Немного английской поэзии и не только
***Серые глаза — рассвет,Пароходная сирена,Дождь, разлука, серый следЗа винтом бегущей пены.
Чёрные глаза — жара,В море сонных звёзд скольженье,И у борта до утраПоцелуев отраженье.
Синие глаза — луна,Вальса белое молчанье,Ежедневная стенаНеизбежного прощанья.
Карие глаза — песок,Осень, волчья степь, охота,Скачка, вся на волосокОт паденья и полёта.
Нет, я не судья для них,Просто без суждений вздорныхЯ четырежды должникСиних, серых, карих, чёрных.
Как четыре стороныОдного того же света,Я люблю — в том нет вины —Все четыре этих цвета.
Сообщений: 31290
Дорожная песня Бандар-Логов(интернет-политологам посвящается _
Длинной гирляндой порою ночной Мчимся мы между землей и луной.Ты не завидуешь нашим прыжкам,Скачущим лентам и лишним рукам?Ты не мечтал, чтоб твой хвост, как тугой Лук Купидона, был выгнут дугой?Злишься напрасно ты, Брат! Ерунда!С гибким хвостом и беда не беда!
Мы поднимаем немыслимый шум.Головы наши распухли от дум!Тысячи дел перед нами встают —Мы их кончаем за пару минут. Ах, как мудры мы! Ах, как хороши!Все, что умеем, творим от души.Всеми забыты мы, Брат? Ерунда!С гибким хвостом и беда не беда!
Если до нас донесутся слова Аиста, мыши, пчелы или льва,Шкур или перьев — мы их различим,Тут же подхватим и быстро кричим!Браво! Брависсимо! Ну-ка опять!Мы, словно люди, умеем болтать!Мы не притворщики, Брат. Ерунда!С гибким хвостом и беда не беда!Светит для нас обезьянья звезда!
Скорее рядами сомкнемся,лавиной сквозь лес пронесемся,Как гроздья бананов качаясь на ветках,взлетая по гладким стволам.Для всех мы отбросы, так что же!Мы корчим ужасные рожи!Напрасно смеетесь! Мы скачем по пальмам навстречу великим делам!
Сообщений: 1919
Прекрасный перевод К. Симонова, подхватываю…
Карие глаза
Р. Киплинг в переводе К. Симонова
Карие глаза — песок,Осень, волчья степь, охота,Скачка, вся на волосокОт паденья и полета
Карие глаза — янтарь,Шоколад, корица, кожа,Жжёный сахар будто встарьПлавит над огнем вельможа.
Осень в них, кора сосны,Опавших листьев колыханье,Зерна кофе, тень луны — И камыша очарованье.
В них колдовство углей в печи,И сила плодородной почвы,И на посылках сургучи,Как символ дружбы самой прочной.
В очах твоих холодный блескСтекла бутылки винно-пьяной,Горячий свет и сучьев треск,Коварство ветреных барханов.
В них святость восковой свечи,Разнузданность лихих ковбоев,В них нежность скрипки прозвучит,И шум печального прибоя.
Орлиных крыльев торжество:Настойчивы, сильны, красивы.Лисицы бурой озорство:Насмешливы, умны, игривы.
В них сладость мёда, боль стрелы,Отравленной соблазна ядом.Потуги спрятаться малы —К себе приковывают взглядом.
Неси же с гордостью глаза,В которых лошади гарцуют,В которых спрятана слезаИ тень ночного поцелуя.
Сообщений: 1919
Сообщений: 19374
Сообщений: 1919
Нет. Это Вам спасибо. Я представить даже не могу, каково Вам там в Луганске говорить о поэзии…И тему не закрываю, и не закрою, пока хоть одного человека она будет интересовать.
Узревший ураганов встречу,Молний бой,С громами яростную сечуЗаоблачных мечей,Не ведает — куда страшнейПобоище людей.
