Как устроены русские колыбельные

Задача колыбельной — усыпить младенца. Отсюда — простой ритм, однооб­разная, монотонная мелодия, как правило унылая и действительно усыпляю­щая. Единого сюжета нет, колыбельная словно конструктор: исполнитель — мать, бабушка, нянька — импровизирует, нанизывая один за другим незамыс­ловатые микросюжеты, часто без связи. Объединяет их имя ребен­ка («Спи-ко, Ваня, заусни…») и рефрен — «баю-бай», «баюшки-баю», «люли-лю». Эстетическая сторона не так важна, главное — чтоб ребенок «зауснул».

Песней исполнение колыбельной не называют. Говорят обычно так: «Насбирают всю сбираницу. Че напридумашь, то и байкаёшь, что в голову придё». Однако сю­жеты, которые «сбирает» исполнитель, типичные, они построены и связаны между собой по определенным схемам и формулам, схожим со схемами и формулами других фольклорных жанров, в основном заговоров и причитаний. Мы выбрали пять записей, на примере которых можно разобрать основные сюжеты и образы колыбельных.

Богородица Мария, Уклади сынка скорие, Баю-баю-баю-бай.

Богородица, Божья мать, Уклади Денису спать, Баю-баю-баю-бай.

Спи, Дениса, во качели, Тебя ангелы качели, Баю-баю-баю-бай.

Ангелы-хранители, Дениса не будите вы, Баю-баю-баю-бай.

Спи, Денисонька, покрипче, С тобой некому водиться  Водиться — диалектное слово, значит «ухаживать, воспитывать, заботиться о ». , Баю-бай Денисоньку.

Нету бабушки родной, Водиться некому с тобой, Люли-люли-люли-лю.

Одна бабка далеко, Друга зарыта глубоко, Баю-баю-баю-бай.

Кыши да покыши, Ты расти, Денис, повыше, Баю-бай Денисоньку.

Повыше плецём Да покрасивее лицом, Люли-люли-люли-лю.

Бай да побай, Не ходи ты туда на край, Баю-баю-баю-бай.

Не ходи туда на край Да у избы играй, Баю-бай Денисоньку.

Спи, Дениса, Бог с тобой, Ты не ломайся надо мной, Баю-баю-баю-бай.

Будешь прятаться-ломаться — Будут люди дивоваться, Баю-бай Денисоньку.

Будут люди дивоваться, Будут мать-отец ругаться, Люли-люли-люли-лю.

Люли-люли, все уснули, Лишь Денисонька не спит, Баю-баю-баю-бай.

Лишь Денисонька не спит, Да все покачивать велит, Баю-баю-баю-бай.

Кыш да покыш, Што ты плохо, Дениса, спишь, Баю-баю-баю-бай.

Плохо спишь, все маешься, Ой, ты над кем ломаешься? Баю-баю-баю-бай.

Не ломайся ты надо мной, Да ты над родной, Люли-люли-люли-лю.

С просьбой защитить и усыпить ребенка в колыбельных нередко обраща­ются к разным христианским персонажам — ангелам, Христу, Богородице, некоторым святым: «Богородица-Мать, / Положи младенца спать», «Уклади тебя Никола / О теперешнюю пору…», «Пресвятая Божья Мать / Стала Янушку качать». При этом исполнитель будто отрицает свою причастность к происходящему и препоручает малыша высшим силам, словно нянькам. Подобное отрицание встречается и в заговорах: «Не я пособляю, не я помогаю, не я избавляю; помогает и пособляет Сам Сус Христос и Сама Мать Пресвятая Богородица с Своим Сыном Христом со небесным, помогает и избавляет». В этой колыбельной смысл обращения к святым усиливается сообщением о «сиротстве» ребенка: «Нету бабушки родной, / Водиться некому с тобой». Таким образом ребенок получает статус «божьего дитя», находящегося под покровительством высших сил, — именно так воспринимается в традиционной культуре сирота.

