Как охмурить девушку, имея шмат сала и две баночки грибов
Эта история случилась почти три года назад. На дне рождения у друга я познакомился с голубоглазой девушкой неземной красоты. Тогда она училась на четвертом курсе и жила в общежитии.
Помню тот вечер как сейчас: она была худенькой как тростиночка в лёгком бело-красном платье. В её образе не было ничего лишнего: настоящий маленький ангел. Вероятно, вы уже поняли, что это была любовь с первого взгляда. И весь вечер я уделял внимание моей новой знакомой.
Тогда я решил, что не упущу её ни за что! Взял номер телефона, фактически похитил с посиделок: мы направились гулять по скверу. Я тогда панически боялся, что кто-то из компании тоже на неё положит глаз… Допили кофе, вышли из заведения и у нас произошёл забавный диалог:
— Мне приятно, что ты уделяешь такое сильное внимание… Но зря мы с Днюхи ушли!
— Почему зря? Разве тебе неприятно со мной пить кофе?
— Понимаешь, кофе — это, конечно, очень хорошо. Кофе отпад! Но я шла на праздник ради еды. Не подумай ничего такого, но мне сейчас очень кушать хочется. Хотя очень поздно. Нужно возвращаться в общагу.
— Я тебе гарантирую, что сегодня будет отменный ужин.
Я отвёл её в общежитие, а сам рванул домой. В холодильнике у меня было не густо: лежал шмат сала килограмма на полтора, лук и майонез. Я схватил сало. Из кладовки вытащил две баночки с маринованными грибами. Побежал в супермаркет, там набрал овощей, фруктов, сыр и банку растворимого кофе. После стрелой помчался к общежитию. Вручил ей пакеты с едой.
Самое забавное произошло на следующий день: "Знаешь, это было неожиданно… и офигенно! Больше всего понравились грибочки и сало. Мы с соседками так объелись, что аж… Спасибо от соседок и. от меня лично". Тогда мы в первый раз и поцеловались. Тот поцелуй никогда не забуду: от неё сильно пахло зубной пастой и чесноком. Но, стоит заметить, что это был самый незабываемый поцелуй в моей жизни! Губы слегка пекло то ли от страсти, то ли от чеснока.
Так я её и подкармливал в течение месяца, а однажды накормил её уже у себя дома. Убедил её перевести вещи ко мне. Она с радостью согласилась. С тех пор и живём вместе, а в холодильнике всегда лежит небольшая заначка в виде сала.
Честно скомунизджено отсюда:
Меня парень тоже прикормил XDКормите понравившуюся вам девушку и она ваша.
Начали с крайнего пункта =))
Бедные голодные студенты. Полтора кг сала в холодильнике, да.
Ну да, еда лучшее признание симпатии)
мда. )) что такое цветы?? херня в вазе, которую максимум пару раз понюхаешь и выбросишь. а вот сало. будь я бабой, и мне подогнал парень сала килограмма на полтора, я б на нем женился_) представьте - жрать нечего, открываешь холодильник а там. сало) как спасение..как мессия)) сало-эт любоффф)))
Нормальная, честная баба. Счастья вам
Даже под самым роскошным павлиньим хвостом скрывается самая обычная куриная жопа! Меньше пафоса, господа! (Фаина Раневская)
И, да (о, ужас!)! Принцессы тоже какают! :)
Борщ и сало против грибов
Панкратов ел борщ с таким видом, будто решает уравнение Шредингера. На лбу морщинки, брови нахмурены, в темных зрачках злость к тайнам вселенной и калориям, которые он обязан усвоить.
Чуть в стороне от стола сгрудился персонал станции, почти в полном составе, сорок семь человек. Они смотрели на Панкратова с сожалением, надеждой и еще чем-то неуловимым в глазах: то ли страхом, то ли радостью – “хорошо, что не я!”
Подбежала Танечка, покачивая собранными в хвост темными волосами, принесла на фарфоровом блюдце порезанные рядком ломтики белоснежного сала – только из морозилки, еще не подтаявшие.
– Ешь, ешь, – подпихнул блюдце начальник станции Косаченко. – Там по Цельсию к пятидесяти подходит, одной амуницией не спасешься. Надо, чтобы и изнутри, так сказать…
Он собрал ладонь в кулак и тряхнул им в воздухе. Щеки начальника станции с готовностью вздрогнули. Он крякнул, посмотрел на тех, кто стоял за спиной, достал из-за пазухи фляжку. Налил в пластиковый стаканчик.
