Сердце к сердцу — история одной любви. Мэри и Шелли

Когда Пьер Безухов возвращался морозной ночью от Ростовых, наблюдая повисшую в тёмном небе комету 1812 года, в Ирландии, облокотившись о высокий дуб, росший возле реки, лежал поэт Перси Шелли, размышляя о мирах, любви и комете.

На его груди дремала книга Уильяма Годвина, отца его будущей жены Мэри, и казалось, что призрачные, бледные ладони Мэри были прижаты к груди поэта, пока ещё женатого на другой: на хорошенькой, но легкомысленной Харриет, с которой он сбежал, когда ей было всего 16 лет.

Шелли ещё не знал, что совсем скоро ему предстоит похитить из мрачноватого дома Годвина, в котором царствовала мачеха Мэри, свою новую, последнюю любовь.

Поэт преклонялся перед свободолюбивой личностью Годвина, его книгами, повествующих о предрассудках брака, гуманизме, свободных отношениях. Разве Шелли мог подумать, что Годвин, поборник свободы на словах, окажется рабом предрассудков, когда дело коснётся его дочери Мэри?

Впервые познакомившись в 1812 году с семьёй Годвина, с его прелестными дочками Фанни и Джейн, Шелли не застал находящуюся в Шотландии Мэри, но Годвин обратил внимание поэта на печальный портрет гениальной и прекрасной Мэри Уолстонкрафт — матери Мэри. Шелли долго любовался на этот портрет умершей вскоре после рождения Мэри писательницы, и, словно в ночном зеркале при гадании, в каком-то спиритизме любви, в портрете прозрачно и светло проступали призрачные черты любви всей его жизни.

Неудовлетворённость браком нарастала. Бунтарь и атеист с мистической душой, изгнанный из общества, он обвенчался с Харриет в церкви ради неё, словно рыцарь, спасая её от поругания общества и самоубийства, о котором она ему писала.

Но любовь стала увядать вслед за изменением души Харриет, приобретшей посредственные черты с мечтами о светской и суетной жизни.

Если душа меняется, превращаясь в нечто чужеродное, разве не разумно расстаться, а не мучить себя, словно бы метафизически изменяя своему же чувству и душе любимой, ставшей другой?

Влюблённые иной раз расстаются так — спаянные памятью общих ласк, движений сердца. Они стали одним существом, неким любовным Франкенштейном, ибо многое чужеродное в них было спаяно браком и оживлено грозовым чувством влюблённости и мечты — как душа расстаётся с телом.

И вот, неприкаянная, обнажённая душа, ищет новое тело.

Душа Шелли словно бы витает над милыми сёстрами Мэри, над их очаровательной соседкой мадам де Буанвиль, говорившей ему пикантные, французские мысли: «Наслаждайся и доставляй наслаждение, никому не делая зла — вот и вся нравственность».

Но приехала Мэри, и всё встало на свои места. Словно бы вся красота мира, рассеянная по вселенной, мерцавшая таинственной азбукой Морзе в стихах, картинах, музыке, звёздном небе. обрела сверкающую точку опоры. Душа Шелли нашла своё жданное тело, словно бы тоже томившееся без души в этом холодном доме Годвинов.

Но что Шелли мог предложить прелестной 17-летней Мэри? Он женат, у него есть сын, и жена снова беременна.. Или провидение, в которое не верит Шелли, подобным образом мстит?

Мэри и Шелли, вечером, у могилы Мэри Уолстонкрафт. Поэт читает Мэри стихи, нежно целует, говорит о мирах, о ней, кто заменила для него целый мир.

Сёстры Мэри называли Шелли Королём Эльфов, Обероном. Может, синюю даль реки и неба однажды прорежет крыло паруса, словно бы крыло распрямится за плечом у Шелли, и он похитит свою возлюбленную?

Однажды он уже похитил Харриет, но за ним увязалась её сестра, «смуглый демон» меж юных ангелов. Это похищение было словно живым видением, близнецом другого бегства.

Спустя пару лет Шелли вновь похитит юную девушку — Мэри, и вновь за ними увяжется сестра — Клер Клермонт. Но в холодном доме останется другая сестра Мэри — кроткая золушка, нежная Фанни, очарованная и влюблённая в Шелли, вскоре покончившая с собой. («Дрожал её голос, когда мы прощались»)

Этот романтический побег отразится в замечательном стихотворении «Беглецы», чем-то похожем на «Приглашение к путешествию» Бодлера.

Совсем ещё дети, Перси и Мэри бежали словно бы в страну «таинственной мечты», но на деле их поджидала месть отвергнутых богов.

Первая жена Шелли (о которой он продолжал заботиться и приглашал к себе жить) стала распускать слухи, что Шелли имеет порочные отношения с двумя сёстрами. И снимает все деньги со счёта мужа.

