1. Ценностно-тематический принцип классификации

Если лексикографический принцип классификации базируется на потенциях языка, то ценностно-тематический принцип строится на способности классифицирующего рассудка к таксономизации внетекстовой действительности.

- это "любые предметы человеческих стремлений, влечений, желаний,

воспринимаемые в качестве таковых сознанием личностей, социальных групп,

обществ" (В. С. Бекиров). Ценностные представления надындивидуальны, идеология

- тоже одна из форм ценностного сознания. Ценность может быть положительная,

отрицательная или нулевая [Ивин 1987]. Смыслы - одна из разновидностей

объективированных ценностей. [Розин, Москаева 1974:124].

Ценности подвергаются оценке, а оценка базируется на характеристиках "поля напряжения между наличием и отсутствием смысла" [Muеller H. 1987:99]. Так, социальный маркер "принадлежность к престижной профессии" сопоставляется с отсутствием данной социально-статусной коннотации [Карасик 1991]. Среди таких ценностей может быть что угодно из качеств личности: "духовная зрелость", "принципиальность"; из норм поведения, взятых в качестве ценностей: "тише воды, ниже травы", "мотив поступка"; из ценностных ориентаций: "не оскудеет рука дающего" или "искренность - это хорошо" и т.п. Все эти ценности могут переживаться по-разному. Например, по поводу "искренности убеждений" и "абсолютного единства мировоззрения" Yeats написал в стихотворении "The Second coming":

The best lack all conviction while the worst Are full of passionate intensity.

Очевидно, отсутствие "железной убежденности" - не меньшая ценность, чем "железная убежденность"; выбор из этого комплекса зависит от контекста, в которой включен и сам выборщик.

Добавим к этому, что часто и сам автор не знает, которую ценность он выбрал, предпочел или склонен проповедовать [Richard 1962]. Даже жанр произведения влияет на статус смысла. Например, как пишет А.Е. Кунильский [1988], у Достоевского в "Преступлении и наказании" происходит "ценностное оживление" традиционных отношений между смыслами как ценностями: – значительное / мелкое, – высокое / низкое

и т.д. Это пары не противоположностей, а субституентов с разной степенью одного и того же ценностного свойства. "Осмеяние профанами кающегося Раскольникова не добавляет трагизма: они - как он, он - как они, степени различны, но у всех "своя правда". Понимание смысла именно как ценности - одна из особых герменевтических задач.

Самая большая ценностно-тематическая группа смыслов связана с человеческой личностью. Последняя отличается особенной сложностью, поэтому внутри темы возможно неопределенное множество классификаций смыслов, покрываемых темой. Здесь повторяется многое из того, что было отмечено при описании лексикографических принципов классификации, но повторяется в других сочетаниях: человеческие субъективные состояния, представленные в тексте; проявления эмоционально-волевой сферы личности; человеческие отношения -оценочные (напр., недоверие), эмоциональные (напр., любовь), социальные (напр., власть, непризнание); характеристика субъективности личности, напр., напряженность - ослабленность, определенность - неопределенность (установок); суммарные характерологические описания, представленные в смысловых конструктах текста и перевыражающие мотивации, мирочувствие, влечения, аффекты - "ядро личности", субъективно-личностные смыслы, характеризующие индивидуальную субъективность человека. Все эти "личностные черты" не являются здесь объектом психологического знания. Индивидуальное несводимо к психологическому, оно социально обусловлено [Adorno 1975].

Выступая одновременно и как "семантическая сторона психики" [Петрушевский 1967:319], и как перевыраженность этой стороны в тексте, смыслы приобретают характер личностных смыслов.

1. Смыслы, мотивируемые нехваткой чего-то.
2. Смыслы, мотивируемые избытком сил, творческих возможностей [Rowan 1973]

Возможны и всякого рода другие классификации, поскольку критериев очень много, а среди них - много релевантных.

Поскольку дело идет о личности, может показаться, что мы занимаемся классификацией свойств личности в рамках психологии личности. Дело, однако, заключается в том, что здесь говорится не о реальной экзистенции личности, а о ее представленности в тексте.

Списки смыслов-характеристик очень многочисленны, различны, содержат множество нетривиальных определений. Так, один из авторов такого списка [Cattell 1957:77] приводит бинарныt черты такого рода, как "молчаливо-интроспективный/ разговорчивый". Смыслы, соответственно, именуются "молчаливая интроспективность" и т.п. Списки эти заслуживают внимания учителей чтения: школьник должен научиться усматривать и называть эти черты и смыслы личности. Несколько сложнее, но в той же степени необходимо быть в состоянии назвать "движения души поэта". Например, Дж. Эверилл [Averill 1980] исследовал смыслы у Вордсворта и получил: "катарсис как естественный покой", "христианское утешение", "христианское оправдание страданий", "экзотическое" и т.п., причем часто смыслы даны в партитурном расположении. Благодаря представлению о составе смыслов личности появляются какие-то возможности для прогнозирования ноэмного состава интенционального акта [см. Larsen, Schwendiman 1970:69-71].

Очевидно, психологические разработки по факториальному анализу черт личности могут быть полезны при исследовании ноэматического состава акта смыслообразования, коль скоро мы, конечно, берем идеальное не как натуральный объект, а как смысл и смыслы в рамках текстов культуры. Впрочем, возможно и прямое использование партитурного принципа при смыслопостроениях, связанных с личностными характеристиками и личностными смыслами.