– Вот это еще… Чуть-чуть…
Тут же подскочил Шварц, станционный эскулап.
– Надо, – отпихнул его Косаченко. – Самую малость, для храбрости.
Строгий и педантичный, как все немцы, Шварц не решился в этот раз настаивать, отошел в сторону.
Через несколько минут Панкратов оставил пустые тарелки, перевел дух.
– Чаю! – крикнул начальник. – Ну, где там?
Снова появилась Танечка, бегом подлетела к столу, поставила стакан с крепко заваренным чаем, в котором плавало сразу две дольки лимона. Панкратов с благодарностью посмотрел на официантку, кивнул. Она улыбнулась ему в ответ, но как-то вымученно, покосившись на начальника.
– Ну, Андрей Ильич, по десятому кругу объяснять не стану, – Косаченко присел рядом, зачем-то собрал в кучку крошки на столе. – Сам все знаешь.
– Знаю, – выдавил из себя Андрей Ильич, допил чай, съел одну дольку лимона – прямо так, с кожурой – вторую оставил в стакане. – Пойду. Чего время терять…
Панкратов ни с кем не прощался. В сущности, он и не знал никого из этих людей. На станции оказался случайно, с инспекцией. Разве что официанточка обращала на себя внимание милой улыбкой и стройной фигурой. С ней бы он познакомился поближе!
Панкратов ухватил ее за ягодицу, когда проходил мимо. Танечка ойкнула, стрельнула серыми глазками. Никогда бы не позволил себе такой вольности, но теперь… Кто знает – может, это последнее эротическое переживание в его жизни.
Теплая одежда, шлюз, шахта лифта.
– Дальше не провожаю, – Косаченко хлопнул Андрея по плечу. – Держи связь!
Он поспешно развернулся и, кутаясь в оранжевый пуховик, скрылся в клубах пара, валившего из шлюза.
Теперь все. Один на один со стихией. Андрей поправил маску, закрывающую лицо от мороза, щелкнул кнопкой рации, проверяя ее работоспособность. Хотя – зачем ему связь? Сообщить, что все удалось? Или не удалось и требуется помощь? Но никто не придет, не поможет.
Кабина лифта дернулась, поползла вверх. Скорость подъема можно регулировать и Панкратов поставил на среднее значение, чтобы не затягивать процесс, но и не провоцировать слишком сильный поток воздуха, набегающий на кабину, врывающийся через щели ледяными струями.
Конструкция собрана из прочной, высококачественной стали, все узлы надежные, хорошо смазаны морозоустойчивыми синтетиками. Но при такой температуре скрежетало даже прочное и отлично смазанное. Врывалось, кажется, в самый мозг, давило скрипом и металлическим лязгом на перепонки, просачиваясь через уши зимней шапки.
После семидесятого уровня кабина вынырнула из нагромождения корпусов климатической установки, продолжила подъем по ажурной вышке, устремленной вверх на многие десятки метров. Вдалеке можно было разглядеть еще несколько таких же вышек, а между ними… Между ними величественно вздымались в небо представители уникальной местной экосистемы, которые и были причиной всех нынешних бед Панкратова: гигантские грибы планеты Конгелатио.
Один гриб лежал на поверхности равнины, полузасыпанный снегом. Старый, промерз и обледенел настолько, что ножка не выдержала, подломилась. Остальные еще держались, но изменение климата и слишком резкое похолодание не позволили им в этом году сформировать шляпки, дотянуться до слоя атмосферы, в котором споры подхватывались ветрами, поднимались еще выше и разносились по всей планете. Грибы вымирали.
– Черт, я даже не миколог, – ворчал Андрей, – Почему должен их спасать? И этот тоже хорош…
Он вспомнил трясущиеся щеки Косаченко и его непонятное для простого инженера желание помочь подосиновикам-подберезовикам.