У Мэри, из-за нервов после всего этого, рождается недоношенный ребёнок, и вскоре умирает. Ей снятся печальные сны о том, что ребёнку можно помочь. Она просыпается среди ночи, подходит к колыбели, но она трагически пуста и темна. Мэри обнимает своё одинокое тело в ночи. ненужное в ней молоко, словно живая, бледная память и призрачная связь с её ребёнком. Шелли просыпается от плача, подходит к Мэри, обнимает её, прижимая к сердцу. Двух этих совсем ещё детей, потерявших ребёнка, обнимает ночь.

Ночь возвышается над ними готическим собором с барельефами освещённых луной облаков. В их жизни будет много света и счастья наперекор судьбе и миру, но будет и много мрачного: смерти их будущих детей, самоубийство сестры Мэри, самоубийство первой жены Шелли, смерть Аллегры, дочери Байрона и Клер, которая для них была как родная дочь, словно кроткие образы ангелов на соборе во Флоренции.

Жизнь самого Шелли, его гениальная поэзия какой-то сомнамбулической и лунной грусти, любовь Мэри и Шелли, были устремлены к свету, и фрески Уччелло и Джотто, картины Боттиччелли, словно нежные воды, доверчиво отражали грустные души влюблённых.

Во Флоренции творил Данте, с томиком которого Шелли теперь не расставался, зачитываясь «Чистилищем» и «Адом». Словно Беатриче, покинувшая рай, в ад любви и жизни сошла и Мэри, когда умер сын Уильям.

Мэри сидела в кресле, словно бы оперевшись расправленной ладонью взора ресниц о пустоту. Шелли склонялся перед ней на колени, обнимал. но Мэри была не с ним. Её печальная душа странствовала в каких-то мрачных небесах ада, и Шелли, подобно Орфею, сходил за своей Эвридикой в её ад. («О, Мэри, почему же ты ушла»)

Подобно герою набоковского рассказа «Боги» о смерти ребёнка в семье, Шелли выводил душу своей любимой к свету, рисуя перед её взором неземные, боттиччелиевы, райские пейзажи своих стихов, и Мэри становилось легче, словно бы она шла по саду планет, держа за лёгкое крыло своего сына, который представлялся ей ангелом.

След маленьких ног на песке

След маленьких ног на песке, Близ чужой и пустынной волны, Свет раковин в детской руке, Вы на миг были сердцу даны, Взор невинных и любящих глаз Был минутной усладой для нас.

— изумительное по своей трагической нежности и мимолётности жизни стихотворение Шелли, в котором отразился его собственный ад переживания.

Эвридика возвращалась из своего Ада. За руку её держал Шелли.

Быть может, из этого ада Мэри вынесла те мрачные образы и чувства, которыми исполнен её Франкенштейн. Быть может, ей даже снился странный сон: её умершие дети, жена Шелли, сестра и мать, нечто вечное в них, сливаются в какое-то сверкающее тело, воскресая для вечной жизни.

Безусловно, что без Шелли и его неземного воображения роман Мэри был бы иным.

В любви Мэри и Шелли есть нечто от любви Набокова и Веры, только с той разницей, что Мэри реализовала свои литературные устремления, в отличие от Веры, совершенно растворившейся в творчестве мужа, в романах которого не раз промелькнёт тень Шелли.

Рассудительные, холодноватые, в меру ревнивые женщины, земные женщины, как Мэри и Вера, идеально подходят к таким поэтическим и неземным натурам, как Набоков и Шелли, душа которых без своих жён унеслась бы в какие-то неведомые эмпиреи.

В случае с Мэри, её образ похож на земную и кроткую нимфу, которую похитил небесный бог. Но поскольку этот «бог» проповедовал свободную любовь и равноправие для женщин и вновь рвался в небо, мудрая Мэри словно бы отпускала его лёгкую душу витать в облаках неким воздушным змеем (Шелли любил змей), держа его за тонкую ниточку доверия и нежности.

Пылкая натура Шелли не могла удовлетвориться лишь земной любовью, и, словно мотылёк, порхала по запретным цветам, но, горя лишь платонической любовью к единой и общей мировой красоте в женщине ли, в солнце ли, в море. стремясь чувством слиться при жизни с этим «гением чистой красоты» в той же мере, в какой душа сольётся с красотой мира после смерти.

В одном из писем Кнут Гамсун писал о том, что в будущем человек превратится в какое-то сверкающее существо и будет свободен от рабства плоти, рабства любить лишь человеческое тело, и будет с тем же пылом любить солнце, деревья, море. Уникальность Шелли и состояла в том, что он уже сейчас являл собой живое пророчество этой грядущей любви. Это смутно сознавала и принимала Мэри.

Ревновала ли она его к солнцу, своей более пылкой и восторженной сестре Клер, морю, цветам, другим нимфам?

Безусловно. К нимфам ревновала несколько больше, чем к морю и цветам.

