Брик-лейн [Моника Али] (fb2) читать онлайн

Строго и безучастно ведет каждого из нас судьба — и только на первых порах мы, занятые всякими случайностями, вздором, самими собою, не чувствуем ее черствой руки.

Ровно за час и сорок пять минут до того, как началась жизнь Назнин (началась словно бы на минуточку, и непонятно было, продолжится ли), ее матери Рапбан показалось, что живот ей сжали железным кулаком. Рапбан скорчилась на низенькой табуретке о трех ногах. Возле хижины-кухни она ощипывала курицу для пиршества в честь приезда из Джессура двоюродных братьев Хамида.

— Цыпа-цыпа, старая, костлявая, — приговаривала Рапбан, — ох и поем я тебя, пусть хоть какое несварение! А то завтра опять вареный рис, никаких паратхи [1] .

Выдернув еще несколько перьев и глядя, как плавно опадают они к ее ногам, Рапбан вдруг закричала:

И догадалась. Вот уже семь месяцев она наливается, как плод на манговом дереве. Но ведь всего семь месяцев! И она откинула догадки в сторону. И часа полтора, а может, и больше, сжимая мягкую и тощую шею Цыпы, на все вопросы о курице повторяла: «Скоро, скоро». Поглаживая животы, вернулись с полей пропыленные мужчины. Тени детей, что играли в шарики и дрались, стали длиннее и острее. Аромат кардамона и жареного тмина струился по поселку. Тоненько, слабо блеяли козы. И докрасна кроваво завизжала Рапбан и добела жарко.

Хамид бросился из уборной, не закончив свои дела. Он бежал к дому мимо высоченных стогов рисовой соломы (самые высокие здания и те ниже), по грязной дороге, и по пути подхватил здоровую палку, чтобы убить того, кто поднял руку на его жену. Хамид узнал ее голос. Только она визжит так, что стекла лопаются.

Рапбан была в спальне. Постель расстелена, но она не ложилась — стояла, сжимая одной рукой плечо Мамтаз, а другой — наполовину ощипанную курицу.

Мамтаз махнула Хамиду, отсылая прочь:

— Ступай, позови Банесу. Тебе что, рикшу подавать? Давай-давай, шагай.

Банеса подняла Назнин за щиколотку и, с пренебрежением надув щеки, выдохнула на крохотное голубоватое тельце:

— И дышать-то не может. Если у людей каждый така [2] на счету, зачем акушерку звать?

Банеса покачала лысой сморщенной головой. Она утверждала, что ей сто двадцать лет; вот уже лет десять она повторяет это особенно настойчиво. В деревне никто не помнит дня ее рождения, сама Банеса суше, чем старый кокосовый орех, и никому в голову не приходит сомневаться в ее возрасте. Она заявляла, что приняла тысячу детей, из которых только трое были инвалидами, двое мутантами (один гермафродит и один горбун), один мертворожденный и еще грех-против-Бога-гибрид-обезьяно-ящерицы-которого-захоронили-далеко-в-лесу-а-мать-отправили-подальше-не-знамо-куда. Назнин не вошла в список этих неудач, потому что родилась за пару минут до того, как Банеса притащилась в хижину.

— Твоя дочка, — сказала Банеса Рапбан. — Видишь, какая хорошая. Ей всего-то нужна была помощь на пути в этот мир.

Банеса посмотрела на Цыпу возле несчастной матери, втянула щеки, и ее погребенные под морщинами глаза расширились от голода. Из-за двух молодых девиц, которые тоже решили стать акушерками (надо было придушить их при рождении), у нее вот уже много месяцев во рту ни кусочка мяса.

— Давай я ее вымою и одену для похорон, — сказала Банеса. — Бесплатно. Разве что вот эту курицу за беспокойство. Она такая старая, тощая.

— Дай я подержу девочку, — сказала, плача, Мамтаз, тетя Назнин.

— А я-то думала, что у меня несварение, — сказала Рапбан и тоже начала плакать.

Мамтаз взяла Назнин, которая все висела вниз головой, и вдруг маленькое хлипкое тельце выскользнуло из ее рук и шлепнулось на окровавленный тюфяк. Вопль! Крик! Рапбан схватила Назнин и дала ей имя, вдруг девочка опять умрет и опять — без имени.

Банеса запыхтела и вытерла слюну с подбородка краем пожелтевшего сари.

— Это предсмертные хрипы.

Все три женщины склонились над малышкой. Назнин отчаянно замахала руками, как будто пришла от этого зрелища в ужас. Голубизна начала исчезать, уступая место коричневому с лиловым.

— Господь вернул ее на землю, — с отвращением сказала Банеса.

Мамтаз, засомневавшись в первоначальном диагнозе Банесы, ответила:

— Он же сам послал ее сюда пять минут назад. Он что, по-твоему, меняет решения каждые три секунды?

Банеса пробормотала что-то невразумительное. Положила руку на грудь Назнин, ее крючковатые пальцы походили на корни старого дерева, выползшие наружу.

— Ребеночек жив, но очень слаб. У тебя два выхода, — сказала она, обращаясь только к Рапбан, — отвезти его в город в больницу. Там ему поставят всякие трубочки и дадут лекарства. Это очень дорогой выход. Тебе придется продать драгоценности. Второй выход — ждать решения самой Судьбы.

Банеса едва заметно повернулась к Мамтаз, адресуя и ей свою последнюю реплику, затем снова обратилась к Рапбан:

— Все равно в итоге решит Судьба, неважно, что ты выберешь.

— Мы отвезем малышку в город, — сказала Мамтаз, и на ее щеках от желания противостоять проступили красные пятна.

Но Рапбан, не переставая плакать, прижала свою девочку к груди и покачала головой.

— Нет, — сказала она, — нельзя противиться Судьбе. Я приму все, что бы ни случилось. Не позволю моей девочке тратить силы на сражения с Судьбой. Они ей еще понадобятся.

— Хорошо, значит, решено, — сказала Банеса.

Банеса потопталась — от голода впору ребенка съесть, но под взглядом Мамтаз пошаркала в свою лачугу.

Пришел Хамид, посмотрел на Назнин. Завернутая в грубую марлю, она лежала на старом джутовом мешке, постеленном поверх свернутого матраса. Глаза у нее были закрыты и отекли, словно по ним хорошенько заехали.

— Девочка, — сказала Рапбан.

— Я знаю. Ничего, — ответил Хамид, — что ж ты могла поделать.

Мамтаз вернулась с рисом, далом [3] и курицей карри на жестяном подносе.

— Она не ест, — сказала Рапбан, — она не знает, что делать с грудью. Может, Судьбой ей предназначено умереть от голода.

Мамтаз закатила глаза:

— Поест утром. А пока поешь ты. Иначе тоже по велению Судьбы умрешь от недоедания.

И Мамтаз улыбнулась, глядя на золовку, на ее грустное личико, полное скорби и по поводу того, что уже было, и по поводу того, что еще будет.

Но и наутро Назнин не взяла грудь. И на следующий день. Еще через день она выплюнула сосок и хитро что-то пробулькала. Рапбан, которая всегда любила поплакать, снова не удержалась от соблазна. Приходили люди: тети, дяди, братья, племянники, племянницы, родственники по мужу, женщины из деревни и — Банеса. Волоча согнутые ноги по утоптанной грязи хижины, акушерка подошла к девочке:

— Знавала я одну малышку, которая не брала грудь у матери, зато сосала молоко у козы. Конечно, малышка была из моих. — Она улыбнулась, показав черные десны.

Пару раз приходил Хамид, но ночью спал снаружи на чоки [4] . На пятый день, когда Рапбан, не в силах этого вынести, стала молить Судьбу поторопиться с решением, Назнин схватила ртом сосок, и в грудь Рапбан вонзились тысячи раскаленных игл, и она закричала от боли и облегчения.

Взрослея, Назнин часто слушала притчу о том, «как была предоставлена собственной Судьбе». Только благодаря мудрому решению матери Назнин выжила и превратилась в широкоскулую и осторожную девочку. В борьбе с собственной Судьбой кровь становится жиже. Иногда, впрочем почти всегда, исход известен заранее. Назнин ни разу не усомнилась в правильности притчи о том, «как была предоставлена собственной Судьбе». Она и в самом деле благодарила мать за негромкую храбрость, за обильно омываемый слезами стоицизм, который наблюдала каждый день. Хамид повторял (отводя глаза в сторону): «Твоя мать святая женщина. И все ее семейство святое». Поэтому, когда Рапбан наставляла дочь смириться разумом и сердцем, принимать милость Бога, быть настолько безразличной к жизни, насколько жизнь безразлична к ней, Назнин спокойно и внимательно слушала, откинув голову и опустив челюсть.

Росла Назнин до смешного серьезной.

— Как поживает моя драгоценная? Еще не разочаровалась, что осталась на этой земле? — спрашивала Мамтаз, если они не виделись несколько дней.

— Мне не на что тебе пожаловаться. Я все рассказываю Богу, — отвечала Назнин.

Раз нельзя изменить, то надо принять. И раз ничего нельзя изменить, то все надо принимать. Это был главный принцип ее жизни. Основа существования, закон внутреннего мира; заклинание. И когда ей исполнилось тридцать четыре и она была уже матерью троих детей, один из которых умер, когда рядом с мужем-неудачником суждено было появиться молодому и требовательному любовнику, когда впервые в жизни она не смогла ждать, пока будущее приоткроет завесу, когда ей самой пришлось это сделать, она была поражена собственной силой, как ребенок, который, взмахнув рукой, нечаянно попадает себе в глаз.

Через три дня после ухода Банесы в мир иной (на тот момент ей было сто двадцать лет и ни годом больше) у Назнин родилась сестра Хасина, которая никого не слушала. В возрасте шестнадцати лет, не в силах справиться с собственной красотой, она сбежала в Хулну с племянником владельца лесопилки. Хамид накручивал себя, представляя, что скажет преступнику при встрече. Шестнадцать жарких дней и холодных ночей просидел он возле двух лимонных деревьев, обозначавших вход в поселок. Все это время он только и делал, что кидался камнями в бродячих собак, рыщущих в мусорной куче по соседству, и высматривал свою дочь-шлюшку, чью понурую голову он бы тут же отрезал, если бы разглядел, как она возвращается домой. Ночью Назнин лежала и слушала, как по гофрированной жести крыши стучит дождь, и вздрагивала, когда ухала сова: каждый раз ей казалось, что кричит не сова, а девушка, в чью шею вонзаются наточенные зубы. Хасина не пришла. Хамид вернулся к своим рабочим на рисовые поля. И догадаться, что он потерял дочь, можно было только по взбучкам, которые он устраивал им по самому незначительному поводу.

Вскоре на вопрос отца, не хочет ли она посмотреть на фотографию мужчины, за которого в будущем месяце выходит замуж, Назнин покачала головой и ответила:

— Я рада, папа, что ты выбрал мне мужа. Надеюсь стать такой же хорошей женой, как мама.

Но, уходя, случайно запомнила, куда отец положил фотографию.

Так уж получилось, что Назнин увидела его лицо. Так уж получилось. Гуляя под смоковницами с двоюродными братьями, она то и дело вспоминала его лицо. Человек, за которого она выходит замуж, стар. Ему не меньше сорока. Лицом похож на лягушку. Они поженятся и уедут в Англию, где он живет. Назнин смотрела на поля, которые в лучах скоротечного вечернего света мерцали зеленью и золотом. Высоко в небе кружил ястреб, замертво падал вниз и снова взмывал, пока небо не растворилось в темноте. Посреди рисового поля стояла хижина. Она походила на устыдившуюся старушку, которая, прячась, осела набок. Соседнюю деревню сровнял с землей ураган, но этой хижине подарил жизнь, перенеся ее в середину поля. Жители деревни до сих пор хоронят своих и ищут мертвые тела. Далеко в полях двигаются черные точки. Мужчины. В этом мире они делают все, что захотят.

