает, по меньшей мере, вопросы: сцена заставлена и пестрит приметами советского времени от граненых стаканов до металлических тазов. Огромная труба, протянутая над сценой, тоже воспринимается как часть замысла художников (Александр Петров, Татьяна Грознова); в этой эклектике, составленной, кажется, из подручных кусков и предметов, все сочетается со всем, советский человек – бывалый, ему не привыкать. Или просто дело труба?

По мере развития действия к обстановке прибавляются картонные пальмы, свитер с оленями и груда откровенного хлама, которая своим количеством видимо должна убедить зрителя в документальном подходе к тексту. Стилизации не выходит, потому что в спектакле нет единого, выдержанного стиля. А ведь было у него яркое и убедительное по смыслу художественное решение. В этом убеждаешься, глядя на простую, но стильную программку-листовку и афишу спектакля, на которой изображена взорвавшаяся лампочка, из которой вырастает атлант, титан, будущий советский человек.

Светили одинокие грязные лампочки над сценой и зрителями. Казалось, что они перегорели: спектакль начался в темноте, которая длилась довольно долго. Актеры, вышедшие на сцену, держали паузу, зато зрители, перешептываясь и хихикая, пытались разговорить актеров. Многие включили фонарики мобильных телефонов, обнаруживая себя в темноте, другие выкрикивали: "Ничего, мы подождем", третьи обращались к артистам: "Может, поговорим?". Казалось, эти минуты тишины в темноте были призваны расшевелить публику (как в спектакле МХТ им.А.Чехова "Сказка о том, что мы можем, а чего нет"). Не успел критик отметить в блокноте необычность режиссерского замысла, как унылый голос помрежа объявил: "Извините, у нас технические неполадки". Актеры покинули сцену под чей-то разочарованный вопрос: "Куда вы, артисты?" и стало обидно, что никто из команды спектакля не догадался ни обыграть, ни придать смысл подобному "замыканию". На команду помрежа: "Дубль два" актеры послушно вышли на сцену, загорелся свет, но спектакль не задался…

На заднике сцены сиял красный (спектакль ведь про "красных", да и пьеса была напечатана в журнале "Красная новь") лоскут, на фоне которого вырастала фигура монумента, не привычный сильный торс, но не менее впечатляющий низ. Да-да, от типового памятника советской поры в декорации спектакля поместилась только половинка, может быть и лучшая, ведь на фоне "шагающих штанов" была видна и сильная рука, крепко сжимавшая не маузер, но книгу. По замыслу, вероятно, человек новой формации должен был значительно перерасти своих предков (а может быть это просто иллюстрация к "Грядущему Хаму"?). Про главного героя спектакля Завьялова (Сергей Климов) так и говорят, что он "личность, переросшая среду", эдаким "переростком" он и расхаживает по сцене весь спектакль.

"Хор Людей Будущего" то и дело обращается к "уважаемым современникам… наших дней пленникам", а на сцене разыгрывают семейную историю о свободных отношениях супругов. "- Семьи не будет. - А что же будет? Как же тогда люди будут, пардон, размножаться? - Можно размножаться без семьи. - Но любовь?! – Семья - могила любви". Но подобных словесных игр на весь спектакль не предусмотрено, вот и приходится восполнять их недостаток песнями, сложенными, как и декорация спектакля, "из того, что было": "Раз словечко, два словечко – будет песенка!". Тем и присутствие Хора (согласно сайту театра, только с заглавной буквы) оправдывается. Он, по мысли режиссера, должен напомнить публике полотна супрематиста Казимира Малевича и никак не меньше. Вероятно и красный задник сцены навеян "Красным квадратом" того же автора… Как бы то ни было, но не из греческой и не из трагедии родом этот хор сбитых летчиков. Выведен он на сцену лишь потому, что каждому известно: "припевать лучше хором".

Цветам на дороге спектакля не дают распуститься. Начинает свой монолог про человека будущего товарищ лектор и постепенно доходит до сверхчеловека, юберменша Ницше; вот и актер вздергивает руку, напоминая жест за авторством Гитлера. Катаев не мог не упомянуть об этом даже в легкой комедии, пусть вскользь, но нельзя было не сказать о том, что отравляло воздух в тридцатые – фашизме, нацизме и его отечественном переводном – изме. Не цветами, это уже было понятно, будет усыпана дорога новых поколений. Удобренная трупами и пеплом земля оказалась плодородной. И сегодня тема "юберменшей" прозвучала бы с не меньшим успехом, как и тогда, но режиссер предпочла не останавливаться, не спотыкаться об этот "внесюжетный" момент. Публика, в отличие от своих театральных предшественников, это неоднократно звучащее в пьесе предупреждение не замечает, зато восемьдесят лет спустя после написания пьесы (а тогда это была современная пьеса) смеется собственным ассоциациям со словом "мездра".

"Запрещено будет угнетать!", - мечтает Завьялов о свободе нравов, а его автор о Свободе с заглавной буквы. "Детей будет воспитывать общество", - а вот это и вправду сбылось, статистика о брошенных детях и сиротах подтверждает. Нашлась-таки в пьесе привязка ко дню сегодняшнему. Впрочем, эти важные слова в спектакле проговариваются, а второстепенные, напротив, растягиваются, поются. Поют и танцуют в спектакле под стать уютному, домашнему помещению – самодеятельно. Больше кричат, чем поют, двигаются, подменяя пластику механикой. Зрительница по правую руку от меня заметила: "Как им (актерам) тяжело бегать по неровной, ступенчатой сцене", сетуя на их нелегкий труд. В том и дело, что тяжело и эта тяжесть передается в зал, а должна бы искриться энергия, заряжать…

