Жил-был Дом: Горхолл в Таллине

Многие взахлеб зачитываются историями, где за плечами у главного героя скрывается драма, а глаза таят отблеск трагической биографии. Этакие байронические герои с непростой судьбой и сложным характером. На страницах книги это и впрямь может выглядеть захватывающе и увлекательно, а в жизни обычно картина несколько отличается… Ой, простите, расфилософствовался и забыл представиться — вот что значит длительный недостаток общения! Хотя тут тоже вопрос неоднозначный — как мне вам представиться.

Когда-то меня гордо именовали Дворцом. Правда, с приставкой в виде «культуры и спорта», но всё же. Дворец культуры и спорта имени В. И. Ленина — вот как помпезно звучал мой полный титул! Мое появление на свет было приурочено к важному событию — летней Олимпиаде 1980 года, где принимающей стороной выступал Советский Союз. Москва, может, конечно, и «порт пяти морей», но провести парусную регату ей было никак невозможно.

Можно сказать, что у меня три родителя — именно столько эстонских архитекторов разрабатывали мой проект. Звали их Райне Карп, Рийна Алтмяэ и Юло Сирп. Они начали работу еще в 1976 году, взяв за образец ленинградский Дворец спорта.

Что же до образцов, на дворец «Юбилейный» я походил разве что названием. Надо сказать, что труды моих создателей были высоко оценены: за то, что я получился таким необычным и важным, моим родителям дали Государственную премию СССР.

Особенно же отмечали критики то, как я удачно вписался в окружающий ландшафт, не нарушая целостности ни природного, ни исторического пейзажа. Я гордился этим по праву! Ведь вырос я в самом подходящем для этого месте из восьми предложенных, и пусть я и не участвовал в выборе, но мои монументальные формы и окрестные виды сочетались наилучшим образом. Я был прекрасен и впечатляющ: высокие ступени, боковые арки, смотровая площадка прямо на моей макушке и ведущая ко мне аллея, обрамленная голубыми столбами фонарей…

Но не менее богат был и мой внутренний мир, до которого тогда людям еще было дело. Хотя я и не вырос высоким, зато был просторен изнутри и занимал площадь в 48 тысяч квадратных метров. Мой большой концертный зал был рассчитан на 5 тысяч зрителей — а это немало, ох как немало! И это не считая ледовой арены, на трибунах которой помещалось немногим меньше — 3 тысячи человек. Также без ложной скромности упомяну, что у меня имелся такой аксессуар класса люкс, как вертолетная площадка, — немногие мои собратья могли похвастаться такой роскошью!

Моим скелетом стали железобетонные конструкции, а внешними покровами — доломитовые и известняковые плиты. Для меня, как патриота своей малой родины, было немаловажно, что камень для моих одеяний был добыт на эстонской земле, это как-то помогало прочувствовать свои корни и этническую принадлежность — а для нас, зданий, это порой не менее важно, чем для людей, вы уж мне поверьте!

Правда, мое имя стало куда короче, ведь фамилия, посвященная вождю мирового пролетариата, тоже пропала, зато это было только мое имя и больше ничье. Моя особенность, моя идентичность. Имени Ленина — и улицы, и театры, дворцов — пруд пруди, а Горхолл — один!

Но, видимо, зиккураты обречены на забвение. Будь я обычным дворцом спорта, каких немало породил Советский Союз, — да что там, пусть даже просто жилым зданием, назначение которого абсолютно ясно, а срок эксплуатации не исчерпывается одним, пусть и необычайно громким мероприятием, моя судьба сложилась бы иначе.

Подобно заброшенным зиккуратам древности, я который год уже живу практически в одиночестве. Да, под моими сводами еще теплится жизнь, несколько помещений сдаются в аренду и благодаря этому я еще помню, как звучат людские голоса, но в последние пару десятков лет их становится всё меньше, а мой прекрасный зал, самый большой во всей Эстонии, хоть порой и используется по назначению, но всё реже и реже.

С 2009 года это случается настолько редко, что у меня началась натуральная депрессия. Разумеется, немногочисленные арендаторы и редкие концерты не могут покрыть немалые расходы на мое содержание — а я привык жить на широкую ногу: дворец я или кто?! Со временем мои запросы поубавились, а теперь я и вовсе привык обходиться минимумом: жив и ладно. А ведь на этот счет тоже пришлось поволноваться: не раз до меня долетали слухи, что, мол, дорогостоящего и обветшалого меня собираются уничтожить.

И, видимо, мои безмолвные призывы нашли отклик — у кого уж, не имею представления. Весь прошлый год я не слышал разговоров о моей казни, а наоборот, говорили о реконструкции и ремонте.

Все мы так хотим верить в лучшее — и неважно, дом ты или человек, — я и поверил. И обрадовался, когда осенью прошлого года мне устроили банные процедуры: начали отмывать мои стены от многолетних слоев граффити, среди которых были как рисунки учеников Таллинской художественной гимназии, так и самодеятельная безвкусная мазня, а порой такие символы, что в приличном обществе-то и не скажешь.

Но, видимо, рано я начал лелеять надежды: работы, едва начавшись, почему-то прекратились, а наскальных росписей на моей шкуре всё еще много. И хотя сильные мира сего и требуют привести меня в божеский вид к лету, я им уже не очень-то верю. Не верю, но продолжаю жить — пусть и на радость пока только немногочисленным отчаянным туристам, которые не пугаются моего непрезентабельного ныне вида, колючей проволоки на окнах и анатомических петроглифов на стенах.

Правда, наслаждаться им удается только в теплое время года — иначе нежных, не защищенных известняковыми доспехами людей начинает пронизывать лютый холодный ветер. Я бы и рад им помочь, но пока это не в моей власти. Радует хоть то, что я до сих пор достопримечательность, пусть и с непростой судьбой. Так что если вам станут рассказывать, что у меня непростой характер, — теперь вы знаете почему.