Еще одна особенность колыбельных — использование особых заговорных формул, «благопожеланий»: «Ты расти, Денис, повыше… Повыше плечом / Да покрасивее лицом…»

Зыбаю-позыбаю, Отец ушел за рыбою, Мать ушла коров доить, Сестра ушла пеленки мыть.

Зыбаю-колыбаю, Отец ушел за рыбою, Мать ушла коров доить, А дедушко — дрова рубить.

Дедушко — дрова рубить, Да бабушка — уху варить. Бабушка — уху варить Да свою внученьку кормить.

Зыбаю-колыбаю, Отец ушел за рыбой. Мать ушла коров доить, А дедушко — дрова рубить.

Бабушка — по ягодки, По ягодки, по сладеньки. Будем Уленьку кормить Да будем рыбоньку варить.

Детка, спи, и ты усни, Да Угомон тебе возьми. Детка, спи, и ты усни, Да Угомон тебе возьми.

Зыбать значит «укачивать ребенка, качать колыбель или зыбку», в которой спит младенец. Зыбкой называют колыбель, подвешенную к длинной гибкой жерди — очепу. Очеп продевался сквозь специальное кольцо в потолочной балке (матице) и мог поворачиваться вместе с зыбкой в разные стороны — туда, где сидела мать или нянька. Снизу к зыбке привязывали петлю, за кото­рую колыбель можно было качать ногой, оставляя руки свободными для работы — прядения, вязания, шитья. Украшали зыбки резьбой или росписью с растительными орнаментами, соляр­ными знаками, изображениями коней и оленей. В изголовье нередко рисовали, коптили или вырезали крест. Внутрь клали обереги: икону, ножницы или нож (считалось, что острые предметы оберегают от сглаза и нечистой силы).

Чтобы ребенок уснул, исполнитель колыбельной приглашает таких персо­нажей, как Дрема, Сон, Угомон. Они — воплощение сна, а значит, должны усыпить младенца: «Сон да дрема, / накатись на глаза», «Бай-бай, спи усни, / Да Угомон тебя возьми». В некоторых сюжетах Сон и Дрема персонифици­рованы достаточно сильно, описывается их характер, взаимоотношения и даже одежда («Сон в сапогах, / Дрема в катанках  Катанки — то же, что и валенки. »). Они ходят-бродят у избы или колыбели, разговаривают, спорят и ссорятся: «Сон ходит по очепу, / А по лучкам  Лучки — ручки из гибких тонких прутьев (как правило, ветвей ивы или черемухи), которыми зыбка крепится к очепу. . / Сон со Дремой поросспорили, / Дрема говорит: „Я скорее удремлю“, / А Сон говорит: „Я скорее усыплю“». А вот Угомон или Упокой, в отличие от Сна или Дремы, конкретными человеческими чертами не наделены.

Баю-баюшки-баю, Не ложися на краю. Придет серенький волчок И укусит за бочок.

Баю-баюшки-баю, Баю детоньку мою. Баю-баю-баиньки, Спи, мой мальчик маленький.

Как и многие другие произведения народного творчества, колыбельные отражают сложившиеся в традиционной культуре представления о мире. Прежде всего — о его двучастности, разделенности на «свое» и «иное» про­странство. Свое — безопасное, освоенное человеком и принадлежащее ему; иное — противопоставленное человеческому, опасное, в котором обитают боги и болезни, куда уходят мертвые и откуда приходят дети. В традиционной культуре младенец — существо особенное: он уже пришел из пространства «иного», но еще не до конца утвердился в «своем». Потому и заботиться о нем нужно особенно.