Тауэр-Хэмлетс, Лондон, 1985 год

Назнин помахала даме с татуировками. Каждый раз, выглядывая на засохшую траву и разбитый тротуар возле дома напротив, она видит даму с татуировками. Почти во всех квартирах во дворе тюлевые занавески на окнах, и жизнь за ними состоит из теней и очертаний. И только у дамы с татуировками окно не занавешено.

С утра до вечера она сидит, закинув ноги на ручки кресла, слегка наклоняется, смахивая пепел, слегка откидывается, прихлебывая из баночки алкоголь. Вот и сейчас — допила и вышвырнула банку в окно.

За окном полдень. Назнин уже покончила с домашними хлопотами. Через пару часов пора будет готовить обед, а пока можно посидеть, ничего не делая. Жарко, солнце плашмя лежит на металлической раме и ослепительно преломляется в окне. В квартире на верхнем этаже дома «Роузмид» висит красно-золотое сари. Чуть ниже детские слюнявчики и крохотные брючки. На кирпичную стену намертво привинчен знак с чопорными английскими словами и с бенгальскими завитушками ниже: «Не сорить. Не парковать машину. Не играть в мяч». Два пожилых человека в белых пенджабских штанах и маленьких шапочках куда-то идут по аллее так медленно, словно не хотят туда, куда собрались. Тощий бурый пес обнюхивает газон и поднимает лапу, зайдя на середину. Ветер, пахнувший в лицо Назнин, насыщен вонью переполненной мусорки квартала.

Вот уже полгода она в Лондоне. Каждое утро перед пробуждением в голове мелькает: «Если бы я загадывала желания, я знаю, чего пожелала бы». Она открывает глаза и видит одутловатое лицо Шану на подушке, губы его даже во сне возмущенно приоткрыты. Смотрит на розовый туалетный столик с зеркалом в ажурной оправе и на массивный черный платяной шкаф, занимающий почти всю комнату. «Неужели я обманщица? Раз я думаю: «Знаю, чего пожелала бы»? Разве это не то же самое, что загадать желание?» Если она знает свое желание, значит, где-то в глубине сердца уже его загадала.

Дама с татуировками помахала Назнин в ответ. Почесала руки, плечи, ягодицы. Зевнула и прикурила сигарету. По крайней мере две трети ее тела покрыты татуировкой. Назнин еще ни разу ближе, чем сейчас, ее не видела и не могла различить рисунки. Шану сказал, что дама с татуировками — байкерша, и Назнин расстроилась. Она думала, что на даме вытатуированы цветы или птицы, а оказалось, что рисунки — уродливее не придумаешь, но ей явно нет до этого дела. Назнин постоянно видит ее скучающий, отрешенный взгляд. Как у садху, святых людей, которые в лохмотьях бродили по мусульманским деревням, равнодушные и к милосердным людям, и к немилосердному солнцу.

Иногда Назнин хочется спуститься, пересечь двор и подняться по лестнице «Роузмид» на четвертый этаж. Наверное, придется постучать в несколько дверей, прежде чем ей откроет дама с татуировками. Назнин возьмет с собой угощение, самосы или бхаджи [5] , дама с татуировками улыбнется, и Назнин улыбнется в ответ, они сядут у окна, и ничего не делать вдвоем будет легче. Но каждый раз Назнин оставалась дома. Если ошибется дверью, откроют незнакомые люди. Дама с татуировками может рассердиться, что ей внезапно помешали. И без того ясно, что она не хочет расставаться с креслом. И даже если не рассердится, какой смысл? По-английски Назнин могла сказать только спасибо и извините. Ничего страшного, если еще день она побудет одна. Еще один день погоды не сделает.

Пора готовить ужин. Ягненка карри она уже приготовила. Еще вчера, с помидорами и молодой картошкой. В морозилке до сих пор лежит цыпленок, после того как доктор Азад в последнюю минуту отменил приглашение. Надо еще приготовить дал, овощи, смолоть специи, промыть рис и сделать соус к рыбе, которую сегодня вечером принесет Шану. Надо прополоскать хорошенько стаканы и натереть их до блеска газетной бумагой. Нужно оттереть пятна на скатерти. А вдруг ничего не получится? Вдруг рис слипнется? Вдруг она пересолит дал? А вдруг Шану забудет рыбу?

Это обед. Всего лишь обед. Придет всего лишь один гость.

Она распахнула окно. Залезла на диван и с верхней полки, которую специально соорудил Шану, достала Священный Коран. Пылко попросила защиты от сатаны, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Потом открыла первую попавшуюся страницу и начала читать:

«Аллаху принадлежит то, что в небесах, и то, что на земле. Мы завещали тем, кому дарована Книга до вас, и вам, чтобы вы боялись Аллаха. А если вы будете неверными, то ведь у Аллаха — все, что в небесах, и все, что на земле. Аллах богат, всехвален!»

У нее перестало сосать под ложечкой от этих слов и поднялось настроение. Доктор Азад по сравнению с Богом ничто. Аллаху принадлежит то, что в небесах, и то, что на земле. Она повторила это несколько раз вслух. Она спокойна. Ее ничего не может потревожить. Только Господь, если Он сам того захочет. Шану начнет психовать и нервничать перед приходом доктора Азада. Пусть нервничает. Аллаху принадлежит то, что в небесах, и то, что на земле. Как это звучит на арабском? Наверное, даже лучше, чем на бенгальском, ведь это самые настоящие слова Бога.

Она закрыла книгу и огляделась: все ли в порядке? Под столом — груда бумаг и книг Шану. Надо их либо убрать, либо не приглашать сюда доктора Азада. Коврики за окном, выбитые деревянной лопаткой, надо снова положить на пол. Ковриков три: красный с оранжевым, зеленый с лиловым, коричневый с голубым. На большом желтом ковре вытканы зеленые листики. Стопроцентный нейлон и, как говорит Шану, долговечный. Обивка на диване и стульях цвета сухого коровьего навоза — очень практичный цвет. Подушечки под голову завернуты в целлофан, чтобы масло для волос Шану не запачкало ткань. Назнин никогда не видела столько мебели в одной комнате. Даже если собрать всю мебель в поселке, у тетушек с дядюшками из кухонь забрать все до последнего стульчика, все равно будет меньше. Низенький столик со стеклянной столешницей и оранжевыми пластмассовыми ножками, три небольших деревянных столика; большой стол, обеденный; книжный шкаф; в углу буфет, подставка для газет, корзинка с файлами и папками; диван, кресла, две скамеечки для ног; шесть стульев вокруг стола и сервант. Обои на стенах желтые, на них аккуратные коричневые круги и квадратики. В Гурипуре ни у кого такого нет. И она почувствовала прилив гордости. Даже у ее отца, второго по богатству человека в деревне, мебели куда меньше. Он удачно выдал замуж свою дочь. На стенах тарелки, на крючках и проволочках, из них не едят, они для красоты. У некоторых золотая окантовка. «Фольга», — объяснил Шану. Между тарелками в рамочках его сертификаты. Здесь у нее есть все. Все эти прекрасные вещи.

Назнин положила Коран на место. Рядом в обертке самая священная книга: Коран на арабском. Она коснулась обложки.

Назнин долго смотрела на сервант с фарфоровыми фигурками животных и пластмассовыми фруктами. Их нужно протереть. Интересно, как туда попала пыль и откуда она вообще. И все это принадлежит Господу. Интересно, что Он будет делать с фарфоровыми тиграми, брелоками и пылью?

Ну вот, опять мысли унесло куда-то в сторону. Она начала проговаривать суру из Священного Корана, которую выучила в школе. И хоть значения слов непонятны, успокаивает сам ритм. Вдох начинается где-то в желудке. Вдох и выдох. Плавно. Тихо. Назнин прилегла на диван и уснула. Перед глазами возникли нефритово-зеленые рисовые поля. Взявшись за руки, они с Хасиной идут в школу, срезают путь, падают, руками вытирают коленки. В ветвях кричат майны, беспокойно пробегают козы, большие, грустные буйволы похоронной процессией шествуют мимо. Над головой небо, широкое, пустое, впереди до самого конца, куда ни глянь, тянется земля и растекается под небом темно-голубой чертой.

Назнин проснулась. Было уже четыре. Бросилась на кухню резать лук, глядя на него спросонья, тут же порезалась, нож глубоко зашел в указательный палец под самый ноготь. Открыла холодную воду, подставила руку под струю: «Чем занимается Хасина?» Этот вопрос постоянно приходит ей в голову: «Чем сейчас занимается Хасина?» Это даже не вопрос. Скорее чувство, пронзительная боль в легких. Одному Богу известно, когда они снова увидятся.

То, что Хасина противится Судьбе, не дает ей покоя. Из этого ничего хорошего не выйдет. Так все говорят. С другой стороны, если вдуматься и вглядеться повнимательнее, разве Хасина не покоряется Судьбе? Если Судьбу нельзя изменить, несмотря на все усилия со стороны человека, тогда, возможно, Хасина и должна была сбежать с Малеком. Кто знает, может, против этого она и сражалась и именно это не могла изменить. Иногда думаешь, что проще всего с самого начала принять решение, предоставить себя в полное распоряжение своей Судьбы, но как же узнать, куда именно она тебя зовет? А ведь жить нужно каждый день. Если Шану придет сегодня домой и увидит, что в квартире не убрано, что специи не смолоты, неужели она сложит руки и ответит: мол, не спрашивай меня, почему ничего не готово, это решаю не я, а моя Судьба. За куда меньшую провинность муж изобьет свою жену и будет прав.

Шану еще ни разу ее не бил. И ни разу не замахнулся. Он вообще добрый и мягкий человек. Хотя это не значит, что он никогда ее не ударит. Он считает свою жену «хорошей работницей» (Назнин подслушала разговор по телефону). И будет поражен, если она вдруг перестанет таковою быть.

— Девушка неиспорченная. Из деревни.

Однажды ночью Назнин встала выпить воды. После свадьбы прошла уже неделя. Шану не спал, разговаривал по телефону.

— Нет, не сказал бы. Некрасивая, но и не уродина. Лицо широкое, большой лоб. Глаза близковато посажены.

Назнин дотронулась рукой до головы. Он прав. Лоб слишком большой. Никогда не задумывалась, как близко посажены глаза.

— Невысокая. Но и не коротышка. Примерно пять футов два дюйма. Бедра узковаты, но для вынашивания, думаю, нормально. Да, я все учел, я всем доволен. Может, в старости начнет расти борода на подбородке, сейчас ей только восемнадцать. Да и вообще, лучше со слепым дядюшкой, чем вовсе без него. Хватит мне в холостяках ходить.

«Узкие бедра! На себя посмотри», — подумала Назнин и вспомнила складки жира у него под животом. В них поместятся все его бесчисленные ручки и карандаши. И пара книжек еще влезет. Только тощие ножки не выдержат такого веса.

— К тому же она хорошая работница. Убирает, готовит, ну и все остальное. Единственное, что мне в ней не нравится — она не может разобраться в моих папках, не знает английского. Впрочем, я не жалуюсь. Повторяю: девушка из деревни, совершенно неиспорченная.

Шану продолжал говорить, но Назнин на цыпочках вернулась в постель. «Лучше со слепым дядюшкой, чем вовсе без него». Пословиц у него — на все случаи жизни. Какая-никакая, а жена — всё лучше, чем совсем без жены. Что-то всегда лучше, чем ничего. А она себе вообразила? Что он в нее влюблен? И благодарен, что она, молодая и изящная, приняла его предложение? Что она пожертвовала собой и что ей за это причитается? Да. Да. Язвительное «да» хлынуло на все вопросы, да, именно это она себе и вообразила. Какая глупая девушка. Какие претензии. Какое самомнение.

