Виктор Астафьев. Вдали синеет Кваркуш

Кваркуш — это одна из самых больших вершин Урала. На ней берут начало несколько уральских рек — Язьва, Яйва, Цепел и другие.

Но не об этих реках и не о дивных красотах Северного Урала пойдет здесь речь, хотя о них можно рассказывать без конца.

Речь пойдет о пастбищах, располо­женных на склонах Кваркуша, об ураль­ских альпийских лугах и еще о ребятах Верх-Язьвенской школы, которые помо­гают взрослым использовать эти луга, помогают колхозникам, своим отцам и матерям.

Впервые я услышал об альпийских пастбищах от одного старика на Яйве лет десять назад. Рассказывал он о них как о мифической земле Эльдорадо и сето­вал, что ему никто не верит, а он своими глазами видел луга, где «трава выше ро­ста человека, на которой, как скот, бро­дят стада оленей, лосей и прочей жив­ности».

Грешным делом, я тоже не поверил старику, потому что уже немало бродил по Уралу и, казалось, представлял, что это такое.

Но однажды в областной газете «Звезда» появилась заметка под назва­нием: «На уральских альпийских лу­гах», в которой с газетной торопливо­стью сообщалось, что ряд колхозов Красновишерского района Пермской об­ласти уже несколько лет отправляют не­дойный скот на Цепельские поляны и что учащиеся Верх-Язьвенской школы во главе с учителем Борковским помогают в этой работе.

Значит, уральские альпийские луга все-таки существуют!

Пишу письмо учителю Борковскому и напрашиваюсь идти с ним и школьника­ми. Ответ получаю любезный, но почти с отказом. «Ничего там особенного нет. Вверху горная тундра, внизу леса, и во­обще перегонять скот — трудное и про­заичное дело».

Все-таки я поехал, и со мной — моло­дой литератор из Свердловска Леонид Фомин. И потом — да что потом, уже в первые сутки мы поняли, отчего так де­ликатно, но настойчиво не советовал нам учитель идти на поляны, где берет на­чало хариусная, стремительная, как мысль, река Цепел.

Мы едва застали Серафима Амвро­сиевича Борковского и учеников в Верх-Язьве. Кони уже были завьючены, скот собран, и мы с места в карьер двину­лись к неведомой речке Деняшер — ко­нечной точке первого перехода.

И, как на грех, хлынул дождь. Все бы­стро вымокли. Годовалые и полутораго­довалые бычки и телки, привыкшие спо­койно пастись возле деревень на тощих, но обжитых пастбищах, в лес шли не­охотно, норовили улизнуть к фермам, и двоим это удалось. Задравши хвосты дудками, бычки помчали обратно. Ребя­та бросились за ними, но догнать не смогли.

Два «дезертира» покинули стадо. Ос­тальные толпятся, орут, лезут в кусты, норовят боднуть друг дружку. Мечутся ребятишки, бегают с хворостинами учи­теля Патокин и Борковский. У Серафима Борковского только пустой рукав мель­кает. Мы еще и познакомиться не успе­ли, и, что он за человек, где потерял руку, не знаем. И ребят тоже еще не знаем. Слышим имена: Мишка, Витька, Вовка, еще Вовка, Коля, Валерка, Толя. Всех их тринадцать, и все они пока на одно лицо.

Наконец стадо втягивается на узкую лесную дорогу и наступает небольшая передышка. Борковский закуривает и го­ворит нам, как бы утешая и оправды­ваясь:

— Трудно первые и вторые сутки. Потом скот привыкнет к ходу, застадуется, как у нас говорят. — И тут же кри­чит: — Ребята! Глядите в оба! Сейчас лес начнется. Забегай на стороны! Не пускай в лес! Не пуска-а-ай. — И бежит, что есть духу. Хворостина мелькает в его единственной руке, и где-то в короткую пе­редышку учитель чуть сердито говорит нам: — Не нравится, что скотину луплю? Мне тоже. Но иначе нельзя.

Да, к сожалению, иначе пока нельзя. Мы быстро в этом убедились. Вот уже у меня и у Леонида хворостины, мы тоже носимся по кустам и завалам, орем, раз­махиваем этой древней «орудьей» и все же, хотя медленно, продвигаемся впе­ред.

Подле нас появился белобрысый пар­нишка в скомканной шапке и совсем уж старых сапогах. Он одобрительно ска­зал:

— Берем вас в подпаски. Получается!

Исчез этот парнишка, появился вто­рой и как бы между прочим «экзаме­нует» нас. Ну, «экзамен» первый, на ко­тором обычно «срезаются» горожане: от­личаем ли мы елку от пихты? — Отличаем! Ладно. А пырей от метлиги? — Отличаем. Ладно. А как называется этот цветок? — Купава. По-нашему — купальница. Ну, тоже ладно. А это что за цветок? А этот? А тот? Наши познания природы явно под­ходили к концу, и хорошо, что один бы­чок выручил нас — забрел в кусты. Мы дружно бросаемся выгонять его и ра­дуемся, что отделались от «дополнитель­ных вопросов».