Опасным оказывается для ребенка практически любое чужое пространство — как удаленное от него (лужок, край [деревни], озерышко и др.), так и совсем близкое — край его же колыбели:

Придет серенький коток, Сынка схватит за бочок И утащит во лесок, Да зароет во песок, Под ракитовый кусток, За пень, за колоду, Под белую березу; Там и ангелы поют, Ко себе сынка зовут. <…> Придет серенький волчок, Он ухватит за бочок, И потащит во лесок, И положит под кусток, Будет ямочку копать, Туда Машу зарывать.

Страшны там для ребенка становятся не только волчок, бука, Бабай, но и безобидные вроде бы коток, мышка, рыбка, красны девушки, то есть любые обитатели «иного» пространства:

Поэтому исполнитель так часто обращается к ребенку, запрещая ему покидать свое, безопасное пространство. Нарушение запрета грозит ребенку различными опасностями: «Не ходи гулять на край, / На краю живет Бабай», «Баю-баюш­ки, / Не ложись на краюшке: / Придет серенький волчок, / Тебя схватит за бочок», «Не ходи ты на лужок: / Потеряешь сапожок».

Баю-баеньки-баю, Спать укладываю, Бай-бай-лю…

Байки-бай-бай, Бог здоровья сыну дай. Бай-бай-бай…

Бог здоровьица, Богородица, Лю-лю-лю…

Буду сынушку качать, Никому не дам кричать, Бай-бай-бай-бай…

Никому не дам кричать, Будет сынушко молчать, Лю-лю-лю…

Бай да люли, Моя ягодка, усни, Лю-лю-лю…

В ручках яблочки, По бокам орешки, Сыновы потешки, Лю-лю-лю…

Бай-бай-бай, Поди, бука, под сарай, Бай-бай-бай-бай…

Поди, бука, под сарай, Сыну спать не мешай, Бай-бай-бай…

У мня сынушко уснет, Красный цветик расцветет, Лю-лю-лю…

Спи-ко, сына, по ночам Да расти по часам. Бай-бай-бай-бай-бай…

Бай-бай-бай, Ты, собачка, не лай. Бай-бай-бай…

И в гудочек не гуди, Моево сына не буди. Лю-лю-лю…

Анделочек дорогой, Спи-ко, сына, Бог с тобой. Бай-бай-бай…

Андели-хранители, Где вы сына видели? Лю-лю-лю…

Сына видели в раю, Спит на самом на краю. Бай-бай-бай…

Баю-баю-баеньки, Купим сыну валенки. Лю-лю-лю…

Будет валенки носить, Станет ножками ходить. Лю-лю-лю-лю…

Болезнь и бессонница в заговорах и в колыбельных персонифицированные, к ним обращаются с просьбой уйти, прогоняют их в далекое «чужое» простран­ство: «Крик, крик, поди на окиян-море», «Полуношница Анна Ивановна, по ночам не ходи, рабы Божьей (имярек) не буди», «На всю долгу темну ночь / Отойди, бессонье, прочь».

Прогоняют от ребенка (или обращаются с просьбой не мешать) и других персо­нажей, которые могут его потревожить, забрать у него сон: бабайку, буку, деда Бабая, муху, волчка, козу, голубей, собачку и старика («Ты, бабайка, не ходи, мою Алю не буди», «Ты, собачка, не лай, нашу Катю не пугай», «Иди, старик, под сарай, / Под сараем ты ночуй, / Мово Колю не целуй»).

Бука, которого прогоняет исполнительница, встречается не только в колыбель­ных, это довольно популярный персонаж детского фольклора. Похожи на него Бабай, Бадай, Басалай, Мамай и дедушка Харыбай. Как правило, букой пугают совсем маленьких детей, при этом подчеркивая его принадлежность чужому простран­ству, иному миру: «Ой, там бука, не ходи туда, она тебя там сграбит, унесет». В колыбельных буку прогоняют, как правило, в хозяйственное, нежилое помещение (на или под сарай) — противопоставленное пространству человека: «Поди, бука, под сарай, / Сыну спать не мешай».