Кровотечение остановилось. Назнин выключила воду и обмотала палец кусочком бумажного полотенца. С кем Шану тогда разговаривал? Может, ему позвонил из Бангладеш какой-нибудь родственник, которого не было на свадьбе? Может, с доктором Азадом? Сегодня вечером он сам увидит и большой лоб, и близко посаженные глаза. Из пореза опять проступила кровь. Назнин развязала палец и смотрела, как красные капли сбегают по серебристой раковине. Капли скользили, словно ртуть, и стекали в водосток. Сколько нужно времени, чтобы из пальца полностью вытекла вся кровь? А из всей руки? А из тела? Как скучно без людей. За исключением Хасины, ни по кому конкретно она не скучает, просто скучно без людей. Если прислонить ухо к стене, слышны звуки. Телевизор. Кашель. Иногда слив бачка в туалете. Наверху шаркают стулом. Внизу вопят болельщики. Каждый у себя в клетушке, каждый подсчитывает, сколько у него вещей. За восемнадцать лет жизни Назнин ни разу не оставалась одна. Пока не вышла замуж. И пока не приехала в Лондон сидеть сиднем в этой большой коробке, вытирать пыль с мебели и слушать приглушенные и запечатанные отзвуки частной жизни сверху, снизу и вокруг.

Назнин посмотрела на палец. Кровотечение снова остановилось. В голову приходят бессвязные мысли. Надо поговорить с Шану насчет еще одного сари. Папа не попрощался. Думала, он зайдет утром, перед их отъездом в Дакку, в аэропорт. Но он с самого утра ушел на поля. Оттого, что так сильно переживал, или он совершенно не переживал? Кончилась полировка для мебели. И моющее средство для унитаза. Захочет ли Шану сегодня опять резать свои мозоли? Что сейчас делает Хасина?

Назнин отправилась в спальню и открыла шкаф. В самом низу в коробке из-под обуви лежит письмо. Она забралась с ногами на кровать, почти упираясь ступнями в черные лакированные двери. Иногда ей снится, что шкаф падает, придавив ее к матрасу. Иногда ей снится, что она заперта внутри и стучит, стучит, но никто не слышит.

Наш кузен Ахмед дал мне твой адрес хвала Господу. Я слышала о свадьбе и молюсь о твоей свадьбе и сичас тоже. Я молюсь што твой муж хороший человек. Напиши мне и раскажи обо всем.

— Никто ему в лицо это не скажет, но за его спиной это повторяют все. Не люблю такие слухи, — говорила Разии Икбол миссис Ислам.

Назнин обменялась с гостьями приветственным «салам» и отправилась готовить чай.

Сидя на диване за низеньким столом, миссис Ислам складывала носовые платочки и распихивала их в рукава шерстяной кофты с кисточками.

— Собирать сплетни — это наше национальное времяпрепровождение, — сказала Разия. — Конечно, это не очень хорошее занятие. В большинстве своем в сплетнях нет и крупицы истины.

Разия покосилась на Назнин — та накрывала столик для чаепития.

— Что слышно на этот раз? Расскажите.

— Ну-у, — протянула миссис Ислам.

Она уселась на диване поглубже и откинулась на коричневую спинку. Рукава ее кофточки раздулись и оттопырились. На ногах — черные носки и ковровые тапочки. Через стеклянную столешницу Назнин увидела, что ноги миссис Ислам дрожат от возбуждения, которое совершенно не отражается на лице.

— Детей-то у нее не было. И это после двенадцати лет замужества.

— Да, это верно, — сказала Разия, — хуже ничего нет для женщины.

— И если кому приходит в голову спрыгнуть вниз с шестнадцатого этажа, значит, точно конец.

Миссис Ислам вытащила носовой платок и вытерла выступивший под самыми волосами пот. От одного взгляда на нее Назнин стало невыносимо жарко.

— Если спрыгнуть с такой высоты, то уж точно инвалидом не останешься, сразу насмерть, — согласилась Разия.

Она взяла у Назнин чашку в свои большие мужские руки. На ногах у нее черные широкие туфли на шнуровке с толстой подошвой. В сари она смотрится довольно странно.

— Хотя, конечно, это несчастный случай. И зачем утверждать обратное?

— Несчастный случай, — сказала миссис Ислам, — только за спиной мужа все шепчутся.

Назнин потягивала чай. Уже десять минут шестого, а у нее всего только две луковицы нашинкованы. О несчастном случае она впервые слышит. Шану ничего ей не говорил. А хочется узнать, кто эта женщина и почему погибла такой ужасной смертью. Назнин про себя репетировала вопросы, строила предложения и перестраивала их.

— Стыд какой, — сказала Разия и улыбнулась Назнин.

Судя по улыбке, в голове у нее совершенно другое. Улыбка у Разии очень веселая, хотя уголки рта приподнимаются только слегка, обозначая скорее сожаление, чем радость. У нее длинный нос и узкие глаза, на все вокруг она смотрит не напрямик, а искоса, и от этого у нее не то насмешливое, не то оценивающее выражение лица.

Миссис Ислам издала звук согласия — что, мол, да, какой стыд. Она вынула свежий платок и высморкалась. После приличествующей паузы спросила:

— Слыхала про Джорину?

— Да, разное говорят, — ответила Разия, словно никакие новости про Джорину не могли ее заинтересовать.

— И что ты на это скажешь?

— Смотря что именно вы имеете в виду, — ответила Разия.

— Я никогда не говорю о том, что еще никому не известно. Но когда женщина поступает на работу, этого никак не скроешь.

Разия внимательно посмотрела на миссис Ислам. Разия не знает, что известно миссис Ислам. Миссис Ислам знает все и обо всех, она живет в Лондоне уже тридцать лет. И если человек приехал из Бангладеш, она тут же узнает об этом. Миссис Ислам первая навестила Назнин по приезде, когда от увиденного кружилась голова, когда все вокруг походило на сон, когда только во сне она возвращалась в реальность. Шану называет миссис Ислам уважаемым человеком. Немногих называет он уважаемыми, приглашает в дом или ходит к ним в гости.

«Видишь ли, — говорил Шану, объясняя, что имеет в виду, — большинство наших здесь из Силхета. Они держатся вместе, потому что приехали из одного места. Они знают друг друга еще по той деревенской жизни. И приезжают в Тауэр-Хэмлетс как будто снова к себе в деревню. Большинство плывут на кораблях, где устраиваются на самую черную работу, на самую тупую, или просто тайком забиваются в трюм, как крысы».

Прокашлявшись, он продолжил, глядя в стену, так что Назнин обернулась: кому это он?

«А сойдя с корабля и добравшись сюда, они в каком-то смысле оказываются дома. Видишь ли, для белых мы здесь все одинаковые: грязные обезьянки одного рода-племени. Но эти люди — крестьяне. Необразованные. Неграмотные. Ограниченные. Без честолюбия».

Он откинулся в кресле и погладил себя по животу.

«Я не смотрю на них свысока, но что поделаешь? Если за всю жизнь человек ездил только на рикше и ни разу в жизни не держал в руках книгу, чего от него можно ожидать?»

Назнин подумала о миссис Ислам. Если она в курсе всех дел, значит, общается со всеми, и с крестьянами в том числе. И все равно она уважаемая.

— Поступает на работу? — спросила Разия у миссис Ислам. — Что случилось с мужем Джорины?

— Ничего с мужем Джорины не случилось, — ответила миссис Ислам.

«Слова у нее летят, словно пули, — с восхищением подумала Назнин. — И спрашивать о женщине, которая упала с шестнадцатого этажа, уже поздно».

— Муж ее при работе, — сказала Разия тоном осведомителя.

— Муж-то при работе, а она все никак не насытится. В Бангладеш на одну зарплату может прожить двенадцать человек, а Джорина все никак не наестся.

— И где она работает? На швейной фабрике?

— Со всеми якшается: и с турками, и с англичанами, и с евреями. Со всеми. Я не старомодна, — сказала миссис Ислам, — и бурку не ношу. А паранджа у меня в сознании, а не на лице, и это намного важнее. У меня есть кофты, и куртки, и шарф на голову. А если якшаться со всем этим людом, какие бы они ни были хорошие, все равно придется отказаться от своей культуры и принять их. Вот тебе мои слова.

— Бедная Джорина, — сказала Разия. — Представляешь? — обратилась она к Назнин, которая не могла себе этого представить.

Они продолжали разговор. Назнин накрывала им чай и отвечала на вопросы о себе и о муже, все время думая об ужине и не смея ничего сказать гостям, ибо их нужно было принять достойно.

«Доктор Азад знает мистера Дэллоуэя, — объяснял ей Шану. — Он влиятельный человек. Если он замолвит за меня словечко, я автоматически получу повышение. Так все и работает. Смотри, прожарь специи хорошенько и мясо порежь большими кусками. Не хочу, чтобы у меня на столе сегодня были мелкие куски».

Назнин расспрашивала Разию о ее детях, мальчике и девочке, пяти и трех лет, которых та оставила у тетушки. Расспрашивала миссис Ислам о ее артрите, и миссис Ислам издавала звуки, долженствующие означать, что бедро доставляет ей настоящие мучения, но она переносит их стоически и молчит. И только когда от беспокойства за ужин стало болеть в груди, гости поднялись и попрощались. Назнин кинулась открывать им дверь, чувствуя, что ведет себя грубо, стоя у двери в ожидании, когда же они наконец уйдут.

— Подите ближе, — обернулся доктор Азад к Назнин, которая бесшумно подавала на стол. — Подите ближе, сядьте с нами.

— Моя жена очень скромная.

Шану улыбнулся и кивнул головой, чтобы она села.

— На этой неделе пришли ко мне двое наших молодых людей в очень плачевном состоянии, — сказал доктор. — Я им прямо заявил: бросайте алкоголь сейчас же, иначе к Айду [6] попрощаетесь с печенью. Десять лет назад такое и представить себе было нельзя. Двое за одну неделю! Наши дети повторяют то, что видят здесь: заходят в пабы, ночные клубы. Или пьют у себя дома, запершись, а родители думают, что с ними все в порядке. Проблема в том, что наше общество не имеет четких представлений о таких вещах.

Доктор Азад залпом выпил стакан воды и налил себе еще один.

— Так-то лучше. Теперь я не переем.

— Кушайте! Кушайте! — говорил Шану. — Вода хорошо очищает систему, но без еды тоже не протянешь.

Он закинул в рот горсть риса и принялся жевать. Еды оказалось слишком много, и Шану зачавкал, пережевывая. Справившись, он произнес:

— Я с вами согласен. Наше общество слишком мало знает об этих вещах, и не только о них. Сам я не хочу подвергать риску своих детей. Мы вернемся домой, прежде чем они начнут портиться.

— Это другая наша общая болезнь, — сказал доктор, — я называю ее синдромом возвращения домой. Вы знаете, что это означает? — обратился доктор к Назнин.

У Назнин в голове созрела тысяча слов, но так там и осталась.

— Это естественно, — сказал Шану, — наши люди по сути своей крестьяне, они скучают по земле. Тяга к земле у них сильнее, чем зов крови.

— Вы думаете, что они накопят денег, сядут на самолет и улетят?

— Они и не уезжали-то по-настоящему никуда. Телом они здесь, а душой там. Вы посмотрите, как они здесь живут: такие же деревни строят.

— Никогда им не накопить на билет домой.

Доктор Азад положил себе еще овощей. Рубашка на нем идеально белая, воротничок и галстук так высоко под подбородком, что шеи будто и вовсе нет. На рубашке мужа Назнин увидела желтое масляное пятно, капнувшее с очередной горсти еды.

— Каждый год думают: вот еще годик, — продолжал доктор Азад. — Но сбережений им никогда не хватает.