Пока до полян и до вершины Кваркуша, на которых они расположены, да­леко, пока нам нужно добраться до Деняшера. Под ногами чавкает, с кустов бе­жит, ребята присмирели, бычки и телки угрюмо мычат и уже не бодаются, лоша­ди сыро фыркают. Серафим Борковский, кажется, один только и не умаялся, он бегает от головы до тылов стада, одобряет «народ»:

— Ничего, ребята, ничего, скоро Деняшер!

Одолеваем увал за увалом, речку за речкой. Где ты, Деняшер? Скоро ли ос­тановка? И сколько суток нам еще идти? Пять? Семь? И впереди, конечно же, до­рога еще труднее. Вот почему отговари­вал нас учитель от путешествия на аль­пийские луга. Но ведь с нами идут три­надцать ребятишек — учеников четвер­тых, пятых и шестых классов, и они не раскисают, а хорохорятся и на вопрос учителя «Как настроение?» дружно кри­чат:

Мы спросили у Борковского, почему он берет с собой не старшеклассников. И учитель ответил:

— Перегоняю скот с ребятами уже пятый год. Однажды брал учеников старших классов. Но они хотят все делать по-своему, у них свой «норов», а штука эта в тайге вредная. Вы еще не раз убе­дитесь. Ведь главный путь, главная тай­га еще впереди.

Еще все впереди. Ну, что ж, впереди так впереди. Пока же надо глядеть в оба и не падать духом, а, как советуют друг другу ребята, падать брюхом.

К Деняшеру мы спустились ночью. Во впадине, окруженной со всех сторон лесистыми невысокими горами, стояли два полуразрушенных строения — сарай и избушка. Вокруг них сочная, еще не вы­битая скотом трава.

Стадо, громко хрумкая, разбрелось по впадине. Четверо дежурных сторожат его. Сбрасываем с лошадей вьюки. Бы­строе и четкое распределение обязанностей. Бывший воин, танкист Борковский, на фронте потерявший руку, умеет ко­мандовать строго, как-то непринужденно и даже весело. И вот уже трое школь­ников рубят дрова, двое убежали по во­ду, четверо привязывают лошадей на арканы, еще двое разводят огонь. Всем есть дело, все заняты, никто никому не мешает. И этот порядок, эта строгая, поч­ти армейская дисциплина не раз еще вы­ручат нас.

Поужинали, обсушились, замолкли, крепко уснули ребята. Уснул учитель Александр Патокин, наш бессменный шеф-повар.

Один из взрослых должен завтра быть «на ходу», со свежими силами. Под утро его разбудят. А сейчас стадо пасем мы — трое взрослых, чтобы и ребята от­дохнули как следует.

В глубь тайги, выше и выше в горы. Где остальные? Не отстали бы!

По всей впадине лежит густой туман. В этом тумане воркует, наговаривает кар­таво речка Деняшер. Скрипят коросте­ли, иногда пугает хохотом филин. Но в тишине чувствуются не покой, а тревога и настороженность.

Мы не даем уйти телятам в лес. Нель­зя. Там их караулят. В начале каждого лета к Деняшеру собираются медведи и ждут, когда начнется перегон скота. После чего они идут следом до самого Кваркуша, и тут уж не развешивай уши, пастух.

На пути медведи сокрушают сухие валежины, выедая из них мышек, жуков и гнилье. Они складывают в рот мура­вейники вместе с хозяевами и всем иму­ществом, срывают сочные морковники, которые для медведя — как компот, как десерт, после сытной мясной еды, если таковую удается раздобыть.

Иной раз удается. И не единицами, а десятками голов исчислялись в первые годы потери скота на перегонах. И по­мощь учащихся Верх-Язьвенской школы колхозам началась как раз со спасения скота. Никто, конечно, и не думал, что с таким тяжелым делом, как перегон стад через тайгу, могут справиться школьни­ки. Но однажды группа учащихся Верх-Язьвенской школы с учителем Борков­ским пошла в туристический поход на Кваркуш, а впереди гнали стадо колхоз­ные пастухи и потеряли не много не ма­ло, а двадцать семь голов скота. Школь­ники собрали в тайге уцелевших, пригна­ли на Цепельские поляны и сдали па­стухам.

В следующем году учащимся дове­рили гнать скот самостоятельно, и с тех пор бесплатная помощь школы колхозу стала привычным делом.

Красновишерское районо стало вы­делять деньги на продукты, и появился «общий котел».

Я думаю, что районо, да и правление Верх-Язьвенского колхоза «раскошелят­ся» в следующем году настолько, что ребятам в дорогу можно будет купить не только продукты, но кое-кому обувь, телогрейки и вообще снарядить их по­лучше. Это просто необходимо.

Говорят, что им, ходившим на Квар­куш, выдают туристические значки. Хоро­шо, если так. Но не лишнее будет, если к каждому значку будут приложены гра­мота или благодарность облоно и деньги на сапоги, которые они разбили в пути, помогая колхозу и, в конечном счете, го­сударству. Они заслужили и доброе сло­во и доброе внимание к себе.

