Михаил ОСОКИН: «Нет неинтересных событий. Есть неинтересный рассказ о них»

Миссия была и есть одна и та же: как можно шире информировать население о том, что происходит. Шире, объективнее, с привлечением разных точек зрения, чтобы люди сами уже могли делать выводы и разбираться в ситуации.

– Михаил Глебович, вы ведете итоговый выпуск новостей на телеканале РЕН ТВ. Людям, по-вашему, это всё ещё важно – подводить итоги, интерпретировать новости?

– Наша программа мне лично нравится тем, что есть возможность отбирать самое лучшее, самое интересное и самое важное. Необязательно давать зрителям то, что уже было в течение дня. Можно выбрать, что больше всего нравится. И, слава богу, я в эфире не каждый день, а через неделю. Успеваю отдохнуть и накопить новый заряд.

– Может быть, на телевидении как раз важна интерпретация?

– Ну, в интернете тоже столько интерпретаций! Я даже удивляюсь, кто еще смотрит телевидение! Ну, по крайней мере, в Москве. Лично я пользуюсь интернетом и почти не смотрю телевизор.

– Но тем не менее вы работаете на телевидении.

– Работаю, а как же… Привычка и интерес. Я готов был бы даже просто поставить камеру в комнате и рассказывать, зная, что зрителей нет. Настолько я уже привык. Это моя работа, моя жизнь.

– Вы считаетесь очень интересным, необычным ведущим. Спокойным и ироничным. Это природное или приходилось воспитывать в себе эти качества?

– Я, скажем так, долгоживущий ведущий (смеётся). Уже много времени прошло, сколько я работаю… А ирония всегда помогает осмыслить реальность и примириться с ней.

– Это касается работы или вы вообще на жизнь смотрите иронично?

– В общем, да. Так спокойнее. Отстраниться от всего и смотреть на всё с большой долей иронии.

– Есть какие-то моменты в работе, выпуски новостей, которые точно никогда не забудутся?

– Трудно уже вспомнить, но, наверное, это осень 93 года, когда был пик вооруженного противостояния президента Ельцина и оппозиции, штурм Белого дома. Мы тогда только начинали работать. Такое не забывается. Во время чеченской войны, когда войска были введены в Чечню, я работал. И еще я помню, что работал в день убийства Владислава Листьева. Помню, я уже завершал выпуск новостей, и кто-то прибежал и стал кричать, что только что пришло сообщение о Владе. И я успел сказать об этом в конце выпуска. Как потом выяснилось, это было первое сообщение на телевидении об убийстве Листьева. В такие моменты чувствуешь себя… причастным к истории, что ли… Это, конечно, сильно сказано, но когда дело сделано, ты автоматически «вляпываешься» в историю (смеётся).

– У вас ведь был опыт работы на иновещании…

– Совершенно верно. Но это было еще до телевидения.

– И там, понятно, была своя специфика работы?

– Это называлось «могила неизвестного журналиста», потому что вещали неизвестно куда, на неизвестном языке, никакой отдачи, и никто тебя не знает.

– Сегодня нет ощущения, как будто вернулась та эпоха?

– Нет. Какие-то элементы напоминают, но, в принципе, как говорили древнегреческие философы, нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Так что невозможно буквальное повторение. Все настолько изменилось: страна, население, народ, что невозможно уже ничего единого, как было при советской власти. Это как знаете, если тюбик зубной пасты выдавить – обратно её уже никак не загонишь.

– Как вы относитесь к разговорам о том, что власти собираются ввести жёсткую цензуру в интернет?

– Мне кажется, что это тоже нереально, с интернетом ничего сделать нельзя. Если опираться на опыт Китая, где якобы это получается, то и там, при желании, люди обходят все эти фильтры. Они просто докладывают Политбюро, что у них всё под контролем (смеется).

– Но все равно тенденция «запретительства» какого-то, мне кажется, очевидна.

– У властей всегда такая тенденция. Это их охранительная функция, они на это и заточены, но в какие-то периоды просто она обостряется. Вот сейчас, видимо, мы и переживаем такой период. Но все это преходяще. А те законы, которые они принимают, просто не будут работать, что для России не удивительно.

– Есть известная журналистская дилемма: если ты узнал, что завтра война, что ты сделаешь? Распространишь эту информацию или нет? Как для вас?

– Вы знаете, здесь очень конкретная ситуация должна быть. И разумная внутренняя цензура должна присутствовать. И на ваш пример я приведу другой, чтобы было понятнее, из американской книжки про современные средства массовой информации: один телеканал узнал, что в самолете, захваченном террористами – они там выдумали какие-то условия, –

находится несколько американских военнослужащих в гражданском. Канал мог бы сказать об этом, и это была бы сенсация. Но он специально не стал давать эту информацию, так как её могли услышать террористы, узнать, что там сидят военные, и расправиться с ними. Вот сознательное ограничение, сознательная цензура, которая, по идее, должна служить во благо. Иногда приходится жертвовать какой-то информацией, не выдавать её, если понимаешь, что это может навредить. Как у врачей: не навреди. Вот в этом и есть журналистская ответственность, потому что твоё слово может реально навредить, может превратиться в конкретное физическое действие. То есть каждый раз надо смотреть конкретно, чем ты больше навредишь: сказав или не сказав.