– Нас же заклюют! – горячился начальник станции, – Ты же знаешь зеленых. А Ксеноформнадзор с их распоряжениями и инструкциями? “Оставление в опасности уникального инопланетного вида”! Меня снимут, этих разгонят к чертовой матери…
За своих он переживал, надо отдать ему должное. Никого ведь не пустил на вышку, ну и сам, понятное дело, не полез. А Панкратов что? Панкратов человек посторонний, да еще ксенобиолог, прибывший с инспекцией. Ему, как говорится, сам бог велел…
Андрей оглянулся. Сквозь решетку лифтовой кабины были видны тонкие белесые нити, оплетающие конструкцию вышки. Они не касались подъемных механизмов лифта, будто знали – что можно трогать, а что нельзя.
Последние несколько лет у них симбиоз с человечеством. Впрочем, не столько с человечеством, сколько с его постройками. Ведь по вышке легко дотянуться до нужного слоя атмосферы, не формируя при этом ствол. А там уж, на самом верху, останется только шляпку соорудить!
Шляпку-то гриб соорудил, но, по словам того же Косаченко, замерз. Не раскрылся. На других вышках грибы и этого не смогли. Похоже, что здесь последний и теперь Андрею предстоит самому вспороть его верхушку, выпустить на волю потомство, которое, глядишь, долетит до более теплых регионов и сможет еще дать побеги.
– Ну что там у тебя? – зашипело в рации.
– Поднимаюсь. Уровень сто девяносто.
Кабина как-будто замедлила подъем. То ли так запрограммировано, то ли КПД электромоторов на высоте уменьшился. Здесь было совсем, до безобразия, просто отчаянно холодно! Пожалуй, Косаченко прав: если бы не болтающийся в брюхе горячий борщ, жирное сало и сто грамм водки, одна амуниция Панкратова бы не спасла. А так у него есть еще минут двадцать-тридцать до окончательного замерзания.
Лифт скрипнул в последний раз и остановился. С усилием сдвинув в сторону решетку, Андрей вышел на заиндевевший балкон, поднял голову вверх. Последний сегмент вышки не обслуживался подъемником, надо ползти самому, по лестнице. Туда, где над переплетением стальных балок раскинулась на несколько метров в стороны шляпка гриба.
– Чтоб я еще раз… Согласился… Пусть премию…
Андрей размеренно переставлял ноги, упираясь в лестничные перекладины, хватаясь руками – левой, правой… На полпути остановился, боязливо посмотрел вниз. Но это оказалось не страшно, потому что внизу почти ничего не видно: корпуса климатической установки занесло снегом и они сливались с белой пустыней, да еще и ветер гнал мутную взвесь снежинок, ухудшая видимость.
Потянул руку, чтобы схватиться за следующую перекладину. Рукавица не сразу оторвалась от металла, будто примерзла к нему.
Панкратов взглянул на укутанную в синтетику пятерню. “Не может такой материал к железу липнуть, даже при самом сильном холоде!” На рукавице ветер трепал несколько белесых нитей.
Внимательнее осмотрел лестницу. То, что ему сначала виделось намерзшей шубой, на деле оказалось мицелием. “Ладно, брат. Потопчусь по тебе, ты уж не обессудь!” Но с каждым шагом рукавицы и ботинки липли к лестнице все сильнее. В какой-то момент Панкратову пришлось с таким усилием отрывать руку от перекладины, что он чуть не потерял равновесие. В страхе прильнул к лестнице всем телом. Дождался, пока уймется сердцебиение, успокоился. Хотел двинуться дальше, но… Оторваться уже не смог.
Дернулся в одну сторону, другую… Будто веревками привязали!
– Мать твою, так-разтак!
Краем глаза заметил движение, замер. Нити мицелия шевелились. Ползли к нему, обхватывали, плотнее притягивали к железке, и, кажется, нащупывали прорехи в одежде, чтобы попасть внутрь, добраться до живого, теплого организма.
Первой мыслью Панкратова было связаться с начальником, но он ее сразу отбросил – не поможет ему Косаченко. На себя надо рассчитывать, только на себя! Но что делать? Обездвиженному, на морозе, который убьет его в ближайшие полчаса?
– Дурак! – заорал он что есть мочи, – Я же помочь тебе хочу! Споры твои гребаные из шляпки выпустить!
