Воробьева А.Г. Учебник церковнославянского языка. — М.: Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет, 2008

Учебник предназначается для студентов православных высших и средних духовных учебных заведений, в том числе для заочников, а также может служить удобным пособием всем желающим изучать церковнославянский язык самостоятельно. Среди учебных текстов — утренние и вечерние молитвы, псалмы, входящие в состав церковных служб, полностью Евангелие от Матфея, канон и акафист Божией Матери.

«Пойте Богу нашему… пойте разумно». (Пс. 46, 7-8)

Церковнославянский язык — наше драгоценное национальное достояние. Это язык, на котором уже тысячу лет Святая Русь возносит свои молитвы к Богу.

«Это не преувеличение: „Святая Русь”… Прошли, канули безвозвратно в историю темные годы религиозной глухоты и слепоты, когда эти чудесные слова выговаривались с иронической, кривой усмешкой… — писал замечательный русский ученый Иван Александрович Ильин в 30-х годах XX века, работая в эмиграции для возрождения России. — Русская интеллигенция учится и научается произносить их иначе — с глубоким чувством, цельно и искренно: и сердцем, и разумом, и устами, и волею…»*

* О тьме и просветлении. Книга художественной критики. Бунин — Ремизов — Шмелев. – Собр. соч. Т. 6. Ч. 1. М, 1996, с. 388.

Церковнославянский язык звучал веками для поколений наших предков, и он изначально был родным для них, он имел тот же грамматический строй и почти тождественный словарный состав, и лишь небольшие южнославянские особенности в звучании общеславянских корней да некоторые книжные, не свойственные живой речи обороты, появившиеся под влиянием греческого синтаксиса, отличали его от языка древнерусского. Первый книжный язык славянства, он стал также и первым русским литературным языком, стилем древнерусского языка, предназначенным для богослужения и духовных книг. Правда, он имел в своем составе целый пласт слов новых, созданных нашими первоучителями в ходе их переводческой деятельности, но эти слова, создаваемые из славянского же материала, скоро стали привычными для слуха.

Теперь мы находим в церковнославянском языке многое, что открывает нам историю русского языка, объясняет его особенности. Теснейшая связь русского литературного языка с языком церковнославянским очевидна. «Мы, русские, — писал академик П. А. Лавров, — особенно прочно обогатились элементами церковнославянского языка, потому что, приняв его как книжный язык, неразрывно его сплотили с родным в своем литературном языке, и нет другого славянского языка, в котором бы в настоящее время оставалось столько элементов старославянских, как в нашем»*. По праву можно видеть в русском литературном языке единственного прямого наследника древнего церковнославянского (старославянского) языка святых Кирилла и Мефодия. В этом — одна из важнейших причин для нас сохранять древний богослужебный язык, вопреки тенденции к распространению литургического употребления национальных языков в других славянских Церквах (сербской, болгарской, македонской).

* П. А. Лавров. Материалы по истории возникновения славянской письменности. Л., 1930, с. III.

Церковнославянский язык во многом понятен и без специального обучения, когда в него благоговейно вслушивается верующий человек. Однако с течением времени живой русский язык, изменяясь, все более отдалялся от прежнего грамматического строя, а язык, которым, по выражению Ломоносова, «украшается Церковь Российская», хранил свой древний облик, лишь немного приспосабливая его к живой меняющейся языковой стихии. Все более трудными для восприятия становились богослужебные книги и Священное Писание. В XIX веке задача совершенствования церковнославянского перевода осознавалась как необходимая многими выдающимися церковными деятелями, среди которых были такие авторитеты, как святитель Филарет Московский и святитель Феофан Затворник.

О том же писал в 1955 году и исповедник XX века, святитель Афанасий (Сахаров): «…я горячо люблю наши Октоихи, Триоди, Минеи, — восторгаюсь их поэзией, восхищаюсь глубиной содержания, умиляюсь их назидательности»*.

* Письмо Л. И. Синицкой от 8 октября 1955 г. — «Молитва всех вас спасет». Материалы к жизнеописанию святителя Афанасия, епископа Ковровского. М., 2000, с. 441.

«Исправление церковных книг неотложное дело. Надо не только то, чтобы православные умилялись хотя бы и непонятными словами молитвословий. Надо, чтобы и ум не оставался без плода… И я думаю, что и в настоящей церковной разрухе в значительной доле повинны мы тем, что не приближали наше дивное богослужение, наши чудные песнопения к уму русского народа»*.