— А нам много и не понадобится, — сказала Назнин.

Оба посмотрели на нее. Она продолжала, уставившись в тарелку:

— Мы можем жить экономно.

Наступившее молчание Шану прервал смехом:

— Моя жена здесь еще не обжилась. — Он прокашлялся и отодвинул стул. — Дело в том, что я ожидаю повышения, и дела у меня скоро пойдут хорошо. Как только получу повышение, откроется много возможностей.

— Я тоже постоянно думал о том, чтобы вернуться, — сказал доктор Азад. Он говорил тихо, и Назнин волей-неволей смотрела на него в упор, потому что каждое слово приходилось угадывать по движениям губ. — Каждый год думал: может, в этом году. Поеду, навещу своих, прикуплю земли, поговорю с родственниками и друзьями да и вернусь навсегда. Но что-нибудь обязательно случалось. Потоп, или торнадо чуть не снесло дом, или отключение электричества, или невыносимый и отупляющий бюрократизм, или взятки, которые нужно дать, чтобы получить хоть что-нибудь. И я думал: ну, ладно, в следующем году. А сейчас не знаю, просто не знаю.

— Конечно, еще ничего официально не объявлено. Не один я претендую. Но после стольких лет службы… Знаете, за шесть лет я ни разу не опоздал на работу! Больничных всего шесть дней, с моей-то язвой. Некоторые мои коллеги вечно болеют, постоянно на бюллетене: то понос, то золотуха. Мистеру Дэллоуэю я об этом не скажу. Хотя все-таки мне кажется, что он должен об этом знать.

— Желаю вам успеха, — сказал доктор Азад.

— К тому же у меня есть ученая степень. Через несколько месяцев я буду самым настоящим профессором с двумя степенями. Одну получу в Британском университете. У меня будет степень бакалавра искусств. И диплом с отличием.

— Я уверен, что у вас все шансы.

— Вам мистер Дэллоуэй сказал?

Доктор пожал аккуратными плечами.

— Мистер Дэллоуэй — мой начальник. Он вам сказал, что у меня есть шанс?

— Он сказал, что у меня нет шансов?

— Он мне вообще ничего не говорил. Этого джентльмена я не имею чести знать.

— Он один из ваших пациентов. Его секретарша договаривалась с вами о визите: он вывихнул плечо. Он играет в сквош. Очень спортивный человек. Такой среднего роста. Рыжеволосый. У него контактные линзы, может, вы и глаза у него проверяли.

— Вполне возможно, что он мой пациент. У меня их несколько тысяч.

— Надо было с самого начала сказать вам, что у него заячья губа. Ее, конечно, исправили посредством пластической операции, вы меня понимаете, но все равно видно. Может, вы его вспомните?

Гость не отвечал. Назнин услышала, как Шану подавил отрыжку. Ей хотелось подойти и дать ему в лоб. Ей хотелось встать из-за стола, выйти из дому и больше никогда его не видеть.

— Может, и пациент. Я его не знаю. — Это был почти шепот.

— Не знаете, — сказал Шану, — ясно.

— Но я желаю вам удачи.

— Мне сорок лет, — сказал Шану так же тихо, как доктор, но без самоуверенности последнего. — Я прожил в этой стране шестнадцать. Почти половину жизни. — Он прочистил горло, но горло было чистым. — Я приехал сюда молодым человеком с амбициями. Я мечтал. Я спускался по трапу с дипломом в чемодане и с парой фунтов в кармане и думал, что под ноги мне постелют красную дорожку. Я собирался поступить на государственную службу и стать личным секретарем премьер-министра.

По мере разговора голос его становился громче и заполнял собой комнату:

— Вот какие были у меня мечты. Но получилось немножко по-другому. Здесь людям все равно: что я спустился по трапу с дипломом в чемодане, что крестьяне со вшами в голове. Что тут поделаешь?

Шану скатал шарик из риса и повалял его по тарелке.

— Чем я только не занимался. Все приходилось делать. Очень много работал, а что взамен? Так сказать, гонялся за дикими буйволами, а рисового поля не вспахал. Знаете такое выражение? Все письма из дома с мольбами я сжигал. И дал себе два обещания. Ко мне придет успех, пусть я его зубами вырву. Это обещание номер один. Обещание номер два: я обязательно вернусь домой. Когда ко мне придет успех. И я выполню эти два обещания. — Шану выпрямился и откинулся на спинку кресла.

— Очень хорошо, очень хорошо, — сказал доктор Азад. И посмотрел на часы.

— Письма с мольбами все еще приходят. От старых слуг, от их детей. Даже от моих собственных родственников, хотя они ни в чем не нуждаются. Они только и думают что о деньгах. Думают, что на улицах здесь валяется золото и что я его складирую в доме. Но я ехал сюда не из-за денег. Разве я голодал в Дакке? Нет, не голодал. Разве им интересны мои дипломы? — И Шану махнул рукой на стены, где в рамочках висели его сертификаты. — Нет. Более того…

Он снова прокашлялся, хотя нужды в том не было. Доктор Азад и Назнин случайно обменялись взглядами: доктор подумал то же, что и Назнин, а ведь жена не должна так думать о своем муже.

Шану продолжал. Доктор Азад уже съел свою порцию, еда на тарелке Шану уже остыла. Назнин ковырялась в цветной капусте. Доктор покачивал головой в ожидании добавки или десерта, сложив руки на столе. Шану, закончив речь, быстро и шумно ел. Доктор еще два раза взглянул на часы.

В половине девятого он сказал:

— Что ж, Шану. Благодарю вас и вашу жену за замечательный вечер и очень вкусный ужин.

Шану возразил, что еще слишком рано. Но доктор был неумолим:

— Я каждый день ложусь в десять тридцать и полчаса читаю перед сном.

— Мы, интеллектуалы, должны держаться друг за друга, — сказал Шану, провожая доктора до двери.

— Послушайте моего совета. Говорю как интеллектуал интеллектуалу: нужно есть медленнее, пережевывать тщательнее и класть в рот небольшие порции еды. Иначе мы снова встретимся в клинике по поводу вашей язвы.

— Подумать только, — сказал Шану, — если бы не моя язва, мы бы никогда не познакомились и не пообедали сегодня вместе.

— Подумать только, — ответил доктор, махнул на прощание и исчез за дверью.

Телевизор работал — Шану его не выключил, и он светился в углу комнаты, как огонь в камине. Время от времени Шану подходил, нажимал на кнопки — свет вспыхивал ярче и краски менялись. Но смотреть не смотрел. Назнин с последней стопкой грязной посуды направлялась на кухню, но вдруг задержалась у экрана.

Мужчина в сильно обтягивающей одежде (даже интимные части тела проступили) и женщина в юбке, еле прикрывающей зад, на овальной арене прижались друг к другу так, словно невидимая сила бросила их друг к другу. В зрительном зале раздались и смолкли аплодисменты. Как будто по мановению волшебной палочки люди, все как один, перестали хлопать. Мужчина и женщина отпустили друг друга, бросились в противоположные стороны, но, разъехавшись, тут же начали сближаться. Каждое их движение было — желание, ревность, объяснение в любви. Женщина положила ногу на бедро (Назнин вдруг увидела на ступне у нее лезвие) и так закружилась, что должна была упасть, но не упала. И ни на секунду не снизила скорость. А потом внезапно замерла, вскинув руки над головой, торжествуя победу над своим телом, законами природы и сердцем мужчины в обтягивающем костюме, который подъехал к ней на коленях, с явным желанием отдать за нее жизнь.

— Кто это? — спросила Назнин.

Шану мельком глянул на экран.

— Фигуристы, — ответил он по-английски.

— Фигуриситы, — повторила Назнин.

— Фигуристы, — поправил ее Шану.

— Нет, нет. Там нет «и». Фигуристы. Попробуй еще раз.

Назнин все не решалась.

— Фигуриситы, — отважно сказала она.

— Не переживай. Для всех бенгальцев это проблема. Нам сложно произнести два согласных подряд. Я долго сражался с этой трудностью. Но тебе такие слова вряд ли понадобятся.

— Я бы хотела выучить английский.

Шану надул щеки и выдохнул: «Фуф».

— Посмотрим. На этот счет не переживай. Да и надо ли тебе это?

Он вернулся к своей книге, а Назнин все смотрела на экран.

Он решил, что получит повышение только потому, что ходит в паб со своим начальником. Глупый, не понимает, что повышения добиваются другими способами.

Вообще Шану собрался позаниматься. На столе лежат открытые книги. Время от времени он заглядывает в одну из них, переворачивает страницу. Но в основном говорит. Паб, паб, паб. Вот еще одна капелька английского языка. У Шану то и дело проскальзывают слова, которые можно бы сказать татуированной даме.

— Этот Уилки, я тебе про него рассказывал, у него образование не выше среднего. Каждый обед идет в паб и возвращается на полчаса позже. Сегодня я видел, что он сидит в офисе мистера Дэллоуэя и говорит по телефону, закинув ноги на стол. Джекфрут еще на дереве, а он уже облизывается. Никогда он не получит повышения.

Назнин, не отрываясь, смотрела на экран. Женщину показали крупным планом. Вокруг глаз — сияющие точечки, как будто она наклеила на лицо множество крохотных блесток. Волосы зачесаны назад и связаны на затылке искусственными цветами. Грудь поднимается и опускается, словно сердце вот-вот вылетит. Улыбка полна чистейшей, золотой радости. Наверное, ей сейчас потрясающе хорошо, думала Назнин. Такие эмоции нельзя держать внутри, их надо выплескивать.

— Нет, — говорил Шану, — Уилки я не боюсь. У меня степень по английской литературе в университете Дакки. Разве может Уилки цитировать Чосера, Диккенса или Харди?

Назнин, испугавшись, что муж сейчас начнет очередную длинную цитату, взяла последнюю тарелку и пошла на кухню. Он любит цитировать наизусть на английском, а потом переводить ей строчку за строчкой. Но и после перевода процитированный отрывок так же мало понятен ей, как на английском, и она не знает, что надо сказать и надо ли вообще говорить.

Она помыла и прополоскала посуду, Шану пришел к ней на кухню, прислонился к покосившемуся буфету и продолжал:

— Видишь ли… Как бы это объяснить… Люди из низшей прослойки белых, как Уилки, зачастую боятся таких, как мы. Для таких людей мы — единственная преграда на пути падения на самое дно. Пока мы ниже, они выше кого-то. Когда мы поднимаемся, нас начинают ненавидеть. Так и рождается «Национальный фронт». Они могут играть на страхе, чтобы возникало расистское напряжение, у них появляется мания величия. Среднему классу в этом отношении бояться нечего, поэтому они и ведут себя свободней.

Шану забарабанил пальцами по столу.

Назнин протирала тарелки кухонным полотенцем. «Интересно, пришла ли уже домой женщина-фигуристка, моет ли посуду, вытирает ли? Как трудно себе это представить». У Назнин слуг нет. Все приходится делать самой.

— Уилки, конечно, не совсем низший класс. Он работает, и, в принципе, нет, он не из низшего сословия. У него определенный склад мышления. Я сейчас прохожу это в программе курса «Раса, этническая принадлежность и индивидуальность». В разделе о социологическом модуле. Конечно, когда я получу степень в Открытом университете, никто не будет сомневаться в моих дипломах. Университет Дакки считается одним из лучших в мире, но здесь люди так и остаются невежами, и в общем и целом и ничего не знают ни о Бронте, ни о Теккерее.

Назнин принялась убирать посуду. Ей надо было пройти к шкафу, но Шану загородил проход. И не пошевелился, хотя она стояла перед ним и ждала. И Назнин оставила сковородки на плите до утра.

— Ай, порезала до крови? — вскрикнул Шану и стал внимательно изучать свой мизинец.