Дернулся со злостью и вдруг почувствовал, что хватка гриба ослабла. Подождал еще несколько секунд, потянул руку и смог оторвать ее от перекладины. “Он что, услышал меня? Понял?” Ученый в Андрее Панкратове протестовал против этой мысли, но реальность доказывала, что гриб действительно понял его и отступил.
“Ладно, потом будем анализировать и разбираться”. Резво подтянулся на полметра выше, еще на полметра и еще… Через минуту ксенобиолог уже был под самой шляпкой. Осталось довести дело до конца и спускаться вниз, но Андрей медлил. Почему? Он сам не мог себе объяснить.
“Что случится, когда я вскрою его? Споры разлетятся во все стороны, попадут и на меня. Это не опасно?” Он удивился тому, что раньше эта мысль даже не приходила в голову.
– Косаченко, вы на связи?
В эфире что-то щелкнуло пару раз, потом раздался хриплый голос:
– На месте. Как ты? Дополз?
– Я наверху. Хотел спросить… Вы наблюдали характер распыления спор? Они… Как бы… Сразу подхватываются, или оседают? Или еще что?
– Панкратов, милый, режь его и спускайся! Потом все обговорим!
Андрей отключил связь.
– “Режь его”, как же… Не ему резать-то…
Мгновение он сомневался, потом, повинуясь сиюминутному порыву, сдернул рукавицу и протянул голую руку к грибной мякоти, нависающей над ним. Она была очень холодной, но податливой, не промерзшей до конца. Андрей закрыл глаза и снова в его сознании требовательным набатом прозвучало – “режь”! Он вздохнул. А в голове опять: “Режь! Освободи нас!”
Ксенобиолог отдернул руку. “Это не моя мысль”. Страх боролся в нем с любопытством, но первый был обречен, ибо Андрей Панкратов ученый, всегда им был, с самой школьной скамьи. И он снова протянул руку, хоть ладонь уже ломило от мороза и велико было желание спрятать ее в рукавицу.
“Что ж ты сомневаешься? Сделай доброе дело!”
Андрей медленно оглядел шляпку гриба, раскинувшуюся над его головой. Кровь пульсировала в висках, в то время как ступни ног уже немели. Его время было на исходе.
“Я не отпущу тебя, пока не разрежешь!”
– Вот как? Не отпустишь…
Быстро надел рукавицу и стал спускаться, так и не закончив то, ради чего совершил трудный подъем. Щелкнул передатчиком.
– Косаченко, сколько раз вы присутствовали при раскрытии шляпки? Никто не пострадал от спор? Вообще у людей были прямые контакты с грибами?
В эфире шипело, и, хотя никто не отвечал, Панкратов знал, что его слышат. Наконец раздался голос:
– Ты что, спускаешься? А споры?
Андрей понял, что на его вопросы начальник станции отвечать не собирается.
– Со спорами и всем остальным будет разбираться специальная комиссия!
Он старался перескакивать через одну перекладину, как можно меньше держась за них руками. И его совсем не беспокоила опасность свалиться вниз, в бездну. Гораздо больше Панкратов боялся прилипнуть.
Прилип он уже в самом низу, за пару ступенек от балкона. Причем успел оторвать правую руку, которая теперь висела в воздухе, но вот левая и обе ноги уже были охвачены белыми нитями, которые тянулись к туловищу, оплетали его, притягивали к лестнице. Он чувствовал, как что-то щекочет его запястье, проникая в щель между манжетой и рукавицей.
“Куда же ты? Я ведь сказал, что не отпущу”.
Андрей хотел снова включить рацию, но побоялся нажимать кнопку на груди, не хотел рисковать свободной рукой. Слова тем временем продолжали сами собой появляться в сознании ксенобиолога.
“Они тебе не помогут. Да ты и сам знаешь. Все они – часть меня. Уже давно, несколько недель”.
“Заражены спорами. Сам я, конечно, проверить не могу, но начальник станции проверял. Знаешь, что такое система опознания свой-чужой? Так вот здесь похожий механизм. Сознание зараженного не может распознать и использовать для вербального контакта одно слово – человек. Простой механизм, эффективный”.
Андрей смотрел, как теплый воздух рывками выходит сквозь фильтр его маски, мутным облачком разлетается на ветру. Что ж, скоро он перестанет дышать.
– Я наверх не полезу. Людей нехорошо захватывать. Понимаешь? Надо было договариваться. А теперь… Теперь я тебе не помощник.