Сообщений: 19374
Сообщений: 1919
E. Vinton BlakeA bird call
INoon on the gardens fair and stately,Close-clipped hedges and arbors rare;Noon in the palace hush'd sedately —King asleep in his cushioned chair.Pages nodding and lords bent over, —Breaking the silence, far and sweet,«Tweet-tweet-tweet !» sang a bird in the cloverWarm winds blew it across the wheat!
Princess Marjoline, fair and rosy, —Sun a-fleck on her golden head,Scowl'd at her lessons dull and prosy;«That bird 's happy!'» she softly said.Nodded the grim duenna, sleeping;Eyes that saw not, nor ears that heard;Swiftly the little princess, creeping,Fled, at the call of a vagrant bird!
Down by hedges and beds of myrtle,Tearing laces and frills aside;Clad in her short green under-kirtle,Bare little arms, and hair blown wide.Off with shoes! — and the brown brook's laughterAnswer’d the splash of dimpled feet;Then by the wood-track, following after,Led by the bird's song, «Sweet, oh, sweet!»
Down thro' the birch-boles treading lightly,Brown, and barefoot, and half afraid, —«Come and play!» call'd the princess brightly,«Play with me!» to the cotter's maid.Not a moment of joy they wasted:Shar'd the princess the cotter's dole;Never such toothsome fare she tasted —Black bread dipp'd in the creamy bowl!
Rout in the lighted palace revel'd,Search'd and scann'd was the lordly place;Torch-lit pages, and maids dishevel'dTrack'd the princess by scraps of lace!Every hour of dark she number'd, —Grim duenna, — with terror wild;While ever the princess calmly slumber'dOn the straw with the cotter's child!
Counsel'd at morn the lords together;Paced the monarch on restless feet.(Far away, from the grass and heather,Echoed the bird's song, «Sweet, oh, sweet!»)Sudden a tumult— guards and pages,Torn green kirtle and golden hair;'Punish!" the old duenna rages;Shrieks the princess: «You will not dare!»
«See, I love her! We play'd together!»Small white palm into brown one strayed;(Scared, like cattle in hempen tether,Stood the hinds and their barefoot maid).Kind they were when I wander'd thither;Is it by bonds such debts we pay?Wicked pages, to hale them hither!I 'm to blame, for— I ran away!"
Twinkled the king's eyes, laughter-laden;«Gold and freedom for them,» quoth he,'Since they have hous'd this wilful maidenWho hath flouted my house and me."Kiss'd and tweak'd in a breath, she winces.«This for penance, my tricksy elf;Listen — whisper: your father, princess,Did the very same thing himself!»
Полдень жаркий в нежных розахЛёг в тенёчке отдохнуть.Король устало туфли сбросил,Дворец затих, боясь вздохнуть.Пажи клевали носом грудь,И струйкой сладостно теклаПтичья песенка: «Фьють-фьють»,С полей пшеничных из окна.
Принцесса Маржоли красивой розойКлонилась в солнечных лучах,Урок зубря глотая слёзы:«Была б я птицей в облаках…»Тут всхрапнула вдруг дуэнья,И погрузилась снова в сон;На цыпочках под птичий звонДочь короля пошла на пенье.
Вот позади забор из миртаВ обрывках рюшек и кружев,Оцарапаны самшитомРучонки белые, пастушкой,Босая! Туфельки унёс ручей,Щекоча со смехом пятки,Она шла рощей из кудрей,Подпевая птицам: «Сладко!»
В берёзовом танцуя лесе,Бедных встретила детей.«Давай играть!» — звала принцесса.«Втроём нам будет веселей!»Часом счастья мелькнул день!И в избе она потомУзнала — нет ничего вкуснейРжаного хлеба с молоком.
А во дворце всё кверху дном!Пажи и слуги тут и тамПринцессу ищут днём с огнём!И вот пошли по кружевам!Совою ухнула дуэнья,Когда свет факела из тьмыЯвил её во сне на сенеС двумя чумазыми детьми.
