Антуан Ватто. «Путешествие на Киферу»

ТОЖЕ БЫЛА РЕВОЛЮЦИЯ В ИСКУССТВЕ — и Ватто не сразу признали, но именно он явился тем, кто прорвал плотину академизма, причем именно этой картиной, которая совершенно не умещалась в реестр жанров…

Но что это за живопись? — жизнь и театр слились так, что разделить их невозможно; все растворяется как бы в дымке мечты. Это прибытие на остров любви, Венера — справа в тени, летающие амурчики слева не просто уравновешивают композицию, тут нарочитое смешение реальности и мечты, и перед нами возникает еще один вечный вопрос: искусство как воплощение мечты, красивого миража (Фрагонар, Буше).

Но зачем отражать реальность, зачем повторять ее унылые формы? — они понимали красоту как идеал, возрождали золотой век, поэтизировали мифы; а тут на самом деле интересный вопрос о мифе, который принадлежит к некой иной реальности, светящейся и красочной, ведь перед искусством всегда стоял вопрос о том, как изобразить Геркала или Ахилла или Елену, к примеру, — не просто красивой девушкой, а тут нужны иные средства… Настоящее искусство – всегда сублимация, переход в иное цветовое измерение или оно сохраняет связь с реальным? – и, как ни странно, но победила линия Ватто, и в современной живописи иные цветовые решения намекают на идеал, на мир иной..

Такие революции французская живопись устраивала регулярно – а что такое романтизм 19 века, или импрессионизм, как не очередная попытка впрыснуть свет и радость, очередной бунт против академизма и косности официального искусства.. Французы тяготеют к пейзажу-мечте, там много эмоций, это световой театр, природа выстраивается – подобно французскому парку, — в соответствии с фантазией мастера…

Человек-творец строит свой мир, и ему никак нельзя раствориться в природе. Это весьма важная идея. Наступает время, когда человек совершенно иначе смотрит на окружающую его природу и не желает более испытывать страх к ней или вписаться в ее могучую гармонию: он сам в себе несет целый сверкающий мир и, напротив, природу изображает как проекцию этого внутреннего мира…

Пейзаж не менее социален, чем другие жанры живописи; он отражает развитие общества, и такие пейзажи несут в себе идею преображения жизни и появляются в эпохи интенсивного развития общества.

Все говорили о театре, это стало клеймом, но что означает знаменитая фраза о мире, который есть театр? — что люди притворяются и лгут, что изменяют друг другу, что разыгрывают все те же тривиальные драмы? – на самом деле эта дискуссия идет и сегодня, тут и спор о понимании театра, который не решен доныне: театр не есть зеркало общества, настоящий театр таит загадку и раскрывает миф; вот эти люди на острове любви, свободные влюбленные среди роскошной природы юга, это мечты и сны, сияние красок и мелодий — тут выражен тот человеческий идеал, который так естественен, гораздо более, нежели сама реальность! — и потому он становится мелок.

Вот главный парадокс жанра: вы пишете огромные скалы, могучую природу, которая возвышается над вами, томит своей мощью – она непостижима и огромна! – висит в кабинете, и глаз отдыхает на этих скалах и волнах… Мелко! И противоположный пейзаж – сцена Ватто – там радость и краски, и чисто человеческие чувства и настроение, все привычно и мило… и снова мелко.

Пейзаж – это преломление природы в творческом сознании при сохранении обоих начал: ни сознание не должно тонуть в ней, ни она – в фантазии творца, и в этом равновесии величие классического пейзажа у таких мастеров, как Лоррен или Пуссен.

И с другой стороны, пейзаж отражает время, тут, у Ватто, мы воистину актеры на некой сцене и в том смысле, что нам навязаны роли: этот театр рококо, театр заката абсолютизма, весьма точно передает эпоху, где вам предоставлялось право насладиться радостями жизни, и никто не волен был выбрать свой удел: сегодня мы видим тут поразительное осознание предопределенности в этой системе отношений, диктуемых сверху: все одноцветно, все искрится (надо искриться), все жаждет любви (приказ – любить и быть счастливым) — не потому, что так любвеобильны, а это стиль эпохи, и именно искусственность в этом убивает.

Но искусство! — но разнообразие рисунка, изощренность форм и свежесть плоти, клокочущая радость этого театра любви навсегда пребудет с нами — выразив ту тайную часть нашего существа и вечную идею гедонизма, которые, увы, редки сегодня в искусстве – это призыв к простым чувствам, простым радостям, плотской любви, и некоторой поверхностности — не надо все воспринимать так серьезно! –

Этот стиль жизни мы встретим потом у фовистов, — вспомните матиссовскую «Радость жизни» — вообще, некоторый схематизм в восприятии жизненной реальности, не обращать на нее такого пристального внимания, не стать рабом ее…

А. Матисс. Радость жизни

А может, и правда немного театра не помешает?

Но театрализация означает не просто искусственность; дело в том, что общение человека и природы довольно сложно, и художник не просто отражает вид, но в разной степени проникается и наслаждается им, и это следующее важное соотношение. Речь о том, насколько он сохраняет само-бытность природы как «вещи-в-себе», насколько выделяет себя – из нее, и тут мы углубляемся в настоящую натурфилософию.

Что он должен сделать: оставить вид столь же диким и неприступным для разума, каким он явился, или преобразовать его? — и тут совершенно неважно, каким путем пойдет это преобразование: возникнет ли мрачный замок Робера или веселый праздник Ватто – по сути воздействия, по смыслу произведенной операции они едины. И мы должны заметить, что до 19го столетия природу препарировали, прежде чем подать на стол зрителю; наверное, общий ход научного прогресса, развитие представлений о природе и человеке позволили приблизиться к ней непосредственно в реалистических школах, а затем и пройти этот этап на пути дальнейшего художественного преображения мира…

Может быть, этот процесс цикличен и искусство периодически возвращается к природе, как бы набираясь сил и новых идей, чтобы снова устремиться к человеку?