Он сидит в одних пижамных штанах на кровати. Назнин возле него, на коленях, с бритвой в руках.

Пришло время заняться мужниными мозолями на ногах. Она срезает полупрозрачную кожу вокруг желтой мозоли и собирает омертвевшие кусочки в ладонь.

— Нет, вроде все в порядке, но будь поосторожней, ладно?

Назнин переменила положение.

— Кажется, сегодняшний ужин прошел удачно, — сказал Шану, когда Назнин легла с ним рядом.

— Да, мне тоже кажется, — ответила Назнин.

— Он не знаком с Дэллоуэем, ну да ладно. Он хороший человек, очень уважаемый.

— Мне кажется, я уверен в повышении.

Через пару минут, когда глаза привыкли к темноте и послышался храп, Назнин повернулась на бок и посмотрела на мужа. Внимательно изучала его лицо, круглое, как мяч, коротко подстриженные, редеющие на макушке волосы и густые сросшиеся брови. Шану открыл рот, и Назнин подстроилась под его дыхание, чтобы вдыхать одновременно с ним. Если выпасть из ритма, слышен запах у него изо рта. Смотрела она долго. Некрасивое лицо. За месяц до свадьбы на фотографии оно показалось ей просто уродливым. Теперь кажется хоть и некрасивым, но добрым. Неспокойный, вечно подвижный рот, полные губы без намека на жесткость. Маленькие глаза, укутанные толстыми бровями, в них всегда либо тревога, либо отрешенность, либо и то и другое. Вблизи видно, как кожа на веках собирается в складки и сползает к морщинам в уголках глаз. Он пошевелился во сне, перевернулся на живот, вытянул руки вдоль тела и вдавил лицо в подушку.

Назнин встала и вышла из комнаты. По пути из тесной прихожей на кухню перехватила занавеску из бус, чтобы не шуметь, и подошла к холодильнику. Достала пластиковые коробочки с рисом, рыбой и курицей, взяла в ящике ложку. Ела, стоя возле раковины, смотрела на луну над темными домами с квадратиками света. Большая, белая, умиротворенная луна. Назнин думала о Хасине и пыталась представить, как это — влюбиться. Может, она влюбляется в Шану, а может, просто привыкает к нему потихоньку? Выглянула во двор. Два парня делали вид, что дерутся, делая ложные выпады вправо и влево. Во рту у каждого по сигарете. Назнин открыла окно и подставила лицо вечернему ветру.

Когда та женщина выпала из окна, сколько, наверное, ужаса было у нее внутри. О чем она думала? А если бросилась из окна? Какие были у нее мысли? В конце концов, какая разница, прыгнула она или упала? Вдруг Назнин поверила, что женщина все-таки прыгнула. Именно прыгнула: оттолкнулась ногами, руки пошире, широко распахнула глаза и… Распущенные волосы как язык пламени и широкая улыбка: ведь такой поступок бросает вызов всему и всем. Назнин закрыла окно и потерла руки. Напротив дама с татуировками поднесла банку к губам.

Жизнь плела свой узор. Назнин чистила, готовила, мыла. Делала Шану завтрак, смотрела, как он ест, убирала за ним тарелки, собирала портфель, наблюдала из окна, как он гордо шагает через двор к автобусной остановке. Потом ела, стоя у раковины; мыла посуду. Застилала постель, убирала квартиру, стирала носки и трусы в раковине, большие вещи в ванне. В полдень готовила, пробовала на вкус. Шану спрашивал, почему она почти не ест за обедом, и Назнин пожимала плечами, словно к еде была совершенно равнодушна. Так проходили дни — вполне сносно; на вечера тоже грех жаловаться. Иногда она включала телевизор и листала каналы в поисках фигуристов. Целую неделю их показывали в полдень, и Назнин смотрела выступления, сидя по-турецки на полу. И не была в эти минуты ворохом надежд, случайных мыслей, мелких страхов и эгоистичных желаний, а становилась чистым и единым целым. Уходила старая Назнин, а новая Назнин наполнялась белым светом счастья.

Но как только выступление заканчивалось и телевизор гас, старая Назнин возвращалась. От ее возвращения становилось еще хуже, потому что она ненавидела носки, которые терла мылом, глиняных тигров и слонов, которых роняла, протирая пыль, и злилась, что не разбила. Она даже обрадовалась, когда фигуристов перестали показывать. Начала пять раз в день молиться, раскатывать в гостиной коврик и поворачиваться лицом на восток. Ей нравился порядок, который молитва задавала на весь день, и Шану говорил, что это дело хорошее.

— Но запомни, — сказал он однажды, откашлявшись, — от того, что ты будешь посыпать пеплом голову, святости у тебя не прибавится. Господь видит то, что в твоем сердце.

Назнин надеялась, что это правда. Насколько она успела понять, Шану никогда не молился, и среди книг, которые побывали в его руках, она ни разу не видела Корана. Он любил снимать со стены свои сертификаты в рамочке и рассказывать про каждый:

— Этот из Центра медитации и искусства врачевания на Виктория-стрит. Поясняю: мне присвоена квалификация по трансцендентальной философии. Вот это из Клуба писателей, заочно учился. Вот с этим сертификатом я пробовал устроиться на работу журналистом. Еще я написал несколько рассказов. Где-то лежит у меня письмо из газеты объявлений «Бексли-хит». Как-нибудь найду и покажу. Там говорится: «Нас очень заинтересовал ваш рассказ «Принц среди плебеев», но, к сожалению, он не подходит под формат наших публикаций. Спасибо за интерес к нашей газете». Хорошее письмо, куда-то я его положил.

Так, а вот это не совсем сертификат. Его я получил в Морли-колледже по окончании вечерних курсов по истории экономической мысли в девятнадцатом веке, это направление в школу, больше мне ничего не дали. Никаких сертификатов. Вот это мой сертификат с отличием по математике. Пришлось попотеть. Это квалификация по велоспорту, а это письмо о приеме на курсы информационных технологий связи — я там был всего на двух занятиях.

Шану все говорил, а Назнин все слушала. Очень часто казалось, что муж говорит не с ней, что она — часть огромной аудитории, которой адресуются все его речи. Ей он улыбается, но глаза постоянно что-то ищут, словно жена — всего лишь лицо в толпе, на котором взгляд задерживается только на мгновение. Он говорил громко, шутил, пел или мурлыкал мелодию. Иногда читал книгу и пел одновременно. Или читал, смотрел телевизор и говорил. А в глазах — несчастье. Что мы делаем здесь, спрашивали они, что мы делаем здесь на этом круглом и веселом лице?

И только говоря о повышении, Шану становился серьезным:

— Эта миссис Тэтчер опять сокращает расходы. Только и слышно изо дня в день: сокращение расходов, сокращение расходов. Районный совет выжимает последние соки. Теперь мы платим, если хотим попить чаю с печеньем. Это смешно. И может помешать моему повышению.

И замолкал. Назнин даже включила просьбу о повышении в молитву, хотя все-таки после просьбы о следующем письме Хасины.

Пару раз Назнин выходила в город. Попросила у Шану новое сари. Они смотрели на витрины на Бетнал-Грин-роуд.

— Розовое с желтым очень даже ничего, правда? — спросила она.

— Дай подумать, — ответил Шану и закрыл глаза.

Назнин смотрела вверх на серые башни, на выцветшие полоски неба между ними. На уличное движение. Машин больше, чем людей, ревущая металлическая армия разрывает город на куски. Огромный грузовик загородил ей вид, на языке привкус бензина, в ушах стучит мотор. Прохожие идут очень быстро, смотрят вперед и ничего не видят или смотрят себе под ноги на тротуар и говорят что-то лужам, мусору и экскрементам. Прошли белые женщины в штанах в облипку, похожих на колготки с вырезанными пятками. Толкают коляски перед собой, что-то очень яростно говорят. В колясках визжат дети, мамаши визжат в ответ. Вот еще пара. Одеты совсем по-другому: короткие темные юбки и такие же пиджачки. Плечи у пиджачков приподняты, торчат в стороны. На них можно поставить по ведру с водой — и ни капли не прольется. Поймали взгляд Назнин, зашептались. Пошли дальше, смеясь и оборачиваясь на нее поверх пиджачных плеч.

— Как говорит Юм, — сказал Шану, — ааакх, аакха.

Он приготовился. Сначала заговорил по-английски, потом поморщился:

— Не так уж просто перевести. Но я попытаюсь: «Все объекты, доступные человеческому разуму или исследованию, по природе своей могут быть разделены на два вида, а именно: на отношения между идеями и факты» [7] . Да, вот так, мне кажется, лучше всего. Первый вид, то есть отношения между идеями, он иллюстрирует примерами из геометрии и арифметики. «В суждении «трижды пять равно половине тридцати» выражается отношение между данными числами». Успеваешь? «Пусть в природе никогда бы не существовало ни одного круга или треугольника, и все-таки истины, доказанные Евклидом, навсегда сохранили бы свою достоверность и очевидность». Ты меня слушаешь? Не волнуйся насчет круга и треугольника. Они из других его примеров. Сейчас, сейчас, я уже перехожу к делу. «Факты, составляющие второй вид объектов человеческого разума, удостоверяются иным способом, и, как бы велика ни была для нас очевидность их истины, она иного рода, чем предыдущая». И здесь он приводит, на мой взгляд, великолепный пример. «Суждение солнце завтра не взойдет столь же ясно и столь же мало заключает в себе противоречие, как и утверждение, что оно взойдет». Поняла? Два равнозначных объекта человеческого сомнения, а ты спрашиваешь меня, хорошо ли желтое с розовым? Что мне ответить? Могу сказать, что хорошо, могу сказать, что плохо, и все равно не ошибусь.

Он остановился, с улыбкой глядя на Назнин. А она — на него в ожидании ответа.

— Материал ничего, хотя мне все равно.

Он рассмеялся и вошел в магазин. Вернулся со свертком ткани.

— Курс по основам современной философии. Очень интересная точка зрения. Вот твое сари.

Ночью Назнин лежала рядом с храпящим мужем и думала: кем он работает, что вопрос о восходе или невосходе солнца так серьезно обсуждается? Если ему надо заучивать такие слова, чтобы продвинуться, то кем же он работает? Он служит в районном совете. Это еще можно понять. Но на просьбу объяснить, чем конкретно занимается, Шану дает такой обстоятельный ответ, что Назнин теряется. Хоть она и понимает отдельные слова, но они так переплетаются между собой, что либо размывается общее значение, либо она становится в тупик. Она вспоминала слова Шану насчет солнца и размышляла, что он имел в виду. Если завтра солнце не взойдет, это будет выше понимания всех людей, кроме Бога. Утверждение, что солнце взойдет и не взойдет, — противоречивое утверждение. «Точно так же я говорю, что кровать слишком мягкая, что меня на ней подбрасывает, и я всю ночь ворочаюсь, а Шану говорит, что она совсем не мягкая, и тут же засыпает. В таком случае мы оба по-своему правы насчет кровати, но не насчет солнца. Да и вообще, зачем об этом думать? Скорей бы заснуть, скорей бы заснуть, скорей бы заснуть». И она уплывала туда, где бы хотела оказаться, — в Гурипур чертить в грязи буквы палочкой, а шестилетняя Хасина скачет вокруг. В Гурипуре, в ее мечтах, она всегда девочка, и Хасине всегда шесть лет. Мама бранится и обнимает их, от нее пахнет так сладко, как пахнет пенка на молоке, когда оно весь день кипит с сахаром. Папа на чоки, поет и хлопает. Зовет их к себе, сажает на колени, потом отсылает, поцеловав на прощание и пощекотав бородой. Они гуляют вокруг озера, смотрят, как рыбаки тащат большие сети с серебристой рыбой, на их мускулистые руки, ноги, грудь. Проснувшись, Назнин думала: «Я знаю, чего пожелала бы». Знала она не место, куда хотела бы попасть, а время. И хоть сейчас бы загадала, но ведь такое не сбудется.