Король упал на руки слуг:«О, бедный птенчик мой!»И соловей ему ответил вдругНад самой головой.От шума тут проснулись дети,Малышка принялась реветь.«Молчать!» — прикрикнула дуэнья.Но принцесса ей: «Не сметь!»
«Она моя! моя подружка!»И малышка к ней прижалась,Как к коровушке телушкаПосреди большого стада.«Я не дам их вам обидеть!За добро не платят злом!Этот мальчик мой спаситель,Я одна… виной во всём!»
И король, захохотав, велел:«Отпустить и наградить!Виновник найден и был смелМоё Величество учить!»И обнял дочь от счастья млея:«Когда ты станешь королевой,Моя маленькая фея,Будь всегда для всех примером!»
Сообщений: 20271
> И ваши замечания всецело принимаю на свой счет, и с ними спорить мне не дано.> Но я не выделяю, подобно вам ни одного вашего слова так, как произнесли вы уничижительно — ПОЭТИЗЬМА.> Зачем, Дитер? Я, честное слово, не понимаю человека, который образован, имеет смелость говорить прямо, и вдруг опускается до… отрицания лучшего в себе — благородства. Зачем? Почему? Ужели нет ни капли уважения к другим людям, пусть они даже на порядок ниже вас, как вам кажется. quoted1
Сэр, причем тут ваша муз (не)грамотность, когда я взываю к вашей логике и зрению:на нотах видна как богатая озощренность буквенно-цифровой записи в нотах, таки ее даже оптическое убожество? Разве не видно и не заметно?
Ну напрягитесь: Подмосковные вечера и музпродукция Биттлз!
Отсюда Ваша, сэр, эмоциональная сейсмическая чувствительность к поэтическому слову и нулевая чувствительность к живому персонажу, когда Вы одобряете-с наезд квазитроллей,который противоречит Правилам форума: обсуждение самих юзеров, а не их суждений.
Поэтому я и называю ваши потуги «поэтизьмом». Не Вас, а потуги Вашего сообщества.
А к поэзии и поэтизму я отношусь с почтением недоступности для меня лично.
Но ценю и уважаю мнение Хайдеггера, о чем я и писал ранее.
cамая последняя книга в России
ХАЙДЕГГЕР М. О поэтах и поэзии: Гeльдерлин. Рильке. Тракль
2017, 240 c., пер., из-во Водолей, Москва ISBN: 978−5-91763−378−7 Мартина Хайдеггера иногда называют крупнейшим европейским философом после Платона, что говорит не только о глубине его дыхания, но и о неуклонном в течение жизни возврате к «целостному» мышлению, на общедоступном уровне воспринимаемому как своего рода сращение философского метода с поэтическим. И в самом деле, тексты позднего Хайдеггера все более становятся словно бы пронизанными мелодикой и ритмами поэтических «волхования». Вновь и вновь его внимание привлекают поэты с безупречным чувством сакральной основы бытия, в особенности Гельдерлин, Рильке, Тракль. Тексты о поэтах философ называет так: «Это доверительная беседа мышления с поэзией, и именно потому, что им обоим свойственно исключительно-особое, хотя при этом и различное, взаимодействие с языком. Беседа (с-говор) мышления с поэзией происходит для того, чтобы выявить существо языка, с тем, чтобы смертные вновь научились проживать в языке»
самого последнего времени диссертация:
Сообщений: 20271
Художественное произведение, по Хайдеггеру, выдвигает, таким образом, проект будущего развития культуры, и осуществляться он может изначально лишь при посредстве языка. Вслед за Г. Когеном Хайдеггер подчеркивает творческую функцию языка в формировании сознания и в процессе коммуникации.