“Глупый, ты же умрешь”
Андрей кивнул и подумал: “вместе умрем”.
Уже погружаясь в холодный сон, он умудрился нажать на кнопку.
– Скажи… Скажи – человек.
Несколько мгновений эфир шипел, оставаясь без ответа.
– Не понял тебя, повтори.
Панкратов криво усмехнулся, закрыл глаза.
Ему снилось, что он бежит по зеленому лугу. Дальше – обрыв, за ним песчаный пляж. С шумом накатываются пенистые волны, от них веет прохладой, пахнет соленым. Здесь он родился. Это северное море, Белое. Но даже оно может быть ласковым, когда короткое лето согревает суровые поморские берега.
Он падает в траву. Ему хорошо. Воздух набегает теплыми волнами…
Панкратов открыл глаза. Стекло маски покрылось инеем, ничего не видно. Но рядом с ним кто-то есть, чей-то размытый силуэт. Человек?
Голос доносился словно издалека, но Андрей понял, что это из-за маски и шапки. Удивительно, его тело будто и вправду обдувалось теплым воздухом. Галлюцинации? Нет, это на самом деле.
Неизвестный наклонился, провел рукой по стеклу, смахивая снежинки, улучшая обзор. Почти прижался к андрюхиной маске своей. Он увидел сквозь двойной слой стекла серые глаза.
– Будешь еще меня за жопу хватать? – глухо донеслось до него.
Панкратову хотелось засмеяться, но не хватило сил.
– Человек? Это хотел услышать? Могу хоть десять раз повторить – человек, человек, человек… Только ты вставай!
Танечка помогла ему подняться, отсоединила от комбинезона Андрея какой-то шланг, тянущийся к гудящей коробке, похожей на кошачью переноску. Подхватила ее за ручку.
Они вошли в лифт и официантка крутанула рукоять управления на спуск, максимальная скорость.
– Почему мне такую не дали? – он легонько пнул “переноску”.
– Понятно, почему. Чтобы замерзал и некогда было бы тебе раздумывать о судьбах мира. Или чтобы ты, в крайнем случае, насовсем там околел, наверху. А ты, как я погляжу, это и собирался сделать.
Ноги и руки начинали отходить, их больно кололи тысячи игл. Андрей морщился и одновременно радовался, что девушка не видит его перекошенную от боли рожу.
– Как смогла? Не попасть под контроль?
Она едва заметно пожала плечами.
– Случайно. Проспала после смены долго, как раз когда… Меня, видимо, упустили из виду. Потом вижу – люди вокруг странные. Косаченко зачем-то вопросы дурацкие задает и кто неправильно отвечает, того к себе в кабинет. А у них перед этим эксперимент намечался, со спорами гриба. Сложила два и два… По вопросам начальника догадалась, какое слово они не произносят. Прикинулась своей. Три недели так жила, каждого боялась, кто еще недавно другом был, или просто знакомым. Пока ты не прилетел!
Повернулась к Панкратову и по ее серым глазам, скрытым маской, он понял, что девушка улыбается.
– Меня они еще долго не хватятся, а про тебя думают, что ты все – кирдык! – она провела по шее ребром ладони. – Рацию я отключила, уж извини. Чтобы ты случайно признаков жизни им не выказал.
Он посмотрел на правую сторону груди, где варварски, вместе с куском ткани и проводом была вырезана кнопка связи.
– Хорошо, что температура еще ниже упала, почти до шестидесяти, – продолжала Танечка.
– Гриб совсем замерз. А то бы не отдал тебя, крепко к лестнице примотал.
– Твоим аксессуаром, – она показала сверкнувший череповецкой сталью нож. Именно этим “аксессуаром” Андрей и собирался вскрывать шляпку.
– И куда мы теперь?
– На семидесятом уровне сойдем. Там есть служебный переход, по которому до ангара с челноками дойти можно. Позаимствуем один.
Андрей, только что вернувшийся с того света, долго смотрел на Танечку. На ее неуклюжий комбинезон, скрывающий изящную фигурку. На тяжелый обогреватель, похожий на кошачью переноску, который она самоотверженно выкрала, приволокла ради него на вышку и сама же теперь тащила, не прося о помощи. “Человек” – подумал ксенобиолог Андрей Панкратов и сжал зубы, стараясь не допустить подступившие слезы.