Баю-баю-баюшок, Запрем двери на крючок, Чтобы мышки не попали, У нас Васю не украли.

Баю-баю-зыбаю, Отец ушел за рыбою, Мать ушла пеленки мыть, Дедушко — дрова рубить. Баушка — уху варить, Малых детонёк кормить.

Баю-баю-зыбаю, Отец ушел за рыбою, Мать ушла пеленки мыть, Дедушко — дрова рубить.

Дедушко — дрова рубить, Баушка — уху варить.

Баушка — уху варить, Крёсна — баню топить.

Крёсна — баню топить, Ваню в банюшке мыть.

Бай-бай-баю-бай, Поди, бука, на сарай.

Поди, сера, на сарай, Козам сена надавай.

Козы сена не едят, Всё на Ванюшку глядят.

Всё на Ванюшку глядят, Ване спатеньки велят.

Баю-баю-баюшок, Не ходи-ко на лужок: Тебя мышка съест, Не то яшшорка. Не то серенький волчок Из-под кустичка ползет. Не то дерево падет, У нас Ванюшка уснет.

У кота-воркота Колыбеля золота. Как у нашего Вани — серебряная. Все серебряная, позолоченная. Позолоченная, утолоченная.

Кот — один из самых популярных персонажей колыбельных. Он приносит из «заморья» сон и забирает бессонницу: «Кошки-коты, принесите дремоты», «Кот из-за морьица притек, / Нашему Янушке сна приволок». Его приглашают работать нянькой, просят усыпить ребенка: «Приди, котик, ноче­вать, / Приди Ванюшку качать. / Я те, котик, заплачу — / На неделю дам харчу…» А колыбели кота и ребенка часто сравниваются — и всегда это сравнение в пользу ребенка:

У кота была кота Да колыбелька золота, Как у нашего Ванюши Получше того, Получше того Да покрасивее его…

При этом убранство колыбели описывается совершенно фантастически, оно не имеет ничего общего с реалиями крестьянского быта:

Как у Коли колыбель Во высоком терему, Во высоком терему, Да на тонком очепу. Кольца, пробойца Серебряные, Положочек золотой камки, В изголовьях — куны, А в ногах — соболи.

Упоминание высокого терема и описание богатого убранства не случайны. Символика высоты, противопоставление верха и низа особенно значимы в комплексе традиционных представлений о ребенке. С одной стороны, направленность вверх — это всегда символическое движение к жизни (празднуя рождение ребенка, поднимали вверх горшок с кашей, желая таким образом младенцу роста, здоровья и богатства; плаценту после родов зарывали пуповиной вверх, чтобы ребенок рос, и т. д.). С другой стороны, устремление вверх, да еще в сочетании с златом-серебром, — это символический контакт с потусторонним, с сакральными силами (например, в заговорах «божество», к которому стремится или обращается заговаривающий, часто расположено «на высоте», и в его описании так или иначе присутствует золото: «. в том Окиян море стоит столб-пристол; на том святом пристоле стоит золотое блюдечко; и на том золотом блюдечке стоит сам Сус Христос»; «в зелёном окоморьи стоит златая святая лестница, и. по святой лестнице шел Божий ангел Михаил архангел»).

Интересно, что фантастические описания постели встречаются не только в колыбельных, но и в свадебных песнях, где дом невесты — это всегда высокий терем («Да ты пади, моя каленая стрела. Да на высок терем окатистой. Да прострели, моя каленая стрела, Да всю мою богосужену. »). И это совпадение не случайно: статусы невесты и младенца во многом схожи: как невеста во время свадьбы символически «умирает», отделяясь от своего мира, и переходит в иной, так же и ребенок постепенно приобретает свойства этого мира и утверждается в нем. В колыбельных образ вертикали, направленной вверх, отражает эту двойственность: он означает, с одной стороны, причастность к потустороннему, с другой — стремление к жизни, оторванность от мира мертвых.