Из дому Назнин выходила не часто.

— Зачем тебе на улицу? — спрашивал Шану. — Если ты выйдешь, десять человек скажут: «Я видел, как она идет по улице». И я себя буду чувствовать дураком. Я не против, чтобы ты выходила, но ведь эти люди такие невежи. Что уж тут поделаешь?

Назнин молчала в ответ.

— К тому же я приношу из магазина все, что тебе нужно. Все, что хочешь, стоит только попросить.

Назнин молчала в ответ.

— Я тебе ничего не запрещаю. Я живу по законам западного мира. Тебе повезло, что ты вышла замуж за образованного человека. Очень крупно повезло.

Она продолжала делать что-нибудь по дому.

— Да, кстати, живи ты в Бангладеш, тоже бы сидела дома. Переехав сюда, ты ничего не потеряла, а, наоборот, расширила горизонт.

Назнин вырезала омертвевшую плоть вокруг его мозолей. Старалась не промахнуться бритвой.

Дни побежали легче, чем вначале. «Нужно ждать» — так всегда говорила мама. Назнин ждала, вот они и побежали легче. Если бы еще не беспокойство за Хасину, она сказала бы, что спокойна. «Ты просто жди, а там посмотрим, это все, что в наших силах». Как часто слышала Назнин эти слова. Мама всегда с этими словами вытирала слезы. При плохом урожае, после болезни собственной матери, при угрозе наводнений, когда папа куда-то исчезал и несколько дней не появлялся. Она плакала, потому что ей хотелось плакать, но принимала все, что надо было принять. «Твоя мать — святая женщина», — повторял отец. Потом мама умерла и своей смертью доказала непредсказуемость и неуправляемость жизни.

Нашла ее Мамтаз. Мама склонилась над корзинами с рисом в кладовой, сердце ее насквозь пронзил гарпун.

— Она упала, — вспоминала Мамтаз, — и гарпун ее удержал. Как будто… Как будто она продолжала падать.

На похоронах Мамтаз сказала:

— Ваша мать была в своем лучшем сари. Наверное, это хорошо, как вам кажется?

После траура папа снова женился. Новая жена появилась внезапно, ниоткуда, и папа сказал:

— Это ваша новая мама.

Через четыре недели новая мама исчезла так же внезапно. О ней больше никогда не вспоминали.

— Ваша мама была в своем лучшем сари, — говорила Мамтаз, — это странно. В тот день ничего особенного не намечалось.

И с тех пор никогда не разговаривала с папой, во всяком случае, Назнин не видела. Тетя всегда выбирала для Назнин и Хасины самые лучшие кусочки мяса.

Постоянно их целовала, даже когда им уже было четырнадцать и двенадцать. И говорила о маме, снова и снова, словно можно было что-то изменить этими разговорами.

— Я не знаю, что там делали эти гарпуны, зачем их воткнули в пол. Они очень опасно стояли.

Хасина всегда убегала, когда Мамтаз начинала рассказывать, но Назнин оставалась и слушала.

Разия переехала в «Роузмид», двумя этажами ниже дамы с татуировками. Жизнь совсем наладилась. Разия познакомила ее с другими бенгальскими женами. Иногда они заходили к Назнин, пили чай. Назнин нравились эти сборища, но Шану о них она, как правило, не рассказывала. Но больше всего ей нравилось общаться с Разией. Во время короткого путешествия через двор Назнин здоровалась с новыми знакомыми. Кивала мужчине в пиджаке и шортах, который перенес инсульт; он распахивал дверь каждый раз, когда она проходила по полутемному коридору. Улыбалась бенгальским девочкам, которые на лестнице громко болтали о мальчиках и при ее появлении тут же смолкали. Опускала взгляд, проходя мимо молодых бенгальцев у подножия лестницы, они поправляли волосы, курили или неожиданно и громко вскрикивали, голоса их отскакивали от бетонной раковины здания и сыпались на нее, как фейерверк. Летними вечерами они стояли возле мусорных контейнеров и играли с железными крышками, которые должны были прикрывать контейнеры. Парни грохотали этими крышками, били их ногами, и, по всей видимости, им нравилось это нехитрое занятие. Назнин не смотрела на них в упор, но вели они себя уважительно, уступали ей дорогу и говорили: «Салам».

У Разии всегда была про запас какая-нибудь история. Она любит передразнивать людей и похожа на большого костлявого клоуна. И совсем безобидная. Она и сама смешная, и, глядя на вас, смеется, но в душе очень добрая. Назнин забывала о Хасине, когда приходила к Разии в гости. Последнее письмо от Хасины пришло почти полгода назад. Короткое, корявый почерк вместо обычно аккуратного.

Сестричка я получила письмо. Оно для меня такое важное ты хорошо живеш и твой муж тоже. Между вами растет любовь и я это чуствую. И ты хорошая жена. Наверное я нехорошая жена но я стараюсь. Только трудно очень иногда. Муж хорошо работает. Ево уже повысили. Он хороший человек и очень терпеливый. Иногда я ево вывожу из себя но я никогда это не делаю назло. Он скоро уже прийдет домой и мне надо приготовитса. Бог тебя благословит. Хасина.

— Ну ты знаешь его, он еще ходит с наверченной челкой набок, вот так. — Разия костлявой рукой театрально провела по лбу. — Околачивается постоянно возле лестницы в твоем доме, хотя ему самое время быть в колледже.

Она прервалась и шлепнула Тарика по затылку, чтобы тот не таскал сестру за волосы, а потом шлепнула Шефали за то, что та схватила мамину чашку с чаем. Дети побежали утешать друг дружку.

— Отец застукал его в пабе с белой девушкой. Идет он как-то по улице, смотрит: сидят они внутри, пьют и в ус не дуют, что их могут увидеть. Ты его вспомнишь при встрече. У него черные глаза.

— А, мальчишки! — воскликнула Назнин.

Разия улыбнулась и посмотрела на нее сбоку, сощурившись. Шея у Назнин вспыхнула. Мальчишки примерно ее возраста, может, младше на год-два.

— У Джорины с сыном тоже проблемы. Говорят, он каждый день пьет. Даже за завтраком. И с постели не встает, пока не выпьет, а потом уже ни на что не годен. — Разия пожала широкими костлявыми плечами. — Послушаю такие рассказы и начинаю переживать за собственных детей.

— Джорина ходит на работу, а ты дома сидишь. Да и вообще, Тарик и Шефали очень хорошо себя ведут. И они совсем еще маленькие.

— Они очень быстро растут. Видела, что брюки Тарика уже выше щиколотки?

— Кажется, у Джорины еще дочка есть.

Разия положила ногу на ногу, они стали похожи на две палки на полу. Поправила складки сари. Складки никогда не ложились у нее правильно: или слишком кучно, или слишком свободно, или слишком высоко, или слишком низко. Разии бы очень пошел комбинезон. Он скрыл бы ее большую обувь.

— Да, у нее есть дочь. Ты видела ее. Она была здесь как-то, когда ты приходила. В школьной форме: в коричневом джемпере и серой юбке. Помнишь? Но она здесь больше не появится. Ее отправили домой.

— Чтобы она замуж вышла?

— Конечно, чтобы вышла замуж и жила в деревне.

— Ей исполнилось шестнадцать. Она умоляла разрешить остаться и сдать экзамены… — Разия замолчала и сложила ноги вместе. — Понимаешь, — быстро заговорила она, — с братцем проблемы, и родители пытаются спасти дочь. Такие дела. Теперь она никуда не сбежит и не выйдет замуж по любви.

Назнин положила руку на батарею. Батарея была холодная, несмотря на то что на окне морозные узоры. Комната почти квадратная, совсем как гостиная у Назнин, одна дверь в коридор, другая в ванную. Половину всего пространства занимают детские вещи: пластмассовые игрушки, батареи разобранных кукол и частей от них, маленький ржавый велосипед, высокий стул, сложенный у стены, две аккуратные стопки детской одежды, куча футбольных мячей разной степени сдутости, детский деревянный столик, изрисованный цветными карандашами. Возле стены односпальная кровать, остальная мебель скучилась под окном, ручки кресла и дивана соприкасаются. Тарик спит уже отдельно, Шефали все еще с родителями. Скоро места не будет хватать. «Три с половиной человека в одной комнате. Это статистика районного совета, — говорил Шану Назнин. — Дома переполнены. Люди постоянно рожают детей, привозят сюда своих родственников и утрамбовывают их, как рыб в консервных банках. Такова официальная статистика Тауэр-Хэмлетс: в одной комнате проживает три с половиной человека».

— Отопление не работает. Муж звонил в районный совет, но так никто и не пришел. — Разия пожала плечами и показала на электрическую печку с двумя конфорками в углу. — Пока вот так.

— Моя сестра вышла замуж по любви. — Назнин посмотрела на кружево мороза на стекле.

— Подожди, — перебила Разия и поднялась. — Я сейчас посмотрю, как там дети. А потом буду тебя слушать. С самого начала.

Назнин рассказала все. О Хасине, о ее лице сердечком, о губах цвета граната и влажных глазах. О том, как все смотрели ей вслед, и женщины, и мужчины, и дети, даже когда Хасине было всего шесть лет. Как старухи, когда Хасине исполнилось одиннадцать, говорили, что такая красота до добра не доведет. Мама плакала и причитала, что не виновата. Папа мрачнел и отвечал, что наоборот, и мама плакала еще сильнее. И действительно, от красоты были сплошные неприятности, и никто не ожидал, что брак сестры по счастливой случайности окажется удачным.

— У мужа Хасины первоклассная работа в железнодорожной компании.

Назнин не отвечала. Возможно. Хасина занята и поэтому не пишет. Может, она написала, что ждет ребенка, может, письмо потерялось и у нее нет времени написать еще одно.

— Может быть. Да, вполне возможно, — ответила Назнин и хотела добавить что-то еще, но не стала.

Разия слушала невнимательно. Больше вздыхала:

Она выпрямила спину и притворилась, что шарит в рукавах воображаемой кофты, достает платок и сморкается.

— «Когда я была молодой, — сказала она как можно жестче, и слова полетели, как дротики из трубки, — у нас такой чепухи не случалось. Мама увезла меня из родной деревни в паланкине. Четыре носильщика несли нас к деду по матери. Мы были в дороге шесть часов. Если бы кто-то осмелился открыть занавеску и хотя бы мельком заглянуть внутрь, этого человека бы…» — Разия издала сдавленный крик и прошлась пальцем по горлу.

— Бедная миссис Ислам. Не надо над ней смеяться.

— Бедная миссис Ислам, ну ничего, — сказала Разия, опуская глаза, — так романтично.

Дочь позвала ее из спальни, и Разия поднялась.

— А Шефали по любви выйдет только через мой труп.

Изо дня в день молитва, изо дня в день работа по дому, изо дня в день встречи с Разией. Мыслям надо успокоиться. Сердцу не биться от страха, не биться от желания. Когда это удавалось, Назнин забывала о сестре. Если что-то нужно, просила у мужа. И все откладывала разговор. Вместо этого:

— Кровать слишком мягкая. У тебя спина не болит?

— Тебе на ней не слишком мягко?

— Я делаю набросок.

— Дай-ка посмотрю. Что это?

— План дома, который я построю в Дакке. Как тебе?

— Что тут сказать? Я всего лишь деревенская девушка и ничего не знаю о больших домах.

— Думаешь, слишком большой?

— Я ничего не знаю ни о домах, ни о кроватях.

— Что не так с кроватью? Тебе слишком мягко?

— Скажи мне, если у тебя от нее спина болит.

— Ответишь ты мне или нет?