Армейские байки. На ученьях.
Истории собраны из разных учений, но рассказу их как одну. Имена и цифры преднамеренно изменены.
Армейские учения – это всегда особая ситуация. Но поскольку у нас они проходили регулярно, раз в месяц, то уже через полгода службы к ним привыкаешь, а через год вообще приспосабливаешься. Наш призыв 77 человек из Средней Азии и примерно столько же из Иваново (причем все были водителями), в основном Узбекистан и Таджикистан. Из Казахстана в этой группе было 8 ребят, причем казах один и трое русских – это из Алма-Аты и еще 4 уйгура из области. Много ребят было из мусульманских семей, а в Белоруссии армейская мясная пища в основном на свинине. Многим поначалу было тяжеловато, то потом научились, есть всё. Правда, через год, некоторые вспомнили, что они мусульмане, хоть и в стране тотального атеизма. Был у нас такой парень Ахмет, который через год начал заявлять, что Аллах и папа с мамой запрещают ему, есть свинину. Как говорится, хочешь ешь, хочешь не ешь.
Учения у нас тоже бывали разные. Иногда неожиданно в 4 утра в незапланированный район Холмы, а иногда реальные на выживание. Забрасывают куда-нибудь с полной боевой задачей, а питание вместо полевой кухни трехдневный сухпаек. Советский солдат на этот случай всегда был затарен консервами еще на пару дней.
Вот как-то летом нас и закинули в лес к черту на рога, где еще партизаны воевали. Не успели развернуться, как меня позвали молодые бойцы. Я уже был сержантом и зам комвзвода. Между дизелем и командным пунктом они обнаружили странное углубление с металлическим ободком по периметру. Я глянул, блин фигня какая-то, реально что-то едва проглядывается и из углубления торчит березка молодая. Позвал взводного прапорщика, сурового мужика, из числа тех, на ком держалась советская армия. Он сразу признал, что похоже на авиационную бомбу. Вызвали саперов и на всякий случай сменили дислокация километров на тридцать. Потом реально бомбой времен 2 мировой войны оказалось, если нам не соврали, конечно.
Дорога шла через какую-то опушку на краю деревни, да еще и средь бела дня. Обычно все передвижения ночью и без заезда в населенные пункты. Но здесь форс-мажор. Едем, и тут какая-то старушка выскакивает из калитки и протягивает ведерко с яблоками:
Кто-то из наших подхватил ведро, высыпал внутрь кузова 66-го и обратно закинул на обочину. А бабулька эта все стояла у дороги и трижды нас перекрещивала.
Но наконец забрались в другой лес и развернулись, работаем. Через 4 дня запасы еды и бабушкины яблоки стали подходить к концу, за исключением чая. На совещании ротный отрядил бригаду из 10 человек на сбор ягод и грибов во главе со мной. Ходим, собираем. С грибами еще как-никак, а где тут ягоды растут никто и не догадывается. Через час собираемся на полянке – не густо. Тут вдруг мужик какой-то выныривает из-за деревьев и, судя по всему, не ожидал нас тут увидеть.
- А чтой вы тут, служивые, делаете.
- Да учения у нас, батя. С продуктами на выживание. Вот и вышли по ягоды, да по грибы.
- Да, тут ягод и нету. А вы туда и не дойдете. Ладно, давайте свои миски солдатские.
Насыпал нам 6 армейских чашек полных.
- Батя, а ты как. Собирал ведь, может деньгами.
- Да ничего ребятки. Вы служите, тем и сочтемся.
Поблагодарили и к своим. Знатный компот тогда получился из ягод, и да еще и по паре ложек каждому досталось. Но и жареные грибы кончились, и кусочки по закромам выедены, а выезд только завтра. Решили, что за сутки не помрем, и тут ротный обнаруживает у себя здоровый шмат сала и буханку хлеба. Жена по тревоге пока он собирался, сунула, да сказать забыла. А он кинул эту сумку походную в машину и почти неделю не притрагивался. Хлеб конечно почерствел, но нам то и то пойдет. Собрали вечер народ. Ротный уже хлеб нарезал на 30 кусочков и начинает сало раздавать. Доходит очередь до Ахмета.