Феминистка Симона де Бовуар: «Современной женщине, свободной, преуспевающей, на хрен оно сдалось — сердце»

Французская писательница Симона де Бовуар никогда не была для своего возлюбленного Жан-Поля Сартра ни «зайкой», ни «котиком», ни «тигренком». Он всю жизнь называл ее Бобром. И не потому, что идеолог феминистского движения была против сантиментов и хотела треша в отношениях… Впрочем, предоставим слово самой Симоне.

Худшее проклятие, тяготеющее над женщиной, — это ее неучастие в военных походах. Человек возвышается над животным не тем, что дает жизнь, а тем, что рискует жизнью. Поэтому человечество отдает предпочтение не рождающему полу, а полу убивающему.

Гомосексуальность по своей природе так же ограниченна, как и гетеросексуальность: идеальный человек должен обладать способностью любить как женщину, так и мужчину — человека вообще, не сковывая себя ни страхом, ни обязательствами.

Разве женщина из гарема не счастливее какой-нибудь избирательницы? Разве домохозяйка не счастливее работницы? Не совсем ясно, что означает слово «счастье», и тем более — какие подлинные ценности в нем сокрыты. Нет никакой возможности измерить счастье другого человека, зато всегда легко можно объявить счастливой ситуацию, которую хочешь ему навязать: обреченных на застойное прозябание, в частности, объявляют счастливыми под тем предлогом, что счастье — это неподвижность.

Некоторые представители мужского пола боятся конкуренции женщин. В еженедельнике «Эбдо-Латэн» один студент на днях заявил: «Любая студентка, получающая диплом врача или адвоката, крадет у нас место». Свои права на этот мир он сомнению не подвергает.

Быть женщиной — это если и не порок, то, во всяком случае, странность.

«Вышел из моды» — у вас эти слова с уст не сходят. Классический роман вышел из моды. Гуманизм вышел из моды. Но, защищая Бальзака и гуманизм, я, быть может, предвосхищаю завтрашнюю моду. Вы сейчас поносите абстрактное искусство. Значит, десять лет назад, когда я не клюнул на эту удочку, я вас опередил. Нет. Есть нечто, неподвластное моде: ценности, истины.

Русские непостижимы (еще более непостижимы, чем индейцы Вабансии): они орут друг на друга, врут без зазрения совести и вдруг ни с того ни с сего все дружно хохочут.

Самовлюбленная женщина, не видящая ничего, кроме своего воображаемого двойника, уничтожает себя. Ее воспоминания застывают, поведение становится шаблонным, она повторяет одни и те же слова и жесты, из которых постепенно исчезает всякий смысл. Именно этим объясняется то жалкое впечатление, которое производят многие женские «дневники» и написанные женщинами «автобиографические произведения».

Тем, кто так много говорит о «равенстве в различии», не подобает оспаривать тезис о наличии различий в равенстве.

Обратить себя в ничто ради другого человека означает создать его в себе и для себя.

Роль женщины заключается именно в том, чтобы сделать смерть составной частью жизни, общества, добра. Поэтому культ «героических матерей» систематически поощрялся; если обществу удается добиться, чтобы матери отдавали своих сыновей на смерть, оно начинает считать, что имеет право их убивать.

Любовники, которые хотят принадлежать лишь друг другу, не могут остаться в живых: они умрут со скуки.

Штекель (Вильгельм Штекель — австрийский психиатр, один из пионеров психоанализа. — Прим. «Большого») очень справедливо заметил: дети — не заменитель любви. Если жизнь разбита, они не закроют ее бреши; они не предназначены для того, чтобы заполнять пустоту нашей жизни. Это ответственность, тяжелые обязанности; это самое щедрое украшение свободной любви. Они — не игрушка для родителей, не исполнение их долга перед жизнью, не компенсация неудовлетворенных амбиций. Дети — это обязанность растить счастливые создания.

Обманутая женщина начинает мыслить в категориях вечности.

На деле — точно так же, как с биологической точки зрения, — самец и самка страдают не друг от друга, а оба являются жертвами вида; супруги страдают от гнета не ими созданного учреждения.

Белый бедняк с Юга США всегда может сказать себе в утешение, что он не грязный негр, да и более удачливые белые охотно используют эту спесь. Точно так же любая посредственность мужского пола рядом с женщиной чувствует себя полубогом.

Как-то у принцессы Меттерних спросили, в каком возрасте женщина перестает быть женщиной и ее плоть замолкает, не терзая ее больше. «Я не знаю, — ответила она, — мне всего шестьдесят пять лет».

Немногие работы так схожи с сизифовым трудом, как работа домашней хозяйки: день за днем она моет посуду, вытирает пыль, чинит белье, но на следующий день посуда будет опять грязная, комнаты — пыльные, белье — рваное. Домашняя хозяйка тратит свои силы на топтание на месте: она ничего не создает, она лишь сохраняет в неизменном виде то, что существует. Из-за этого у нее возникает впечатление, что вся ее деятельность не приносит конкретного Добра, она ограничивается лишь бесконечной борьбой со Злом. И эта борьба каждый день начинается сначала.

