Инга Шепелева. Распятие болезненной полиамории

На первый взгляд, в сюжетной поэзии Инги Шепелевой номадическая субъективность, отмеченная наложением и синтезом различных опытов и идентичностей, совершает переход от расщепленности к очерченному женскому дискурсу в культуре, пронизанной гендерной проблематикой. С другой стороны, это письмо конструирует расколотого внутри себя субъекта (вулфовского андрогина), который в конечном итоге отчуждает опыт внешнего взаимодействия, порождающего разлад, при этом не заигрывая с информационным потоком и избыточностью «вещей», тяготея скорее к экстатическому танцу внутри себя, чем к концептуальному выходу за свои пределы. В этом визионерском танце происходит потеря индивидуальности, и через потерю — обретение и, как следствие, обособление. Субъект, обладая слабой силой, оказывается в неартикулированной оппозиции по отношению к условной общности, в то же время схватывая в языке механизмы, работающие на узнавание травмы, в основном связанной с межсубъектными отношениями. В том числе акцентируется одна из центральных для автора проблем — экстериоризация любви в сферу распыленного символа, утрата ненадежной чувственности, автоматическим следствием которой всегда становится текст, представляющий собой невозможность фиксации. Речь ведется попеременно то от женского лица (и здесь женщина говорит нам не всё, тонкой и прочной нитью сшивая недосказанность с телесностью), то через воображаемого мужского субъекта (оставляющего в воздухе улыбку ужаса от осознания себя в ловушке чужого фантазма).

Екатерина Захаркив

Иллюстрации: Matson Photograph Collection/Library of Congress

говорит: порвала с любовником, чтобы отдаться ощущению абсолютной пустотычтобы добиться глубины восприятия каждой проживаемой секундыплавного падения в иррациональную тьмув море отстраненных пространствчтобы было, короче, тихочтобы зрел разумкак яблоко самости рос в тишинеодиноких дней

говорит: порвала с любовником, чтобы остаться собойчтобы не отвлекаться от небывалой тоскичтобы разъять бетонные руки вмешательствачтобы сломать стену предопределенностичтобы проникнуть вглубь отчаяниячтобы иметь опыт борьбы с вулканической мощью субъективностиее воспевая на обломках покоя

говорит: эй ты, стремящаяся к покоюничего не проникает в твою узкую щельничем не вознаграждается твой напрасный трудникто не оценит твой внутренний рост

говорит: мой рот теперь пуст, словно пещерая в теле своем непрерывномвот уже две недели никого не вижуи как я живу, провозглашая свою пустотупровозглашая «нет», бессловесность, печаль,неизбывность тревогиночи холодного лета проникают в менябез остаткаих кружевные хвосты станут рукавами платьякоторое я надену исключительно для себяна разъятое опустошенное тело,не знающее границ для свершенийдля споров с ревущим эго,для споров с молящим страхом,для отвергания вездесущей любви

говорит: от чувственности где мне укрытьсяспрячь меня под подолом, подругаесли желание будет искать, не говоричто я здесь

пустое лицо на фоне фотографии спящей любимоймое пустое лицо на фоне ее негикак реагировать на это — измены, небозатянуто туманом невообразимымпечаль и все остальное, любовьк чему приводитна задыхающихся лицах друзейна моем пустом лице — один овал и вселюбимая цветет, шагами меряетсердце моеот края к краю тянется флаграспятие болезненной полиамориивыжат как лимонсломленделить тебя, розовый лебедькак с грязью страны, со спешащей собакой бытасо скоростью летакак делить тебя с тлением, с переменами участи, общностисообщениями от бывших любовниц, сценамикак делить тебя с остальными, не поглощенными, не съеденнымитобой, рвущей одежды моей праведностии мое пустое лицо на могиле опытапринадлежащее воздухуболее чем обычно

сфотографировался с проституткойна диване в саунеприобнял как мог нежноникто не учил как надо нежнообнимать женщинуположил ладонь на плечоощутил пальцами округлую костькак картофелинаподумал почему-то

внезапная тяжестьнакрылапредставил костьгладкую белуювспомнил собакуглодающую что-то подобноеу грязной миски во дворегремящая цепьчто из тебя истлеетчто неткем ты станешь потомспросил откудаиз чебоксарпочему очеловечиваешьвдруг кого-товпускаешь и тяжестьнакатываетпонимаешь свою ничтожностьчто литогда нужно тотчас жеразъединиться с миромсбежатьчтобы не увидели пацаныбежал и думал

чертов дзен, говорящих камней урокгруди амазонок это дарырука же примерзнет к стеклуразнообразие, динозавры ледяныетрогают медленно, аккуратнокак будто одним и тем же панцирным пальцемкасается зрелость

враги не страшны мне, розданной направо и налеволедяные цветы заплеливсе межреберное пространствоглаза зимы, разворошенная посылкасиний картонный костюм, штамп на теле

люби меня, если я заживуи все раны мои заживут

девушка в курилке сказала:они для тебя существуют, чтобы запоминатьвместо любви —использоватьсияние

меня ничего не интересуеткроме сиянияпоэтому я снимаю их всехна камеру

например, в прошлую субботуна я снимала высокого блондина,как он танцевалв монотонном красно-голубомсвеченииочень крупно, на максимальном зумея снимала на видеокамеруего лицо

как будто передавая ему посланиеили делая его лицо языком-инструментом,на котором я выражаю то, чего не могу сказатьсловами

например, то, что я чучело женщиныи то, что я ничего не ждуи то, что внутри меня изумрудизумленные вечные реки текутда, внутри меня изумрудя проглотила его во снеперед вечеринкоймне снился сон:лежит на тарелкепрозрачный, зеленыйкто-то кладет передо мнойприборыговорит — ешья чувствую, что надовроде надо,это как будто моенаполнениетипа сердца

типа человеческого лицаостраненного, чужого, зудящего, как пчелане знающего выхода наружуиз тяжелых фантазий, то есть из сна

я снимала его лицо, переводя свою немотуна простой женский язык:вот я снимаю парней на вечеринкев буквальном смысле, превращаю их в объектне желания, но формы существованиякаких-то других человеческих особейкроме меняв совершенно обычном мире — выпивка, электронная музыкахрустальные молотки, выбоины от пуль, птичий полетв мерцающем свете

а потом он заметил и спросил, зачем я его снимаюя ответила:мне нравится твое лицоно в этом нет твоей заслугии в этом нет твоей вины