Любвеобильный Завьялов "говорит о мирах, половой истекая истомою", а каждая из влюбленных в него барышень и рада воскликнуть "Мой муж – гений". Именно так назывался художественный фильм режиссера спектакля Татьяны Архипцовой, основанный на мемуарах вдовы Льва Ландау. В нем режиссера интересовала не столько личность великого физика, сколько его личная жизнь и отдельные "физические" ее подробности… Пресс-релиз спектакля лучше любого софита проливает свет на многие его подробности и смыслы. Из него узнаем, что ""Дорога цветов" продолжила тему, поднятую ею (режиссером - прим. Э.Д.) в драме о великом физике: "В спектакле мы хотели поговорить и о том, что в нашем обществе отсутствует договор между мужчиной и женщиной, вполне привычный на Западе. Там, в частности, есть даже передачи из цикла не "давай поженимся", а "давай оформим отношения". Дорогого стоит, когда режиссер заранее ставит публику в известность о своем замысле, это способствует единообразию понимания спектакля. Мог ли думать Валентин Катаев, что его пьеса окажется пророческой в плане урегулирования семейных отношений между супругами брачным договором?! А вот оно как обернулось! Шагающие по заднику сцены "штаны" в этом контексте обретают совсем иной смысл, но "нет, умолчу лучше, дочь моя!".

В прологе хор уведомлял зрителей, что спектакль обойдется "без поучений". Не обошлось. В финале зрителям на прощанье пожелали жить высокими идеалами. Так спектакль закольцевался и обрел форму басни, с обязательно выведенной моралью. Полный "облико морале". Спустя восемьдесят с лишним лет, а точнее, намедни к драматургам и театрам стали предъявлять повышенные требования по этой части. Им как ГОСТу соответствует спектакль. В нем, среди прочего, говорится "О вреде табака", и звучит это мнение из уст авторитетного источника - доктора (Владимир Воробьев), а еще все герои патриотично жаждут уехать в Крым (на велосипеде, в мягком вагоне, или просто уйти пешком). Нельзя не отметить и ко времени вписанный в спектакль эпизод молитвы комсомолки, который, разумеется, отсутствовал у автора пьесы. "Надо жить идеалами, большими и малыми", - заключают в спектакле, оговариваясь: "Только шаг от смешного до страшного". И он в спектакле сделан. Мечты о будущем героев пьесы – это наше настоящее и новые люди, создатели спектакля, себя не оправдали, пошли по старому пути. Речь не о "старых формах" или примитивной иллюстративности постановки, но о том, что спектакль, исполняемый в театральном доме "Старый Арбат" играют "чердачным" образом. В нем много примет "совка", которым не хватило веника, потому и пыли много.

Можно было бы все свалить на пьесу, но она, право, не так плоха (по тем временам), в ней когда-то блистала Цецилия Мансурова в роли Веры Газгольдер (эдакая мадам Грицацуева). Справедливости ради актриса Мария Говорова, исполняющая эту роль сегодня, и Ирина Кондакова (в нескольких ролях) единственные, чью игру (манеру, голос) можно отметить в спектакле. Зачем сегодня вставать на "Дорогу цветов" так и осталось невыясненным. Если цель в том, чтобы поведать публике о стране советов той поры, или о советской сатире так ведь есть куда более удачные примеры из Н.Эрдмана, М.Булгакова, В.Маяковского и др. Спектакль по этой пьесе, как оказалось, играют в Нижегородском театре "Комедiя" с подзаголовком (отпугивающим, но весьма точным) "ретро-гротеск". В "АпАРТе гротеском решили не прикрываться и свели историю в затянутую комедию положений, то и дело отравляемую дивертисментами, т.е. свели на нет. "Легкий, свободный, новый" говорят про главного героя пьесы, и именно этого зрители ждут от спектакля. "Проще, легче, веселее", - об этом говорил и К.С. Станиславский. Но не проще по содержанию, не легче по смыслу, и не затуманивая весельем. Недаром в пьесе В.Катаев поет дифирамб МХТ, вскользь припоминает А. Таирова. Произнося эти реплики, невольно хочется равняться на образцы, ну хотя бы ориентироваться…

"Дорога цветов" казалось бы, типичный пример плохого спектакля, о котором и говорить – время тратить. Шанс "расцвести" был: сократив спектакль, написав новую инсценировку, связав пьесу с настоящим не только штанами. Шансом не воспользовались, но он еще не упущен. Беда в том, что неискушенные зрители, попадающие на такие "мероприятия" в здания с табличкой "театр", принимают их за спектакли, т.е. считают, что в театрах нечто подобное и должно происходить: упрощенное, примитивное, с притопами и прихлопами. В общем, как дома у телевизора, но только в 4D. Оказываясь потом на спектаклях других театров и других режиссеров, которые не желают только развлекать зрителя, но заставляют его думать, публика, аплодировавшая "Дороге цветов", может растеряться, а иной раз и возмутиться тем, что ее обманули: не спели, не сплясали на сумму, указанную в билете. "Дорога цветов" - по сути – взгляд в прошлое, по форме и воплощению - дорога назад и для театра, и для публики. Не возрождение театральной традиции, но паразитирование на них. И дорог таких в Москве, да и по всей России предостаточно, ведут они и их строители в тупик. Но бывалая публика живет по заветам "Бременских музыкантов": ей "любые дороги дороги". Одни дороги уму, другие сердцу, третьи только кошельку. "Дорога цветов" сродни дешевой антрепризе, к "ней не зарастет народная тропа". В то время как театральное поле Москвы заполонили цветущие и пахнущие (порою дурно) лютики-цветочки и сорнячки. "За окошком месяц май" – прополоть бы!