— Все в порядке. Я могу спать на полу.

— Это совсем уже смешно.

— У меня есть матрас. Нам, деревенским девушкам, на нем привычнее. И когда рождается ребенок, он спит с матерью на полу.

— Почему ты не сказала?

— Я ходила к доктору Азаду. Меня водила миссис Ислам.

— Ха. Ха. Отлично. Ха.

— Я разложу матрас в гостиной. Для него в спальне не хватит места.

— Чепуха. О чем ты говоришь, какой матрас? Я тебе другой куплю. Засуну туда кирпичей, если попросишь.

— Что ж. Мне ничего не нужно. Если хочешь, покупай.

— Договорились. Как насчет прудика вот здесь — сейчас нарисую. И за домом бунгало для гостей.

Он послюнявил кончик карандаша и нарисовал.

— Теперь я точно получу повышение, больше нельзя с ним тянуть. Скажу, так и скажу мистеру Дэллоуэю: «Послушайте, у меня будет сын. Я скоро стану отцом. Дайте мне нормальную работу, для настоящего мужчины, для отца». А если меня не повысят, пошлю его ко всем чертям.

Письмо пришло через неделю. Сердце подскочило и ударилось. Она даже не пыталась успокоиться.

Она медленно шла по коридору, рассматривая входные двери. Все одинаковые. Сквозь потрескавшуюся красную краску проглядывает дерево, через квадрат стекла виден комок висячей проволоки, золотые замочные скважины, мрачные черные дверные кольца. Назнин прибавила шагу. Одна дверь распахнулась, и перед ней склонилась голова, лысая и красная от неведомой Назнин злобы. Назнин кивнула, но сегодня мужчина с инсультом ее не узнал. Назнин быстро прошла мимо, глядя в сторону. На стене кто-то толстым черным карандашом нарисовал бедра и рядом — грудь с вытянутыми сосками. Сзади хлопнула дверь. Назнин дошла до лестницы и устремилась вниз. Верхний свет такой яркий, что чувствуется слабое тепло, исходящее от ламп, а по ногам ползет холод бетона. Пахнет мочой. Назнин, приподняв сари, шла вниз через две ступеньки, пока не промахнулась и не подвернула лодыжку. К счастью, не упала — схватилась за перила и повисла на них. Потом пошла дальше, не обращая внимания на боль, словно это просто судорога и нужно просто размять ногу.

На улице клочья тумана бородой налипли на фонарь. Стайка голубей устало вырисовывала круги по траве, как заключенные на прогулке. Мимо пробежала женщина с ребенком на руках. Ребенок орал и бил ногами свою похитительницу. Женщина извлекла пластмассовую погремушку, чтобы ею, как кляпом, заткнуть жертве рот. Назнин прикрыла голову краем сари. На шоссе посмотрела в обе стороны и свернула налево. Двое мужчин вытаскивали на улицу мебель из комиссионного магазина. Один вернулся внутрь и вышел с инвалидной коляской. Потом приковал коляску к соседнему креслу, как будто сейчас у мебели начнутся парные гонки. Назнин передумала и пошла направо. Дошла до большого перекрестка, подождала на тротуаре, пока все машины с ревом не промчались в одну сторону, затем в другую. Дважды ступала она на дорогу и дважды отступала назад. Перебраться на ту сторону и не попасть под машину — все равно что выйти на улицу в сезон дождей и не попасть под дождь. Вдруг среди машин мелькнул просвет. «Господь всемогущ», — сказала про себя Назнин. И побежала.

Заревела машина — так ревет старик муэдзин, напрягая голосовые связки до предела. Назнин остановилась, и машину снесло в сторону. Другая затормозила прямо перед ней, выскочил водитель и начал кричать. Назнин снова побежала, нырнула в переулок, потом бросилась вправо на Брик-лейн. Несколько раз они с Шану бывали здесь, но всегда ближе к вечеру, когда из ресторанов пахнет только что сваренным рисом и пригоревшим жиром, когда официанты в черных обтягивающих трико стоят у входа и раздают меню вместе с улыбками. Сейчас официанты еще не проснулись или только что встали, их обслуживают жены, которых, в свою очередь, не обслуживает никто, которых за обслуживание кормят, обеспечивают кровом и детьми, которых тоже, в принципе, надо обслуживать. На улицах полно мусора — целые мусорные королевства с высокими валами хлама, с пушками пластиковых бутылок и границами, отмеченными залитыми жиром картонками. Какой-то человек, задрав голову, смотрит на верх здания в лесах с таким желанием в глазах, с такой страстью, словно там, на темной шиферной крыше, притулилась его любовь. Пара школьников, бледные, как рис, и шумные, как петухи, срезали угол и побежали в переулок, подпрыгивая от радости, а может, от страха. В общем, на Брик-лейн пусто. Назнин остановилась возле афиш, внахлест наклеенных на металлический щит. Герой и героиня смотрят друг на друга со вселенским голодом в глазах. Ее алые губы одного цвета с его банданой. Капельки пота на его груди подчеркивают рельеф бицепсов. В глазах ее — дымок кипящей страсти, что подчеркивают тени на веках. Неведомая сила держит их на расстоянии (нескольких сантиметров). Печатные буквы внизу гласят: «Ничто в мире не помешает их любви».

Назнин пошла дальше. Дошла до конца Брик-лейн и повернула направо. Миновала четыре квартала, перешла дорогу (пристроилась к женщине и, как детеныш за матерью, ступила вместе с ней на мостовую) и пошла по переулку. Повернула направо, потом налево. Потом через поворот то налево, то направо, пока не поняла, что ходит по кругу. Стала сворачивать наудачу, побежала, захромала — давала себя знать боль в лодыжке — и подумала, что здесь она уже была. Здания показались знакомыми. Показались, уверенности не было, потому что дорогу она не примечала. Только сейчас Назнин замедлила шаг и огляделась. Посмотрела на здание, мимо которого шла. Оно из стекла, скованного стальными заклепками. Входная дверь вращается медленно, как стеклянный вентилятор, засасывая одних людей и выдувая других. Внутри на помосте за стеклянным столом сидит женщина, она то скрещивает свои тонкие ноги, то ставит их прямо. Прижав телефонную трубку к плечу, покусывает ноготь. Назнин запрокинула голову — вверху стекло темнело, как ночное озеро. Здание бесконечно высокое. Оно пронзает облака. А здание напротив — белокаменный дворец. Ко входу ведут ступеньки, за ними колоннада. По ступенькам оживленно сбегают и поднимаются мужчины в темных костюмах. Они что-то гавкают друг другу и бесцветно кивают. Иногда хлопают друг друга по плечу, не по-дружески, как показалось Назнин, а покровительственно. Ее обгоняют люди, она смотрит им вслед, и у каждого на спине написано стремление выполнить четкий и определенный план: получить повышение, прийти вовремя на встречу, купить газету быстро и без сдачи, проскочить, не теряя ни секунды, прежде чем загорится красный. Назнин, хромая и поминутно останавливаясь, посмотрела на себя со стороны. Без пальто, без костюма, без четкого пути, темнокожая. По ногам пробежал холодок, и от страха (или от возбуждения?) она задрожала, как листочек.

На нее больше никто не смотрит, поняла она в следующий миг. Ее видят — так же, как она видит Господа Бога, о ее существовании знают (как она о Его), но заметят, только если что-нибудь сделать: вытащить пистолет, остановить поток машин. Мысль понравилась. Назнин вглядывалась в тонкие вытянутые лица, в острые подбородки. У женщин странные волосы. Прически стоят на голове, как капюшон у кобры. Женщины плотно сжимают губы, щурятся, будто злятся на то, что услышали, или на ветер, который взбаламутил им прически. Вот одна женщина в длинном красном пальто остановилась, вытащила из портфеля записную книжку. Просмотрела страницы. Пальто у нее цвета свадебного сари. Длинное и тяжелое, с золотыми пуговицами, как и цепочка на сумочке. На сверкающих черных туфлях тоже большие золотые бляшки. Очень богато одета. Солидно. Ее одежда — обмундирование, пальцы в кольцах — оружие. Назнин запахнула кофту. Замерзла. Кончики пальцев онемели от холода. Женщина подняла глаза, встретила взгляд Назнин. И улыбнулась так, как улыбаются при взгляде на людей, которые никак не могут понять, что же происходит.

Ее заметили. Назнин пошла быстрее, глядя под ноги, чтобы не споткнуться. Вдруг мелькнула мысль, что, сама того не желая, она сравнила себя с Богом. От этой мысли стало так плохо, что на глаза навернулись слезы, и Назнин налетела на мужчину и ударилась об его портфель, твердый, как камень. Мысленно проговорила свою любимую суру:

Показался лоскуток зелени за черной оградой, в середине две деревянные скамьи. В этом городе пятнышко травы нужно обязательно обносить забором и охранять, как россыпь изумрудов, сверкнувшую из-под лопаты. Назнин нашла вход и села на скамью. Махарани за оградой. Солнце на секунду показалось из-за черной тучи, ударило ей в глаза и снова нырнуло под одеяло, разочарованное увиденным. Назнин устала, замерзла, проголодалась, заблудилась, и нога болит.

Она заблудилась, потому что и Хасина сбилась с пути. Хасина в Дакке. Сама по себе в большом городе, без мужа, без семьи, без друзей, без защиты. Хасина написала письмо перед самым отъездом.

Сестричка я не знала што писать и не писала. Теперь у меня есть новости. Утром когда муж уйдет на работу я уеду в Дакку. Об этом знает только наша хозяйка миссис Кашем. Она сказала што это не очень хорошее решение но она все равно поможет. Она говорит што лучше когда бьет муж но не когда бьет незнакомый. Но ведь незнакомые потом когда побьют не говорят што любят. Йесли меня бьют незнакомые то это почесному.

Придется писать по-собачьи — на траву. Или под себя — и идти домой в мокрой одежде. Только как найти путь домой? Когда потеряешься, это непросто. Как и Хасина, она не может вернуться. Они обе затерялись в больших городах, которые ни на секунду не останавливаются передохнуть. Бедная Хасина. Назнин заплакала, но больше из-за собственной глупости, чем из-за сестры. И что ее потянуло сюда, на эти улицы? Куда ее занесло? Заблудившаяся Назнин Хасине не поможет. Заблудившаяся Назнин не поймет страданий Хасины. Назнин следила за лицами, плывущими над оградой. Некоторые бросали взгляд на нее и тут же его отводили; взгляд недолгий, без интереса, без выражения.

Вспомнила слова Разии: «Если соберешься в магазин, иди в "Сэйнсбериз". Англичане второй раз на тебя не посмотрят. А в наших магазинах про тебя начнут говорить. Ты же знаешь, разговорам стоит только начаться. Если о тебе заговорили, то уже не остановятся. И ничего не поделаешь».

О Хасине заговорят.

Ребенок надавил на мочевой пузырь. Ребенок не больше ягоды личи, но контролирует все внутренние органы, особенно мочевой. Назнин поднялась и снова пошла. Солнце куда-то пропало. Больше не проглядывает на секунду-другую из-за туч. Тучи с яростью убийц налетают на верхушки зданий, словно хотят их задушить. Здания не шелохнутся и безразличны, как коровы. И в последнюю секунду тучи разбиваются.