За пять лет Верх-Язьвенские школьни­ки не стравили зверям ни одного теленка в пути и «утерли нос» даже некоторым взрослым дяденькам. А ведь ежегодно отправляются в поход новые ребята.

КОЛЧИМ — ПОСЛЕДНИЙ ПОСЕЛОК

Всю ночь плавал во впадине туман и такой, что в нем телят почти не было видно, хотя ночь-то чуть сумеречна, ночи как таковой и нет по существу.

Под утро разбудили четырех поежи­вающихся от промозглой стыни ребят, учителя Патокина, а сами прикорнули на потниках от седел.

Проснулись и глазам не верим: тума­на нет, и в прорехи на небе прогляды­вает даже солнце! Только бы оно не скрылось!

Идем на Колчим. Это последний по­селок на нашем пути.

Дорога хуже, чем вчера. Да и нет до­роги — глухая, едва заметная тропа. Те­лята забегают в лес, хватают на ходу траву, дудки, листья. Особенно охотно они едят листья рябины. Борковский рас­сказывает, как однажды они пришли к подножию Кваркуша, а там лежит снег, и пришлось ему вместе с ребятами ру­бить и ломать рябинник и на нем про­держать скот несколько суток. Ребята и сам он рук поднять не могли, падали от усталости, но ни один теленок не погиб, хотя в пути скот истощается очень силь­но, и его надо кормить да кормить.

Колчим — поселок геологов. Здесь в магазине пополняем запас продуктов и отправляемся дальше.

То и дело ребята, да и мы тоже огля­дываемся. Там, на голом бугре, возле шустрой речушки, пестрят крыши бара­ков и домишек маленького поселка. Там обетованная земля, люди, машины, избы с печками, а впереди призрачно синеют горы, одна выше другой. Где-то за ними еще даже и тенью не проступивший под­облачный Кваркуш, на отрогах которого лежат снега, а на склонах радугами цве­тов полыхают альпийские луга.

Дорога болотиста и камениста. Телята соскальзывают с плит, кони тоже. Вьюки сползают с седел, рвутся в завалах. Бор­ковский приказывает ребятам, сидящим на лошадях, вынуть ноги из стремян: если кого смахнет ветвями с седла — отскочит в сторону и кони не затопчут.

Тайга густеет, дорога сужается и сужается. От нее пугливо убегают тро­пинки на покосы и лесосеки.

Вот уже конец и им. Только следы прошедшего впереди нас стада остались. Нам повезло. Мы идем со вторым ста­дом. А если идти с пятым или седь­мым — замаешься: скот и кони тонут по брюхо в размешанной грязи, да и тра­ва на остановках вытравляется, потому что кормовых полянок на пути очень мало. Все тайга.

Среди тощего северного леса радостно увидеть великолепные цветы — марьин корень. В жизни они, конечно, красивей, чем на фотографии.

Больше и больше лесных завалов — это главная беда на пути. Скот чаще все­го теряется при обходах. Здесь смотри да смотри. Выворотни, валежины, пенья, кусты — все это отличное укрытие для телят. Забежит глупая скотина на минут­ку — листьев пожевать — и остается. А там ее уже сыщет косолапый «хо­зяин». Присутствие медведей чувствует­ся на всем пути: то тут, то там встреча­ются следы, лежки, разрытые муравей­ники. Враг не дремлет!

К счастью, чувствуем это не только мы, но и телята. Глупые, глупые, а пони­мают все же, что смерть не тетка. Они уже привыкли немного к тому, что от них требуется — идти и не отставать, и если который отстанет — схлопочет луп­цовку; или вдруг ему покажется, что ста­до далеко, — и тогда он заорет сирот­ливо и дернет во всю прыть догонять компанию, и так трещит в лесу, что кони прядут ушами.

Вот уж кто чувствует, что с тайгою шутки плохи, это кони. Они не отстают ни на шаг друг от друга. Привязанные во время пастьбы на арканы, они держатся сторожно, вскидывают головы при ма­лейшем шорохе и треске в лесу, гото­вые ринуться прочь. И арканы им наки­дывают так, чтобы они не задавились, если поднимется паника.

Сплошные завалы. Пробиваемся сквозь них медленно. Кони с трудом про­дираются меж деревьев. Трещат вьюки. Рвется одежонка на ребятах. Мы на­пряженно следим за скотом, то и дело пересчитываем его. Телят у нас сто два­дцать, а насчитываем то сто двадцать одного, то сто двадцать пять. Трудная арифметика!

И трудно идти. Завалы и грязь. Грязь и завалы. Ну, хорошо, с грязью ничего не поделаешь. Болота есть болота — их вы­стилать дорого, а и невозможно пока. Но отправить зимой двух-трех человек с пилой «Дружба» и один трактор — мож­но ведь?! Можно же расчистить путь от завалов и облегчить работу людям и путь скоту, который меньше бы терял в весе, путешествуя туда и обратно, и окупились бы эти расходы за одно лето.