* Письмо свящ. Иосифу Потапову от 4 мая 1955 г. — Там же, с. 406.

Однако никто из святых отцов Русской Православной Церкви не был сторонником перевода богослужения на русский язык*. Богослужение может стать более понятным различными путями. Прежде всего, если иметь в виду людей, вновь входящих в Церковь, которые часто жалуются на полную непонятность того, что они слышат — необходимо настоящее воцерковление, то есть частое посещение церкви, участие в ее таинствах, исполнение ее предписаний. Ничто не сможет заменить в этом нашего личного труда. Верующий воцерковленный человек начинает понимать многое, но не все. Полнота понимания, насколько она зависит от языка (мы не говорим здесь о глубине разумения духовных истин, которая есть благодатный дар), потребует углубленного изучения самого языка.

* Доказательством невозможности такой замены служат не только неудачные попытки перевода, но и — в художественном отношении — весьма удачные, каковы, например, переводы псалмов С. С. Аверинцева (Избранные псалмы. М., 2005). Для их восприятия необходима не меньшая подготовка, чем для церковнославянского текста — только в другой, светской культурной традиции, и без комментариев и толкования все равно не обойтись.

Путем изучения грамматики и расширения круга чтения славянских текстов знание языка может быть доведено до высокого уровня, когда непонятного останется немного. А это немногое может быть объяснено, при необходимости, уже специалистами обращением к греческим оригиналам — ведь и при чтении по-русски мы иногда бываем вынуждены прибегать к словарям и справочникам. Прочные результаты могут быть достигнуты именно путем изучения внутреннего строя языка, а не одним чтением русских переводов, при том что славянский текст остается в сознании неким ребусом. Поэтому издания молитв и песнопений по-славянски вместе с русским переводом, выходившие в начале XX века и переизданные сейчас, могут быть полезны только как пособия для уяснения смысла отдельных текстов при изучении грамматики, но не вместо него.

В начале XX века между епископами велись споры о том, не следует ли перевести богослужение на русский язык*. Подобные опыты практиковались обновленцами в начале 20-х годов, но это резко оттолкнуло от них верующих, и они были вынуждены вернуться к славянскому языку. Итог дискуссии подвела сама жизнь. Приведем здесь еще свидетельство С. А. Волкова, бывшего в 1919 году студентом Московской Духовной академии.

* См.: А. Г. Кравецкий, А. А. Плетнева. История церковнославянского языка в России. (Конец ХІХ-ХХ в.). М, 2001, с. 61-73.

Вечером 11(24) апреля 1919 года было совершено одно из кощунственных деяний новой власти — вскрытие мощей преподобного Сергия Радонежского.

«На следующий день я проснулся от громового звона всех лаврских колоколов. Звонили полиелейным звоном, как в самые большие праздники. Наспех одевшись, я поспешил в Лавру.

От небольшой часовни, стоящей на площади возле Красных торговых рядов… до самого Троицкого собора в четыре человека тянулась очередь желающих приложиться к мощам и впервые в жизни взглянуть на них. Люди шли медленно, и когда я приблизился к собору, войти в него, казалось, нет никакой возможности. Два лаврских монаха… провели меня через южный вход возле Серапионовской палаты и поставили на место, обычно занимаемое при мощах дежурным иеромонахом. Отсюда было все хорошо видно.

В соборе горели все паникадила. На огромном подсвечнике перед ракой пылало неугасимое пламя: сгоравшие свечи непрерывно заменялись новыми. Отец Вассиан (Пятницкий, впоследствии епископ. — А. В.) говорил о мученичестве Преподобного с воодушевлением и силой, и в толпе то тут, то там раздавались плач и рыдания. Потом начался молебен Сергию. На клиросах вместе с монахами пели хоры мальчиков, а „радования” в акафисте, тропарь Преподобному и некоторые молитвы пели все присутствующие…

Невольно я вспомнил тех писателей и даже духовных лиц, утверждавших, что славянский язык непонятен и чужд народу, что следует в богослужение ввести разговорный русский язык… Какая ошибка! Какое незнание души русского народа! Эти бабы и мужики, эти парни и девки, а в особенности старики и старухи — прекрасно понимали церковнославянский язык богослужения, за исключением разве отдельных слов. Они познакомились с ним в школах, изучили его во время частых и прилежных посещений церкви, во время своих странствий по святым местам. И они с любовью и жаром пели священные слова, звучащие столь возвышенно и проникновенно…

Впрочем, сейчас, когда я пишу эти строки*, все совершенно изменилось:

*Воспоминания были завершены в середине 60-х годов XX века.