В отличие от предшественника он, однако, акцентирует внимание на роли языка в установлении связи с бытием — на онтологигеской функции языка: вне языка, как в бытии камня, растения, животного, нет, согласно Хайдеггеру, никакой «открытости существующего». Говорение есть «проектирование освещенного» — «мира» и «земли» — в их нераздельности, прикосновение к тайне бытия. В выявлении «изначальной принадлежности» человека и мира в языке видел заслугу Хайдеггера Гадамер, положив этот вывод в основание собственного исследования языка как «горизонта герменевтической онтологии» 789 790. Такое «проектирующее говорение», по Хайдеггеру, и есть поэзия. «Поэзия есть сказание несокрытости существующего. Какой-либо язык — это свершение говорения, в котором исторически выходит к народу его мир и сохраняется его земля… В таком говорении историческому народу предуготованы понятия его существа, его принадлежности к миру-истории». В этом выводе Хайдеггер сближается с философией символических форм Кассирера, полагавшего, что язык мифа предопределяет своеобразие народной культуры, направленность ее исторического развития. Поскольку же все виды искусства складываются в своей специфике на почве мифа — словесного осмысления бытия древних народов, — постольку поэзия «занимает исключительное место в целостности искусств», — развивает Хайдеггер эстетические идеи Дильтея и Когена. В силу опосредованности различных видов искусства языком, дающим им возможность «проектирования истины» собственными способами, по Хайдеггеру, все искусство в сущности — поэзия. Это означало переосмысление соотношения в культуре искусства и научного познания. Если в концепции Дильтея познание рассматривалось как необходимое условие художественного творчества, <nobr>т. е.</nobr> как позитивный фактор в искусстве, хотя уже занимало по отношению к нему подчиненное положение, то в философии Хайдеггера наука оказывается даже не на периферии культуротворчества, осуществляемого искусством, а продуктом распада, отделения предметно-понятийного знания («опредмечивания») от «знания-воления» как единого творческого начала всего содержания культуры («беспредметного»), обеспечивающего ее жизнеспособность. Как продукт распада культуры расценивается Хайдеггером уже и само искусство, если оно ориентировано либо на изображение наличного эмпирического существования, забывшего свои глубинные бытийные истоки, либо на выражение переживания, которое самоценно в своей субъективности, а потому дистанцировано от бытия. Именно в этом вопросе Хайдеггер не разделяет эстетических взглядов Дильтея и отказывается признать переживание основой целостного отношения человека к миру. Именно поэтому он видит в соединении искусством беспредметного «мира» и потаенности «земли» возможный путь к восстановлению единства культуры и целостности человеческого существования.Тем самым трактовка Хайдеггером искусства сближалась с обоснованием художественного творгества как мифотворгества, поскольку только миф обладал в истории культуры реальным синкретизмом. Не случайно идеалом искусства для Хайдеггера оставалось искусство Древней Греции, взраставшее в лоне мифологии, а образцом поэзии — творчество Гельдерлина, которое, по выражению Дильтея, «немцам предстоит понять», поскольку в нем «миф снова становится действительностью"791. Ф. Гельдерлин олицетворяет для Хайдеггера само существо поэзии уже потому, что из всех поэтов романтизма именно у него природа окружена ореолом благоговения перед ее божественной непостижимостью, пример которого он видел у древних греков. Толкование стихотворений Гельдерлина позволяет мыслителю конкретизировать собственную трактовку искусства. Поэзия лишь на первый взгляд кажется «невиннейшим из творений», вслед за поэтом повторяет философ, — игрой. Ведь она осуществляется в языке, а он — «опаснейшее благо» для человека, поскольку «язык впервые создает очевидный очаг бытийной угрозы и заблуждения и, таким образом, возможность утраты бытия, "опасность"1. Однако только через язык приоткрывается бытие, а потому «язык — осуществление события, которое располагает высшими возможностями человеческого бытия». Или, как сказано Гельдерлином, Многозаслужен и все ж — поэтический житель Человек на