На Цепельских полянах скот-молод­няк дает в сутки килограмм привеса. Ес­ли же подсаливать траву — кило сто. Нынче находились на полянах две с по­ловиной тысячи голов скота. Подумайте только: ежедневно там, как на фабрике, вырабатывалось для нашего народа две с половиной тысячи килограммов мяса, а за лето, за два с лишним месяца па­стьбы, оттуда поступят уже целые эше­лоны мяса, так нужного нашей стране. А если бы проявить о пастбищах, о доро­ге и о пастухах заботу — его было бы гораздо больше.

Что нужно для этого? Очень немно­гое пока. Нужно помочь колхозам за­брасывать соль для скота и продукты для пастухов на вертолете. Для бригад пастухов нужно приобрести батарейные приемники и хотя бы одну передвижную библиотечку, отремонтировать, а кое-где и построить жилища на полянах и хоть раз в полмесяца доставлять газеты и почту.

Всего Цепельские поляны занимают площадь, если мне память не изменяет, около десяти тысяч гектаров. Они осваи­ваются под пастбища далеко не все, а это ведь очень перспективная кормовая база. В северных колхозах дела с паст­бищами обстоят плохо. Здесь с трудом могут пасти лишь молочный скот. Север­ные реки почти не имеют пойм. Поймен­ные же луга — основные на Урале и па­стбища, и покосы.

Нужно осваивать Цепельские поля­ны — этот клад — и чем скорее, тем луч­ше. Пока же бригады пастухов разбро­саны на расстояниях от восемнадцати до двадцати пяти километров. Иногда они ездят друг к другу в гости, а иногда к оленеводам-пастухам, которые приго­няют пасти оленей из Свердловской об­ласти на Кваркуш и тоже живут заброшенно, оторванно и одиноко.

Пастухам можно и нужно помогать. На севере Пермской области есть верто­леты, перелет их на Кваркуш занимает со­рок пять минут или час. С помощью этих машин пастухи могли бы получать хлеб и картошку и соль для скота.

Пока же пастухи едят сухари. Надо подумать, как им помочь. Подумать надо и над тем, как проложить новую, более короткую и удобную дорогу на поляны, увеличить количество пасущегося там поголовья скота, организовать дойку и вывоз молока или переработку его на месте. Молочный скот на этих дивных лугах даст большую прибавку в удоях. Стоит посоветоваться об этом с колхоз­ными пастухами, и они непременно подскажут, как лучше использовать бесцен­ные богатства природы!

Пастухи, правда, не жалуются, при­выкли к тому, что живут заброшенно, жуют сухари. Они берут лицензии на от­стрел лося и добывают такового, а мо­жет, и не одного — попробуй прокон­тролируй там! Иной раз и медведя уби­вают, но все это выручка в беде. А ведь, повторяю, находятся здесь месяцами и могли бы жить нормально, если бы о них проявить чуточку заботы. Хочется надеяться, что забота эта будет прояв­лена.

На Слудке мы ремонтируем осек — изгородь из березняка — и загоняем ту­да скот. Здесь его на полянах ночью оставлять нельзя. Даже костры не помо­гут, если какой теленок замечтается и отойдет в сторону.

Вечер наступает холодный. На траве уже иней. Все мы промокли, переправ­ляясь через реку Осмыш. Подмочили вьюк с сухарями. Это очень плохо. Мы и так экономим каждый сухарь. И еще у нас есть немного картофеля. Мы бере­жем картошку для ухи из хариусов. Но пока нам не до рыбалки. Прогреваем ко­страми землю под палатки. Просто так здесь спать нельзя. Ребятишки «продают дрожжи» — стучат зубами у костров. Ночь надвигается не теменью, а угрю­мой тишиной и промозглым холодком. Горный север дышит на нас сверху сту­деной пылью. Примолкли ребятишки. Даже телята перестали мычать и топтаться, вдруг мой напарник Леонид крик­нул:

Это был молоденький зайчишка. Он сидел под березкой, «умывался» лапка­ми и не обращал внимания на людей, которых он, должно быть, еще и не ви­дел в своей маленькой жизни.

Сорвались ребятишки, за ними Лео­нид, учитель физкультуры Патокин, а там и Борковский не утерпел, ринулся, толь­ко рукав развевается. Крики, смех. Теля­та повскакивали с земли, очумело мычат. Кони перестали жевать траву.

Запыхавшиеся ребятишки возвраща­ются к костру. Зайца они, конечно, не поймали.

— Зато согрелись! — подмигивает мне Борковский.

Пока варится каша — дорожная пища наша — и прогревается земля под палат­ки, преподаватель географии и истории дает «урок» своим ученикам.

Вот они, маленькие герои из села Верх-Язьва. Они только что пообедали после трудного перехода. Впрочем, это заметно по их веселым лицам. Шарик был всю дорогу на «самообслуживании», и ему не до смеха, потому он и отвернулся.

— Итак, ребята, мы находимся сей­час в самой глухой тайге, в преддверии горных хребтов. Что будете делать, если кто-то из вас отстанет или заблудится? Куда пойдете?

— Сначала нужно определить сторо­ны света и не паниковать,— бойко отве­чает Мишка, этакий крепыш-пятикласс­ник.