Что думал об этом Шелли? Он мог часами по ночам разговаривать с Клер о мирах и тайне любви. Мог, словно рыцарь, ринуться спасать заточённую жестоким «колдуном» иную итальянку, посвящая ей гениальную поэму. Для него это было нормально. И неслучайно сёстры Мэри, улыбнувшись, однажды обмолвились о том, что Шелли больше разбирается в Эльфах, нежели в сердцах женщин.

Письма Мэри и Шелли многое проясняют в их отношениях. Шелли мог дивно описывать в письме флорентийский собор, рассуждать о Софокле, Кальдероне и Китсе, но. во всём этом сквозила Мэри, красота её души.

И даже описывая Мэри прекрасных женщин Флоренции, Венеции, Шелли описывал их глаза, похожие на её глаза, их походку и смех, похожие на её смех и походку. Душа Мэри ласково проступала сквозь плащаницу мира для Шелли. Так Набоков читал свои лекции студентам, а Вера тихо сидела позади них, и казалось, что Набоков читает для неё одной. Говоря о Вронском и Анне, о тёмных мотыльках от сожжённых писем в «Бовари», он говорил Вере о своей любви, смотря на неё одну.

И эта пустота заполнялась красотой мира, в котором он видел очертания Мэри.

И вновь Мэри выступает в роли Беатриче, выводя своего гениального мужа из мрачных мыслей о самоубийстве, нечто тёмного в душе.

Читая подобные нежные строки, подходя к концу переписки двух влюблённых гениев, всегда испытываешь щемящее чувство, ибо знаешь, почему так трагически и темно оборвалась эта переписка.

Есть что-то роковое в том, что яхта, на которой Шелли отправился к своей Мэри, носила первоначальное имя «Дон Жуан». В поэме Байрона кораблекрушение стало отправной точкой скитаний главного героя. Шелли заменил название яхты на «Ариэль». Душу поэта, как и героя Дон Жуана, выбросило не на восточные берега, полные красавиц, похожих на гурий, но на голубые берега неба. Море, в сладкой и пьяной аллитерации имени Мэри, приняло Шелли в свои объятия. У Мэри её мужа похитила та нимфа, к которой она меньше всего ревновала, но которую Шелли любил почти так же, как Мэри.

Беременная Мэри на берегу Средиземного моря ждала вестей о пропавшем муже. Он отплыл в понедельник, но была буря, и сейчас уже четверг. Мэри уже предчувствовала трагедию, но всё же надеялась, пока однажды вечером по ступенькам, словно по тёмным клавишам рояля, не прошлись тяжело чьи-то шаги, и в комнату с мрачным лицом вошёл друг Шелли и Байрона, корсар Трелони.

Мэри всё поняла без слов, вскрикнула, соскользнула на пол с кресла, и, замерев, спрятала лицо в ладонях.

Словно древнегреческого героя и полубога, тело Шелли, осыпав ладаном, миррой и полив вином, предали сожжению на берегу моря, в волны которого бросился Байрон, словно бы бросая вызов небу и мысленно, за Шелли, не умевшего плавать, побеждая море и смерть.

Трелони бросился к погребальному костру и выхватил из него, словно из ада, огромное, повитое дымом сердце Шелли, частичку которого Мэри носила с собой на груди до конца своих дней.

У Шелли действительно было огромное сердце. И не случайно за его любовь к человечеству и всему живому на Земле, на его могиле в Риме, рядом с поэтом Китсом и его умершим сыном, на белой плите, стоит простая надпись: Percy Bysshe Shelley — Cor cordum (сердце сердец).

Позже Трелони предложил Мэри выйти за него замуж. Но Мэри сказала: «Мне нравится моё имя — Мэри Шелли».

Эдуард Луи Фурнье — похороны Шелли

Если бы не Мэри, то свет не увидел бы гениальных поэм и стихов Перси Шелли, которые она бережно собирала и начала публиковать только после смерти отца Шелли, наложившего на них запрет в завещании (но однажды она нарушила этот запрет и осталась с ребёнком без денежной помощи со стороны отца Шелли).

В этих стихах была душа Шелли, и Мэри берегла её в каком-то спиритизме любви и искусства, продолжая разговор со своим мужем, походившего на духа, Ариэля, уже и при жизни.

В своих стихах он ей показал пейзажи рая (боттичеллиевы пейзажи стихов Шелли — это пейзажи и портреты души Мэри Шелли), где они встретятся однажды, и, быть может, бунтарь, атеист Шелли с мистической душой пантеиста, вновь похитит свою Мэри из Рая, словно Лаон и Цитна из одноимённой поэмы (прообразами героев которой послужили Мэри и Шелли), устроив бурю в звёздах.

Куда они отправятся? Какую синеву неба прорежет парус крыла, словно при первом их бегстве?

Будет ли это Земля, или иная планета, звезда? Во всяком случае, Мэри и Шелли, как и имя Мэри Шелли, нельзя представить раздельно. Их любовь, как и душа Шелли, дотянулась до самых дальних звёзд.