этой земле. Как и для Гельдерлина, для Хайдеггера язык q/ществен только в ка- гестве разговора. Важно при этом, что «разговор» равно включает в себя обращение к природе и богам, к другому человеку, произнесение слов и молчание. Только в этой полноте состоится «тот разговор, который есть мы сами», и в нем — начало поэзии. Сущность поэзии — в постижении связи между «намеками», данными богами, и отзвуком «гласа народного». Поэт выброшен в «промежь» между богами и людьми, но только здесь впервые решается, «что есть человек и где водворит он свое пребытие». Потому поэзия — это «праязык всякого исторического народа», «несущая основа истории», и на поэте, согласно Хайдеггеру, лежит величайшая ответственность: «Оставаясь в высшем уединении наедине с собой, поэт представительно и потому истинно добывает истину для своего народа"792 793. Величие самого Гельдерлина — «поэта поэтов», по убеждению Хайдеггера, — заключается в том, что в «скудное время» выхолащивания онтологического и антропологического смысла искусства он заново учреждает сущность поэзии и определяет контуры обновленного проекта человеческого бытия, возрождения европейской культуры. В социально-политическом контексте нацистской Германии экзистенциальная позиция Хайдеггера оказалась отчасти в компрометирующей близости к пропаганде эстетической доктрины «нового, Третьего рейха», что, однако, объясняется отнюдь не содержанием самих эстетических идей мыслителя, а их поверхностным прочтением и попыткой властей использовать его авторитет в интересах нацизма. Возникшая ситуация тем не менее побудила Ясперса сильнее акцентировать те грани экзистенциализма, которые самым решительным образом исключили бы любые ассоциации с нацистской идеологией.
Источник: Отв. ред. В. В. Прозерский, Н. В. Голик. История эстетики: Учебное пособие. 2011
СОДЕРЖАНИЕ ВведениеРАЗДЕЛ I Предыстория философской эстетической мыслиГлава 1Становление эстетического чувства. Специфика эстетического восприятия в культурах ВостокаГлава 2Умопостигаемая красота античного мировосприятияГлава 3Средневековая эстетикаГлава 4Эстетика эпохи ВозрожденияГлава 5Искусство между воображением и рассудком. Эстетика XVII векаГлава 6XVIII век - век ПросвещенияРАЗДЕЛ II Классическая эстетикаГлава 7Эстетика Канта: от метафизики красоты к аналитике вкусаГлава 8Проблемы творчества в дискуссии Гете и ШиллераГлава 9Романтическая душа в поисках формыГлава 10Немецкий идеализм и эстетика ШеллингаГлава 11Диалектика Гегеля. Красота как идея в чувственной формеГлава 12Артур Шопенгауэр: эстетика за пределами мираГлава 13Многогранность эстетической мысли. Русская эстетика первой половины XIX векаГлава 14От утилитаризма к символизму. Русская эстетика второй половины XIX векаРАЗДЕЛ III Эстетика XX века.Современные эстетические теорииГлава 15Эстетика Ницше: эстетика жизниГлава 16Позитивизм: искусство как эстетический опытГлава 17Эстетика неокантианства: искусство как предмет аксиологии и философии культурыГлава 18Актуальность символа. Символизм в русской эстетике Серебряного векаГлава 19От «формальной школы» к структурному анализу текстаГлава 20Полифония и диалогизм. Эстетика М. М. БахтинаГлава 21Эстетика марксизма: революционное искусство и революция в искусствеГлава 22Судьбы марксистской эстетики в России. Постмарксистская эстетика 90-х годов XX векаГлава 23Феноменологический анализ искусстваГлава 24Эстетические проблемы в экзистенциализмеГлава 25Психологическая эстетикаГлава 26Интерпретация художественного произведения как проблема эстетики XX столетияГлава 27Эстетические проблемы аналитической философииГлава 28Эстетика структурализмаГлава 29Эстетика в искусственном мире: от постструктурализма к современной «теории»Вместо заключенияРоссийская эстетика XXI векаАвторы.