— А потом надо найти лог или речку и идти вниз по ней. Эта речка приведет к другой речке, та еще к речке, та еще, а на речках бывают люди и деревни.

— И все речки с западного склона Урала сначала текут на запад. Значит, путь будет в одном направлении и все равно выйдешь в конце концов,— допол­няет отвечающего Коля — отличник из шестого класса.

— И это верно. А чем можно питать­ся сейчас в тайге, чтобы не умереть с го­лоду в случае чего?

— Щавелем, морковником, ну, и, если приспичит, яйцами птиц, которых сейчас полно в гнездах.

— Но лучше всего кашей с сухаря­ми,— говорит учитель Борковский,— по­этому не вольничать и не зевать. Спички у всех есть? Зря не чиркаете?

— Тогда всем ужинать и спать. Рано утром попасем скот и в путь. Ночью я попытаюсь наловить в Цепеле хариусов на уху. Все! В ружье!

Ребята взялись за ложки, и «работа» закипела. И никто не спросил: «Когда же будет спать сам учитель?» Я знаю, что за четверо суток он спал не более пяти-шести часов. Жилист и крепок этот с ви­ду сухонький человек, неутомимый рыбак, охотник и путешественник, умею­щий делать одной рукой больше и лов­чее, чем иные из нас — двумя.

Может быть, лишь здесь, в тайге, я со всей глубиной познал, что такое для ребят авторитет старшего, что такое ува­жение к учителю. Для этого мало одних слов. Ребята пример любят во всем, и примером этим на всю жизнь будет для них учитель — коммунист Борковский, ко­торый умеет быть и суровым, и заботли­вым, и самоотверженным, когда того требует дело.

Утром мы обнаружили возле палатки двух огромных темно-серых с фиолето­вым отливом хариусов. Таких красавцев я еще не видел. Этой пары хватит на вед­ро ухи. А уха из них такая, что ни в сказ­ке сказать, ни пером описать.

ДЕРЖИСЬ, РЕБЯТА, — СКОРО ПОЛЯНЫ!

Пятые сутки пути. После Слудки са­мый длинный и самый утомительный пе­реход. Устали. Все устали. Телята больше не брыкаются и не бодаются. И ребята не бегают прытко и почти не орут. Бор­ковский сорвал голос и, когда надо крик­нуть, подзывает кого-нибудь и объясняет, что надо сказать.

Днем донимает гнус. Губы у всех изветрели, потрескались, и, когда нама­жешься «репудином» от комаров, дерет их и щиплет до слез. Ребята кряхтят, но мажутся, терпят, не стонут, не жалуются.

На пути масса ключей и речушек, за­валенных каменьями и плитняком. Это «ловушки» для скота. Не раз уже лома­ли ноги здесь телята, и тогда их докалывали и потом увозили мясо в колхоз. Не обходится без ЧП и у нас.

В этот день из взрослых позади ста­да шли я и Борковский. Караван наш рас­тянулся километра на два, и у одного ключа попал в каменный «капкан» бычок. Лежит он совершенно беспомощный. Держим его, чтобы он не рванулся и не поломал ногу. Сломает — придется до­калывать скотину, на себе не понесешь.

Бычок дрожит, да и мы тоже. Пы­таюсь выручить его ногу из огромных камней. Борковский, прижав бычка к камням, командует, как это делать. Во­зимся минут двадцать. И когда, наконец, выручаем бычка из «капкана» и он, при­храмывая, трусит впереди нас, мы облег­ченно закуриваем. Все обошлось, мы не потеряли теленка.

Больше того, мы все время насчиты­ваем вместо ста двадцати голов сто два­дцать одну. Чертыхаемся, пересчиты­ваем — итог тот же. Что за оказия? И лишь потом вспоминаем, что как-то из тайги выскочил рыже-пестрый теленок, заорал так, словно родню увидел, и пустился догонять стадо. Может, он отстал от впереди идущих партий скота? А мо­жет, и наш? Попробуй узнай! Пересчиты­вать бестолковую скотину в тайге труд­но, потому что остановить ее в пути нельзя.

Нужно идти, идти, идти, иначе скот разбредется по тайге и его не соберешь. Вот почему отставшая скотина считается как с возу упавшей, возвращаться за ней некогда: стадо бросать нельзя. И эти-то вот «отставшие» и бывают добычей ко­солапых, которые идут следом и только того и ждут, чтобы отбился какой-нибудь «несознательный» харч. Рыжему повезло, видно, под счастливой звездой родился!

По небу начинают гулять тучи. С тре­вогой смотрим на них. Дождь был толь­ко в первые сутки, потом погода уста­новилась, и нас мочило лишь изредка. Неужели и в последний день, в самый большой переход, нас вымочит?

Пятые сутки наш путь идет на подъем, и теперь уже мы над горами, а не они над нами. Но впереди синеет Кваркуш. Он все еще вверху, он все еще заманчив и далек.

Идем и идем без остановки. Грызем сухари, на ходу обмакиваем их в студе­ные ключи, запиваем водою, черпая ее кепками, шапками,— у кого что на го­лове.