Личность - не единственная тема ценностно-тематической классификации смыслов. Человек представлен в мире смыслов не только как индивид, но и как

представитель народа, веры, идеала и других надындивидуальных конструктов. Некоторые смыслы национальны, но не в том отношении, что они недоступны инонациональным контингентам: просто в таком-то языке они прямо или почти прямо номинируются, а в других прямой номинации не имеют. Наличие прямой номинации - признак седиментации смысла в данной национальной среде, что говорит о важности данного смысла для данного народа. Например, амаэ в японском - это "состояние того, кто претендует на чью-то любовь и зависит от нее" [Takeo Doi 1973]. Для смысла амаэ существует множество средств выражения - как стандартных, так и творимых на месте.

Иногда "национальные смыслы", перевыражающие сходные реальности, довольно сильно разнятся по составу ноэм. Например, Европа знакома со смыслом "средневековость", Китай - со смыслом "промежуточные века между древностью и Возрождением" (I-VII вв.). В Китае фугу ("возвращение к древности") - это VIII-XII века, для Европы - более поздний период, но в обоих случаях можно построить общий для двух великих культур смысл "возрожденческая отнесенность" [Конрад 1972:209-215]. Характерно, что и "средневековость" и "промежуточные века между древностью и Возрождением" содержат ноэму отрицательной ценности.

Ценностно-тематическая классификация допускает и такое таксономизирующее противопоставление: смыслы, хранящиеся в памяти в виде номинации без предикации, против смыслов, имеющих форму с предикацией и, следовательно, образующих своего рода "вторичную пропозициональность". Принципиальная значимость второго таксона заключается в том, что множество сюжетных ходов, "суждений" и "умозаключений" лишь вторично-предикативны, но при этом исходно-интенсиональны, а потому во многих случаях даже и именно интенциональны, а не когнитивны. Переживания типа "не выдержавшее терпение", "разрыв терпения" отличаются - именно как интенциональные переживания - от "лопнуло терпение". В последнем случае так или иначе есть и предикация, и смысл, и сочетанность этого существенна. То же самое можно сказать о парах: "усмотрение неожиданного начала"/"Ага, начинается"; "предчувствие неожиданности"/"Сейчас что-то случится". И топосы онтологической конструкции субъекта, интендируемые этими разновидностями смыслов, и сам ход интендирования как-то различаются. Можно считать, что в развертывании интенциональности (как указательности в направлении топоса духа) во вторично-пропозициональных смыслах имеется ноэма пропозициональности. Это именно ноэма пропозициональности, а не собственно когнитивная пропозициональность. Иногда такие вторично-пропозициональные смыслы называют "диспозиционными предикатами" [Carnap 1936:440]. Среди смыслов процент диспозиционных предикатов довольно велик: в "Завещании" Лермонтова смысл "молчаливость" отнесен к рассказчику и, следовательно, имеет форму "Герой - молчалив". Совершенно ясно, что диспозиционные предикаты программируются в текстопостроении иначе, чем предикаты наблюдения типа

"Герой ожидает смерти", составляющие содержание, а не смысл. Дело в том, что предикаты наблюдения логически, по готовым логическим схемам выводятся: если человек говорит, что ему недолго осталось жить, то это имеет то значение (содержание), что он ожидает смерти. "Ему недолго жить"/"Он скоро умрет" - это речения, имеющие характер синонимов по значению. Одно значение выводится из другого; это выведение стандартно заложено в программы любой семантизации. Усмотрение смысла "герой - молчалив" программируется поэтом для рефлектирования над формой ради выхода к смыслу, причем обычно программируется без актуального осознания программы).

• делать что-то
• ему было стыдно того, что он.
• того, что у него.
• того, что у его друзей и
• родных.

• Что в тексте показывает, что Базаров близок к народу?
• Он разговаривает с мужиками.

• А что в его беседе с крестьянами заставляет видеть его близость к народу?

• А он пользуется народными космогоническими представлениями.
• Какими именно?
• Он говорит, что земля стоит на трех китах.
• Садись, "пять".

Между тем, Тургенев имел в виду, что "единение с народом" трагическим образом обречено на провал, что прекрасно видно по показателям формы и смыслов диалога. Вторично-пропозициональные смыслы могут также быть "растворены" в текстах - напр., у А. Теннисона "проявление в человеческой истории некоей тренсцендентной закономерности" [Kozicki 1975:88]. Реципиент смотрит только или почти только на такое средство текстопостроения, каковым является сюжет, и для

него из текста явствует то самое, во что верил А Теннисон: есть некая антропоморфная сила, руководящая делами людей. Иногда говорят, что в таких случаях не получается непосредственного знания, но все равно какая-то неопределенность усмотрений преодолевается, то есть такие тексты культуры представляются информативными в высшем смысле термина. В родственной функции выступает и музыка. Такова, по мнению многих [напр., Vermazen 1971:367-370], музыка, лишенная способности давать непосредственное знание, но тем не менее высшим образом обогащающая человеческую онтологическую конструкцию ("дух"), равно как и его рефлективную реальность ("душу").