Женщины друг для друга могут быть только товарищами по плену, они помогают друг другу переносить тюремное заключение, могут даже готовить побег, но освободителя они ждут из мира мужчин.

Примечательно, что Стендаль одновременно столь глубоко романтичен и столь решительно привержен феминизму; обычно феминисты — люди рациональные, подходящие ко всему с универсальной точки зрения. Стендаль же требует эмансипации женщин не только во имя свободы вообще, но и во имя личного счастья.

Если в поведении лесбиянок заметны вызов и позерство, так это потому, что в их положении невозможно жить естественной жизнью. Человек, живущий естественной жизнью, не нуждается в постоянном самоконтроле, не стремится постоянно видеть свои действия со стороны. Лесбиянки же из-за отношения к ним окружающих постоянно сосредоточены на себе.

Идет ли речь о расе, касте, классе или поле, занимающем низшее положение, механизм оправдания один и тот же. «Вечная женственность» полностью соответствует «негритянской душе» и «еврейскому характеру».

У меня всегда вызывало раздражение, когда в ходе отвлеченной дискуссии кто-нибудь из мужчин говорил мне: «Вы так думаете, потому что вы женщина». Но я знала — единственное, что я могла сказать в свою защиту, это: «Я так думаю, потому что это правда», устраняя тем самым собственную субъективность. И речи не могло быть о том, чтобы ответить: «А вы думаете по-другому, потому что вы мужчина», ибо так уж заведено, что быть мужчиной — не значит обладать особой спецификой.

Современной женщине, свободной, преуспевающей, на хрен оно сдалось — сердце.

Редко мужчина действительно понимает женский опыт. Даже какие-то пустячные вещи: например, улицы принадлежат всем в равной степени, но по факту для молодой девушки, неважно, красива она или нет, прогулка по улице после 8 или 9 часов вечера да даже в течение дня может стать испытанием. Если вы скажете это мужчине, он улыбнется, изобразит удивление, скажет: «Я так не делаю», «Я не грубиян», «Не все мужчины грубияны». Он не осознает, какой это прессинг для женщины — постоянно чувствовать себя в опасности.

В глубине души мужчине нужно, чтобы борьба полов оставалась для него игрой, тогда как женщина ставит на карту свою судьбу.

Это же так просто, говорят любители простых решений, матка и яичники. Она самка — вот и все определение. В устах мужчины слово «самка» звучит как оскорбление; при этом собственного животного начала он не стыдится, наоборот, горд, если про него скажут: «Каков самец!»

Войне пришел конец, но она осталась у нас на руках, словно огромный обременительный труп, и не было на земле места, чтобы захоронить его.

То, что сделали наши друзья, погибшие в годы Сопротивления, и все сопротивленцы, в силу своей смерти ставшие нашими друзьями, мало чему послужило или даже вообще ничему не послужило. Оставалось признать, что их жизни были отданы во имя собственного оправдания; оставалось верить в силу самоотверженности, в силу горения, собственного достоинства, в силу надежды. Я и теперь в это верю.

Зачем мы существуем? Для меня это не проблема. Существуем, и все. Главное — не обращать внимания, взять разбег и единым духом — до самой смерти.

Обычно не отдают себе в этом отчета, но нужно обладать немалым высокомерием, чтобы свои мечты поставить превыше всего. А если быть скромнее, то поймешь, что с одной стороны существует реальность, с другой — ничего.

Нам говорят, что женственность в опасности, к нам взывают: «Будьте женщинами, останьтесь женщинами, станьте женщинами». Значит, не всякое существо женского пола обязательно является женщиной; для этого нужно приобщиться к находящейся под угрозой таинственной реальности, которая и есть женственность. Ее что, выделяют яичники? Или она застыла где-то на платоновском небосводе? И довольно ли шуршащей юбки, чтобы спустить ее на землю?

Мужчина предъявляет к женщине двойственное требование, чем обрекает ее на двуличие: он хочет, чтобы она принадлежала ему и в то же время оставалась чужой. Он мечтает о служанке и ведьме одновременно.

Не было бы ни неврозов, ни психозов, если бы люди хорошенько усвоили, что постельные развлечения — это такое же обычное дело, как еда, мочеиспускание, испражнение и сон…

Как мы видели, некоторые женщины посвящают себя умершим или недоступным для них героям и не желают видеть в них что-либо общее с существами из плоти и крови, поскольку эти последние не соответствуют их мечтам. По всем этим причинам лишенные иллюзии женщины заявляют: «Не нужно ждать сказочного принца. Мужчины — просто ничтожные существа». Но они не казались бы карликами, если бы от них не требовали, чтобы они были великанами.

Главное чудо: под крашеными волосами в ее головке шелест листвы обращается в мысли, а из груди вылетают слова. Ошеломленные мужчины тянутся жадными руками к чуду; но стоит овладеть им, как чудо исчезает, рассеивается. И супруга, и любовница говорят, как и все, обыкновенно ртом: слова их стоят ровно столько, сколько они стоят. Грудь, кстати, тоже.

Обручальное кольцо, которое Иисус подарил святой Екатерине и которое она невидимо носила на пальце, — это то «кольцо из плоти», которое ему обрезали во время обряда обрезания.