Скоро Кваркуш. Эти вырвались вперед. Скоро переправа через быструю речку

После обеда я иду впереди с завью­ченными лошадьми. Их у нас шесть. На двух тяжелые вьюки, и их ведем в пово­ду. А на четырех едут ребятишки. В мою обязанность входит сегодня тянуть быст­рее «голову колонны» — лошадей, за ко­торыми, не отставая, спешит стадо.

И еще надо следить за тем, чтобы ре­бятишки не уснули в седлах. Время от времени я оглядываюсь, вижу сгорблен­ные фигурки мальчишек на лошадях, сса­живаю тех, кто отдохнул чуток, велю за­бираться в седла наиболее уставшим и тем, у кого разбилась обувь.

Ребят тринадцать, лошадей с подруч­ными вьюками всего четыре. И вот уже серая, та, которую я веду в поводу, на­чинает ложиться. Я бодрю ее, тащу за собой и ребят бодрю.

— Законное! — недружно отвечают мне.

Еще километра два, и я снова ору во всю глотку:

— Чинное! — через силу улыбаются ребята и спрашивают: — А скоро поля­ны?

— Скоро, скоро,— обнадеживаю я ребят и придумываю какую-нибудь весе­лую историю. Но ничего не придумы­вается, да и серуха моя твердо намере­вается лечь. Я задираю ей голову пово­дом, кричу на нее.

Все в гору и в гору! Я едва плетусь и смотрю-смотрю, нет ли каких при­мет этих самых полян, к которым мы так долго и трудно идем.

Ничего нет. Только нижe, жилистей сделался лес. Мху седого на нем боль­ше, чем хвои. Исчез, остался где-то по­зади, внизу, черемушник, ольховник. Лишь лиственницы, пихты, елки и березы еще карабкаются вверх. Обожженные студеными ветрами, они кутаются в ред­кую колючую хвою, защищаются спле­тением ветвей, словно бы загораживают­ся руками. А на березах, которые чуть выше человеческого роста, лишь кое-где сгустками веников топорщится листва.

Березы, в обхват у корня, заканчиваются этаким свиным хвостиком, чуть только приподнявшись от земли. До этого хво­стика можно достать рукой.

Но как крепка эта береза! Отсюда, с гор, мужики везут ее на топорища, по­тому что ничего нет крепче закаленной в вечной борьбе древесины. От нее от­скакивает даже топор, а наломать под палатку веток пихты, самого хрупкого в других местах дерева, почти невозмож­но. Каждое дерево, каждый сучок здесь обрели железный «характер» и стой­кость бойца.

Выше, выше, выше поднимается до­рога. Короткая остановка у последней речушки — Ефимовки. Дальше до самых полян воды не будет. Серуха все-таки ложится. Меняем на ней вьюки. Я сижу, не способный двинуть ни рукой, ни ногой.

Ребята молчат. Вымотались, устали ребятишки. Советую своему напарнику Лене Фомину, который думает писать очерк об этом походе в журнал «Урал», назвать одну главу: «Почем фунт мяса?», и он соглашается со мной.

Серуха пошла, но начала ложиться другая лошадь, на которую перегрузили тяжелый вьюк. Ребята борются, дюжат, но усталость одолевает их. Как только попадет малец в седло, начинает «кема­рить». А дремать нельзя, может хлопчик загреметь с седла под ноги лошадей.

— Скоро поляны, ребята, вон уже трава появляется! — показываю я в лес, наугадку.

Травы нет. Есть папоротник и мох. Но вот, наконец-то, среди мха и скрюченно­го криволесья то там, то тут начинают мелькать стрелки травы, и я сообщаю об этом ребятам. Но они уже, кажется, не верят мне.

Наконец-то зажглась бледною лам­падкой купавка, другая, третья, загустел пырей, полыхнули ярким огнем марьины коренья, замерла, опившись влагой, ши­роколистая чемерица, капли росы играют на дудках и листьях морковника — тайга расступается, впереди просвет!

— Ребята! Запевай! Поляны!

И усталые, оборванные за дорогу ре­бятишки вдруг дружно грянули «Мама, йо керо».

Я не люблю «импортных» песен, тем более таких вот гортанных и глупых даже на слух, но тут и сам подхватил ее и, по­скольку не знал ни одного слова из этой песни, да и ребята тоже, то повторял и повторял одно и то же: «Мама, мама, йо керо».

Поляны! Цепельские поляны! Ураль­ские альпийские луга!

Мы стоим на первой из этих много­численных полян и смотрим, смотрим во все глаза. Мы даже забыли развьючить и разнуздать лошадей. Они разбрелись по поляне, хватают густой, сочный пырей и жуют его вместе с удилами. На поляны врываются стадо и наши замыкающие.

Народ кричит «ура», дается салют из двух ружей. Кваркуш откликается при­ветливым эхом. Ребятишки бегают по поляне, жуют сочный щавель, о чем-то возбужденно спорят, забыв об устало­сти.