– На ваш взгляд, какая миссия у журналиста сегодня?

– Миссия была и есть одна и та же: как можно шире информировать население о том, что происходит. Шире, объективнее, с привлечением разных точек зрения, чтобы люди сами уже могли делать выводы и разбираться в ситуации. То есть миссия журналиста в общечеловеческом плане – просвещать. Чем это отличается от пропаганды? Пропаганда – это проповедование взглядов, в которые ты не веришь. А просвещение, информирование – это проповедование взглядов, в которые ты веришь, видишь, и об этом рассказываешь.

– Через вас, ваши душу, сердце и мысли прошло много информации, столько выпусков новостей… Не устаёте?

– Нет. Кто-то хорошо определил, что такое новости – это одни и те же события, которые происходят всё время с разными людьми. Вроде кажется, всё уже произошло, что только могло произойти. А вот наступил сегодняшний день – и что-то вот так как-то повернулось – и опять всё интересно. Этим новости и привлекают, в отличие от других форм и жанров. Всегда что-то действительно новое и разное. Это как салат «Оливье», где намешано очень много всего, потому наедаешься досыта.

– Скажите, важно ли в таком случае жить с открытыми глазами, с распахнутой душей и ждать этой новизны, хотеть раскопать её?

– Ну конечно! Я помню, когда работал на иновещании, то самый первый главный редактор научил меня простой вещи, которой я с тех пор пользуюсь неизменно: всё читайте с карандашом, подчеркивайте всё, потому что потом вам это понадобится. Я так и делаю, всё читаю с карандашом, всё подчеркиваю, потому что если мне что-то нравится, кажется интересным, это может пригодиться.

– Вы много читаете?

– Много. Интернет я стараюсь смотреть поменьше, ограничиваю себя в этом, а книги да, много. Классику люблю читать, тем более что там сейчас удивительно много находишь вещей, которые созвучны сегодняшнему дню, которые кажутся парадоксальными. Вот, например, я сейчас Тургенева читал, по-моему, «Дым» – человек уезжает в Германию. И там такое описание: он вышел на поле, почувствовал какой-то родной запах родины, смотрит – а это растет конопля (смеётся.) Как интересно это выглядит в свете нынешних баталий по поводу наркомании! Такие вот вещи очень часто попадаются.

– Какая книга сейчас вас захватила?

– Читаю Бальзака. Тоже масса всего интересного: «Если бы крыша могла разговаривать, сколько бы интересного она рассказала!» (смеётся). В нашем современном мире это воспринимается чисто конкретно.

– Скажите, а вы еще катаетесь на роликах?

– Как-то прошел этот период, да и вообще мода на ролики прошла. Надо что-то придумать новое. Но на скейтборд вряд ли позарюсь (смеётся). Может быть, велосипед, но сейчас погода неподходящая. В любом случае, сейчас ни на чём не покатаешься.

– Выпадет снег – можно на сноуборд пойти!

– Нет, слишком сильно. Можно на лыжах. Но вообще-то я не большой любитель. Я предпочитаю лежать и читать книги в свободное время.

– Должен ли журналист быть на пике моды?

– Опять-таки, в чем, вы имеете в виду? В интеллектуальном плане или в одежде?

– И так, и так.

– В одежде, по-моему, необязательно. Желательно, конечно, но это может занять слишком много времени. К счастью, для этого есть стилисты, которые предлагают соответствующие костюмы. Ну, а то, что вне эфира, меня не особенно волнует. Жена всегда скажет, как надо одеться (смеется). А что касается в интеллектуальном, то тут все время надо быть на переднем плане. Иначе ты не журналист уже.

– Есть некое понятие, наподобие «пробить экран»… У вас есть свои специфические приёмы, с помощью которых вы даёте зрителю понять, что вот эта информация – важная?

– Даже не знаю. Я никогда не вырабатывал каких-то специальных приёмов. Я просто стараюсь то, что мне интересно, рассказать зрителям. И сделать это максимально хорошо. По моему твёрдому убеждению, нет неинтересных событий. Есть неинтересный рассказ о них. Получается у меня или нет – судить зрителям.

– Какой вы в быту? Что любите поесть?

– У меня любимое блю-до – гречневая каша, например. Борщ какой-нибудь очень люблю. Я, в общем, человек простой. Главное – чтобы не трогали.

– У вас есть какая-то главная мысль, которая ведет вас по жизни?

– Человек, у которого есть постоянно преследующая его мысль, – для медицинских анализов (смеётся). Моя главная мысль – чтобы давали работать нормально, говорить обо всём, что происходит, нашим телезрителям.

– Что делает вас счастливым?

– Я так привык к тому, что я делаю, что счастливым меня делает работа, её процесс, потому что это действительно стало частью жизни. Ведь я не просто рассказываю людям новости. Я сначала их сам узнаю, через себя пропускаю. И мне самому всё это страшно интересно. Так что мне повезло, что у меня такая работа. Знаете, кто-то сказал: счастье – это когда утром с удовольствием идёшь на работу, а вечером с радостью идёшь домой. Такое простое человеческое счастье.

– Спасибо, что нашли время.

– Спасибо, что так разносторонне препарировали мою личность. Меня устроила глубина беседы.