не только народ, но и образованные филологи, преподающие теперь в средних школах и в вузах русский язык и литературу, не смогут, пожалуй, прочесть и перевести самые простые тексты молитв. Но разве невежество, распространявшееся чуть ли не насильно с отделением от школьного образования Церкви, а вместе с ней — и всего исторического наследия русского народа, связывающего его с народами славянскими, может служить аргументом в пользу искоренения культуры вообще. »*

* С. А. Волков. Последние у Троицы. Воспоминания о Московской Духовной академии (1917-1920). М.-СПб., 1995, с. 214-215.

Грустная ирония риторического вопроса теперь очевидна для многих. Наше время — время восстановления порушенных стен, время собирания уцелевших остатков былого богатства. Но на нас лежит и долг приумножения сохраненного. Наш церковный народ, ныне поголовно грамотный, должен принести Богу разумное пение. Домашнее чтение по-славянски Евангелия, которое когда-то было в обычае в русских семьях, снова может вернуться в обиход, на новой, более высокой ступени—с полным пониманием читаемого. А то, что научившиеся читать Евангелие по-славянски не захотят вернуться к чтению его в русском переводе, доказывается многими примерами. Оптинский старец Варсонофий назвал как-то в беседе со своими духовными детьми славянский перевод Священного Писания величественным царским дворцом, а русский по сравнению с ним — обычным домом (не потому, конечно, что русский язык сам по себе беден, а потому, что таково исторически сложившееся разделение сфер употребления между ним и церковнославянским языком). Русский литературный язык, и даже его высокий стиль, насыщенный славянизмами, принадлежит светской литературе, и верующие люди, глубоко укорененные в православной традиции, не могут не чувствовать его неуместность в богослужении.

Будем смотреть на изучение грамматики, как и на всякое изучение наук, по завету нашего великого соотечественника Михаила Васильевича Ломоносова — как на «упражнение, в котором красота и важность, отнимая чувство тягостного труда, некоторою сладостию ободряет»*.

*Слово о пользе химии. — Сочинения М. В. Ломоносова. Т. 4. СПб., 1898, с. 273. Господи, благослови!

Настоящий учебник — практическое пособие для изучения церковнославянского языка, которое сложилось за годы преподавания автора (1995—2005) в Православном Свято-Тихоновском богословском институте (ныне Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет).

Учебник включает все необходимое, чтобы после его усвоения перейти к самостоятельному дальнейшему чтению. Основное внимание уделяется особенностям церковнославянской грамматики по сравнению с русской, развитию навыков понимания текста. Изложение рассчитано на минимальное знание лингвистической терминологии (в пределах школьной программы). Сведения из истории языка, приводимые при объяснении грамматики, не обязательны для запоминания студентам-нефилологам. Напротив, филологам преподаватель может сообщить дополнительный историко-лингвистический материал.

Учебник предназначен для преподавания языка в течение одного учебного года, при двух занятиях в неделю (четыре академических часа), но при увеличении домашних заданий может быть усвоен и при меньшем количестве аудиторных занятий. В первом семестре изучаются первые двенадцать уроков. Помимо материала для чтения, даваемого в каждом уроке, к концу первого семестра должны быть прочитаны пять-семь глав Евангелия от Матфея. Несколько глав читаются на занятиях с необходимым грамматическим разбором. Остальная часть — домашнее чтение в течение учебного года. Материал урока может быть разделен на два или три занятия, тексты для чтения задаются на дом и затем читаются в аудитории. Уроки 13—16 и все тексты для чтения изучаются во втором семестре.

Читаемые тексты желательно соотнести с церковным календарем. Если Пасха ранняя, то часы лучше прочитать после Светлой недели, разобрав сначала пасхальные песнопения. Перед постом прочитывается 136-й псалом, некоторые тропари и стихиры начала Постной Триоди. Во время Великого поста прочитываются акафист Божией Матери (к Субботе акафиста), служба Великого Пятка, канон, называемый «Плач Богородицы», и канон Великой субботы.