Поляны залиты желтым цветом купа­вы и лазоревых цветов. Вдали на черных осыпях белеют вечные снега. Снег лежит на Вогульской сопке, у вершины Гроб, в точности напоминающей своими очерта­ниями это унылое сооружение, и у остан­цев — Трех Камней, где, по рассказам, с извечным постоянством сбрасывают рога олени.

Там снег, там горная тундра. А здесь поляны, альпийские луга! Какое немыс­лимое соседство, какое чудо природы! Разве поверишь в него, не увидев свои­ми глазами!

Первая поляна перегонная. Здесь по­сле долгого и изнурительного пути отъе­дается скот и отдыхают люди. Потом стада угоняют на «свои» поляны, распре­деленные по колхозам.

«Наша» поляна в двенадцати кило­метрах отсюда. Но мы ее видим. Она желтеет на склоне возле темной осыпи. Здесь удивительно далеко видно.

ПРОЩАЙ, ПОДОБЛАЧНЫЙ КВАРКУШ!

Варим кашу с луком. На Кваркуше растет много дикого лука. Ребятишки на­рвали его беремя, макают в соль, едят с сухарями. Бурлит каша в ведре и чай со смородинником в котле. Каменные осыпи и вершина Золотой горки, кото­рую мы обошли и оставили внизу, мед­ленно сгорают в заре. Заря очень близ­ко, до нее, кажется, можно достать ру­кой. Облака тоже низкие, и все здесь очень близко.

Вечерняя заря горит долго, она почти сходится с утренней. Где-то недалеко вяло токует глухарь. Сроки вешних сва­деб отходят. Десятое июня.

На «нашей» поляне стоят полуразру­шенный дом, баня и огромный загон. Здесь когда-то был участок по заготов­ке сена, но ничего из этого дела не вы­шло. Завезли машины, людей, накосили сена. Зимой приехали за ним на тракто­ре с Вишеры, а сена-то нет. Снега здесь такие глубокие, что скрыли под собой зароды, и люди копали норы, чтобы добыть сено. Сколько-то увезли, а ос­тальное бросили и технику тоже броси­ли. Пожил какое-то время здесь один мужик с женой, дочерью и зятем. Дер­жал он стадо овец, несколько коров, ло­шадей, потом кинули они свое «богачество» и спустились к людям.

Вечером баня. Рядом с баней мчит во всю горную прыть ручей. Ребятишки па­рятся вениками, выскакивают и с визгом окунаются в жгучую холодную воду.

— Простынете! Окаянные! — без­злобно ворчит на них Борковский.

Ночью прибыли двое колхозных па­стухов. Привезли себе на вьюках сухари, соль, сахар и днем принимают скот. Сто двадцать одна голова. Пересчитываем — снова то же. В конце концов махнули ру­кой, отступились.

Борковский фотографирует отоспав­шихся, вымывшихся ребят и говорит им:

— Молодцы! Хорошо поработали!

Ребятишки смутились от похвалы, принялись дурачиться, чтобы замять та­кой разговор.

Вечером приезжает ветеринар из со­седней бригады. Он осматривает скот. У одного теленка выколот сучком глаз — наткнулся в завалах. Повреждена нога у того, которого мы вытаскивали из кам­ней.

— Должен отходиться,— уверил нас ветеринар и с удивлением заметил: — Как же вы сохранили весь скот? Впереди гна­ли стадо взрослые люди и все-таки одно­го телка потеряли и выбракованную ко­рову тоже.

— А мы петушиное слово знаем! — крикнул кто-то из ребят.— Мы и того, утерянного телка пригнали!

Но недаром говорят — похвальба до добра не доводит.

В ночь на двенадцатое июня выпал снег. Я вышел утром на крыльцо избы и ахнул: все кругом бело, и на этом бе­лом, как звезды, желтеют головки ку­пав, из снега торчат листья густо-зеленой чемерицы.

Сопки в облаках. Тишина и красота совершенно неслыханные. Но я не стану описывать их, дабы не соблазнить этими красотами праздных и наивных людей, коим вдруг вздумается с бухты-барахты пойти на Кваркуш и перемахнуть через хребет из Пермской области в Сверд­ловскую.

Бригадир оленеводов манси Яков Мат­веевич, человек деликатный, умный и на­читанный, пристально присматривающий­ся к людям из-под дремучих мглистых бровей, приехавший сверху к нам в го­сти, пожаловался, что им часто прихо­дится совершать «благородные поступ­ки» - спасать погибающих туристов вме­сто того, чтобы заниматься делом - пасти оленей.

На хребте Урала случаются снежные метели даже в середине лета, и тогда на землю опускаются густые облака, тума­ны, да такие, что за несколько шагов ни­чего не видно. Даже оленеводы-пастухи, застигнутые в пути туманом и облака­ми, скорее собирают дрова и сидят иной раз по несколько суток, не двигаясь с места. А некоторые «дикие» туристы в спортивных курточках, с точным запасом продуктов, раззуженные мечтой запро­сто перемахнуть из Европы в Азию, ме­чутся в тумане, теряют друг друга и на­чинают замерзать или умирать с голода.

— Почему так глупо поступают люди? Разве это игрушка — перейти Уральский хребет.

Да, теперь я знаю: не игрушка.

Яков Матвеевич ночевал у нас. Рас­сказал много интересного, в частности упомянул, что его бабушка еще не виде­ла лесов километров на восемьдесят и сто от Кваркуша. Леса наступают на се­вер. Постоянно наступают, падая на ходу, как в атаке, и все-таки не сдаются. Му­жественная, могучая ты, наша великая русская природа!

А днем явился тезка Якова Матвееви­ча пастух дядя Яша и убитым голосом сообщил, что медведь задрал теленка тут, совсем рядом.

Мы бросились искать медведя. Бе­жим вниз по ручью, потом в сторону. Я еще вчера бродил где-то тут с ружьем, хотел подстрелить куропана.

Вот и телок. Вернее, половина телка. Заднюю часть голодный медведь уже съел. Дядя Яша отрезал ухо от телка с клеймом — для отчета, чтобы доказать, что телок не утерян, а действительно был задран злодеем. Пострадал тот самый бычок, которого мы выручили из камней. Все-таки нога болела у него, и он ослаб, зашел в кусты, прилег отдохнуть, и тут его задрал зверина.

Задрал бесшумно, мастерски сломав хребет бычку.

— Кто бродил здесь? — спрашивает Яков Матвеевич, отойдя чуть в сторону.

Сообщаю, что многогрешный «аз». Яков Матвеевич серьезно глядит на меня из-под своих редкостных бровей.

— Вам повезло. Здесь вот лежал медведь и караулил добычу. А он не лю­бит, когда к его добыче подходят. Сам он вор и думает, что другие тоже воры.

М-да, я об этом слышал не однажды, но повторенье — мать ученья, теперь с открытым ртом не буду болтаться и вообще больше за куропанами не пойду, ну их к богу!

Вечером узнали: пастухи убили мед­ведя, но на соседней поляне и совсем другого. Леня съездил за мясом на ло­шади. Ребятишки варят мясо в ведре, за несколько приемов съедают медведя в назидание тому, что задавил у нас «лиш­него» теленка.

Нам пора возвращаться. Отдаем пули и свинец, какой у нас есть, пастухам и харчами делимся. Оленевод Яков Мат­веевич приведет из лагеря собак, и тому бродяге-медведю несдобровать. Дале­ко от добычи он не уйдет. А тут его возьмут в оборот собаки. И пастух с со­седней поляны, веселого нрава человек, дед Макар, назидательно уставив палец в убитого медведя, скажет то, что он обычно говорит в таких случаях: «Не ходи, подлай, туда, где Макар телят пасет!»

К сожалению, нам некогда ждать, чтобы посмотреть, как расправятся с душегубом-медведем. Погода портится.

Мы возвращаемся. Идут дожди. Но мы шагаем налегке и с чувством испол­ненного долга! Прощайте, пастухи, остающиеся здесь на все лето! Трудная работа ждет вас вдали от родных деревень и семей. Но работа есть работа, и мясо, да и все продукты достаются людям еще нелег­ко. И тот, кому вздумается бросить в урну или на мостовую кусок хлеба или кусок колбасы, пусть вспомнит о вас, не­заметных и мужественных тружениках, которые делают все для того, чтобы со­ветские люди жили сытно.

Прощайте, добрые люди! Прощайте, цветущие луга! Прощай, молчаливый, но добрый, родной дедушка Урал.

Мы спускаемся вниз и вниз. Проходят сутки, вторые, а вдали все еще синеет Кваркуш, на котором осталась частица наших сердец, потому что полюбили все

мы этот чудесный, сказочный край!

Иногда я получаю письма из села Верх-Язьвы от учителя Борковского и от ребят-полянников, как они себя назы­вают.

Они помогали летом колхозу не толь­ко перегонять скот, но и в поле, на поко­сах. Учащиеся Верх-Язьвенской школы — надежная опора старшим. Иные из них вырабатывают за лето по сто-двести трудодней, а уж по пятьдесят-семьдесят трудодней даже малыши записывают на свой счет.

Это обычное дело. Это труд, к кото­рому они привыкли с детства, и никакого подвига и геройства они в этом не видят. Они и слыхом не слыхали, что у нас в больших городах есть томные «младен­цы» лет по двадцати, которые не знают даже, что скот надо пасти, а картошку надо садить, копать. Как бы мне хоте­лось увидеть их, этих великовозрастных дитятей, в тайге, в пути на Кваркуш и по­смотреть после этого на выражение их лиц.

Но это так, к слову.

В новогоднем поздравлении ребята из Верх-Язьвы писали мне, что они сейчас вот на каникулах, катаются с гор, бродят на лыжах в лесу, рыбачат и вообще от­дыхают.

А я вижу их в тайге, на глухой доро­ге, усталых, озабоченных и неутомимых. Маленьких тружеников, до удивления стойких и выносливых. И я горжусь тем, что узнал их, настоящих ребят, деливших со мной пополам каждый сухарь, поход­ные трудности и лишения.

Виктор АСТАФЬЕВФото Л. Фомина Опубликовано в журнале «Уральский следопыт», № 5, 1963 г.