Интересно, думала Назнин, в таком же здании работает Шану? Она представила его в стеклянном офисе, окруженного кипой бумаг, важно беседующего с коллегами, которые носятся взад и вперед, выполняя свою работу, а он все говорит и говорит. Пришло время ланча, и на улицах стало больше народу. В руках замелькали белые бумажные пакеты с бутербродами. Некоторые ели на ходу, чтобы сэкономить время. Может быть, она встретит здесь Шану? Может быть, он работает здесь, в одном из этих зданий? Эти здания очень важные. Горделивые. Наверное, это правительственные здания. Может быть, сейчас к ней подойдет Шану? Наверное, он уже за спиной. Она обернулась и наткнулась на человека с пластмассовым стаканчиком — горячий чай выплеснулся ей на руку. Чтобы отвлечься от боли в руке, чтобы наказать себя за глупость, Назнин как можно быстрее захромала прочь — щиколотку свело от боли. Кто-то коснулся ее плеча. Она подпрыгнула, как собака, которую хлестнула хвостом змея. За спиной стоял темнокожий человек в темном пальто и галстуке. В нагрудном кармане — платок в форме экзотического цветка, стекла в очках толстые, как галька. Он что-то сказал. Назнин узнала хинди, но смысла не поняла. Он снова что-то сказал, теперь на урду. Назнин немного понимала урду, но акцент у мужчины сильный, и снова она ничего не поняла. Мужчина заговорил по-английски. Его глаза за очками такие огромные, словно их сорвали с какого-то другого, очень большого создания. Она опять покачала головой и сказала по-английски: «Извините». Он торжественно кивнул и ушел.

Начался дождь. И, несмотря на дождь и ветер, хлещущий по лицу, несмотря на боль в ноге, руке и мочевом пузыре, несмотря на то, что потерялась, замерзла и вела себя глупо, Назнин почувствовала радость. Она говорила, по-английски, с незнакомцем, ее выслушали и поняли. Разговор вышел совсем коротенький. Но это лучше, чем ничего.

Назнин вернулась домой за двадцать минут до возвращения мужа, промыла рис, поставила на огонь, перебрала горсть чечевицы, очистив от маленьких камушков, о которые можно зубы сломать, высыпала чечевицу в ковш, залила водой, не посолив, поставила на огонь. Сняла обувь и изучила волдыри. Надела свежее белье и сари, постирала намокшую под дождем одежду. Сложила отжатое сари на бортик ванной, как розового сонного питона.

Шану вернулся, когда она снимала с чечевицы коричневую пенку.

— Понимаешь, — сказал он, словно разговор не прервался за целый день ни на минуту, — все равно не так уж много я могу сделать. Ни мне, ни кому другому не исправить того, что совершила твоя сестра. Если она решит вернуться к нему, то вернется. Если решит остаться в Дакке, то останется. Чему быть, того не миновать.

Шану прислонился к буфету. Он не снял еще ни капюшона, ни перчаток. Сложил руки на животе. Назнин слышала его дыхание, потом он начал напевать себе под нос. Мотив детской песенки, глупой детской песенки, о неудавшемся походе к дядюшке за молоком и рисом. Каждую клеточку пронзило нечто большее, чем просто омерзение. Когда плывешь в пруду и к ноге или животу вдруг прилипает пиявка, испытываешь примерно то же самое.

— Давай куртку, — сказала она, — может, пройдешь в комнату и сядешь?

— Ах, куртка. — Он, не переставая, напевал. — Когда родится сын, мы с ним разучим песенки. Ты знаешь, что ребенок все слышит, будучи еще в утробе? Если я буду ему петь, то он, когда родится, узнает мелодию.

Шану грохнулся на колени, обнял Назнин за талию и начал петь ей в живот. В руках у нее был ковш с кипятком и пенкой, прямо над его головой. Назнин с большой осторожностью перелила содержимое в миску.

— Может, ты туда съездишь? — Ее слова булькали, как кипящая вода.

— Куда? — Он снял капюшон и заморгал.

— Куда? В Дакку. Отыскал бы ее.

Шану встал на ноги. Прокашлялся. Тупо перемешал чечевицу, поднял крышку кастрюльки с рисом и выпустил оттуда весь пар: рис теперь не приготовится как следует.

— Ну, — протянул он, — может, и съезжу. Похожу по улицам, поспрашиваю у прохожих: «Вы не видели сестру моей жены? Она недавно сбежала от мужа и прислала свой новый адрес: Дакка». И мы ее живо разыщем. Понадобится всего-то пара-тройка жизней. Да и здесь особо делать нечего. Всего только степень получить да повышение, ну и еще сына родить.

«Возможно все! Так и подмывало выкрикнуть ему это. — Знаешь, что я сегодня сделала? Зашла в паб. Воспользовалась туалетом. Что, трудно представить? Я шла милю за милей, наверное, прошла весь Лондон, и конца-краю ему не было. А чтобы попасть домой, я зашла в бангладешский ресторан и спросила дорогу. Я смогла!»

— Ну что, собираю чемоданы? Или ты уже собрала? Поеду в Дакку, найду Хасину на улице, привезу ее сюда вместе с нами жить. Возьму в придачу остальных твоих родственников, устроим здесь свой маленький Гурипурчик. Замечательное предложение!

— Как знаешь. Я просто сказала.

Шану снял куртку. Хотел потереть лоб, но увидел перчатки на руках, снял их.

— Ты переживаешь за нее. Послушай. Иногда надо подождать, а там видно будет. Иногда это самое лучшее, что мы можем сделать.

— Знаю. Уже слышала.

Назнин бросила в чечевицу три щепотки соли — зерна уже достаточно проварились. Добавила чили, тмин, куркуму и нарезанный инжир. Золотистая смесь стала надувать жирные и довольные пузыри. Назнин попробовала и обожгла язык. Но боли не чувствовала — сердце пылало, оно взбунтовалось.

Из молитв Назнин вычеркнула повышение. На следующий день нарезала три очень острых красных перчика и вложила, как гранату, мужу в бутерброд. Грязные носки снова сунула в ящик с бельем. Когда вырезала ему мозоли на ногах, случайно скользнула бритвой мимо. Бумаги перепутались после уборки. Все домашние дела — плебеи при дворе его величества Шану — буксовали. Начались небольшие мятежи, рассчитанные на подрыв государства изнутри.

Миссис Ислам отвела Назнин к доктору Азаду. В приемной сильно воняло, словно с потом из пациентов выходили болезни. Пожилой человек с крючковатым носом сидел в углу и угрюмо что-то потягивал из жестяной банки. У самой двери на стульях веером рассыпалась большая семья африканцев: кожа цвета мокрых речных камней, длинные красивые шеи и маленькие грустные глаза. На руках у них перешептывались дети. Взрослые молчали. На лицах ничего, кроме готовности ждать. Ожидание — их основная профессия.

Миссис Ислам втянула воздух через сомкнутые зубы. Пошевелила ногами под стулом и потерла правую пятку левой тапочкой. Из большой черной сумки (сумка, как у врача, но пахнет из нее мятными конфетами, а застежка украшена яркими стеклышками) достала целлофановый пакет с носовыми платочками.

— Вот, милая, возьми. Это тебе.

— Какие они у вас хорошенькие, какие славные.

Миссис Ислам фыркнула:

— Мне их кто-то подарил. Мои носовые платочки всегда самого высокого качества. Если тебе нравятся эти, то я тебе еще принесу.

— Нет, спасибо, не надо.

— И тебе они тоже не нравятся, — миссис Ислам подняла руку, чтобы ей не возражали, — тогда отдай их мужу.

Она наклонилась к Назнин. Из бородавки возле носа торчат три щетинки, которые после щипчиков стали еще крепче и толще.

— Как у тебя сейчас дела с мужем?

Назнин отвела взгляд.

— Все в порядке. Только вот мозоли его мучают, и желудок периодически болит.

Краем глаза увидела, как собеседница покачала головой и поджала губы. Пауза.

Миссис Ислам снова заговорила:

— Можешь ничего мне не рассказывать. Знаю я это все. Мне и рассказывать ничего не надо.

Назнин посмотрела на объявление на пяти языках.

— Ко мне идет вся молодежь. Они знают: что мне ни расскажешь, все останется в тайне. Но если не хочешь говорить, то я не буду слушать.

Объявление гласит: не курить, не пить, не есть. Только то, чего не делать.

— Послушай, что расскажу. — Миссис Ислам взяла Назнин за запястье. Сухая и горячая рука. Припудренная кожа, словно она растворяется от влаги. — В моей молодости до ближайшего колодца идти было две мили. В нашей деревне был свой колодец, но вода в нем испортилась, потому что ее прокляли, и в пруду тоже была отравленная вода. Две тяжелые мили к воде и две тяжелые мили обратно. И женщинам это надоело. Они продолжали носить воду и жаловаться мужьям, но что те им отвечали? Ничего. Потому что мужчинам было все равно. Страдали-то не они. С чего бы лишний раз им напрягаться? Тогда все деревенские женщины собрались вместе, чтобы решить, как им быть. Для начала друг другу поплакались. Потом друг другу посочувствовали. Потом поругали мужчин. Потом стали думать, что же делать.

Одна женщина, кажется Реба, швея, сказала: «Сестры мои, все очевидно. Мужчины должны помучиться, и тогда они выкопают нам новый колодец. Надо отказаться от работы. Устроим им забастовку. Хотят пить — пусть сами добывают воду». Некоторым понравилось ее предложение. Стали обсуждать. Нашлись обратные доводы. Смогут ли мужчины приносить достаточное количество воды — на всю семью? Смогут ли женщины приносить воду только для себя и не делиться с мужчинами? Не пострадают ли дети? Послушаются ли мужчины сразу или начнут бить жен? Тогда слово взяла Шеназ. Шеназ сидела за кругом. До этой минуты она не произнесла ни слова. После свадьбы Шеназ уехала в город, но муж ее там бросил. Она стала танцовщицей джатра. Вернувшись в деревню, Шеназ стала торговать тем, что покупали, чтобы выжить. Потому и сидела вне общего круга. И вот что она сказала: «У нас есть еще другая работа, и, если мы откажемся выполнять ее, плохо от этого будет только мужчинам». Все повернулись к ней, и она, не поднимая глаз, решительно продолжала: «Мужчина не выживет без воды. Он умрет без нее, но сможет принять мысль, что придется без нее остаться. Без секса мужчина не умрет. Он выживет, но сама мысль, что секса больше не будет, для него невыносима. Вот мое предложение». И женщины в моей деревне получили новый колодец. Если сказать себе, что ты бессильна, тогда да, ты будешь бессильна. Внутри тебя — все, чем наделил тебя Господь. Если муж не выполняет свои обязанности, подумай, может, ты сама забыла что-то сделать.

Миссис Ислам отпустила запястье Назнин. Вытащила платок, вытерла рот, словно прочищая путь для нового рассказа. Глаза у нее маленькие и твердые, как у птицы, седые волосы аккуратно зачесаны назад. На лице — выражение усталости и великодушия. Эта женщина знает: в любой ситуации ее попросят прийти и взять все в свои руки.

Ассистентка с сигаретой за ухом назвала фамилию Назнин.

— Миссис Ахмед, — сказала она, перегнувшись через столик так, что грудь чуть не выкатилась в приемную.

Назнин поднялась и помедлила: идти ли к доктору вместе со своей дуэньей?

— Ступай, ступай, — велела миссис Ислам.

Она гневно посмотрела на грудь приемщицы, и та моментально выпрямилась.

Ноги у доктора Азада вместе. Колени сжаты. Несмотря на большое и мягкое кресло, он не откинулся на спинку, сидит ровно и потому походит на куклу на шарнирах. Он сидит под прямым углом к столу, смотрит на Назнин. На столе блокнот, ручка, желтая прозрачная папка и несколько игрушек-снегопадов. В первое же посещение он рассказал про них Назнин. Эти спящие под снегом города удивительны. Встряхнешь — и в городе начинается белая буря, и тогда можно представить, что там внутри — жизнь. Детские игрушки, сказал доктор Азад. И не объяснил, почему они стоят у него на столе.

— Есть ли жалобы, идет ли кровь, болит ли что-нибудь?

— Нет, — ответила Назнин, — все прекрасно.

— Часто ли раздражаетесь, опухают ли ноги или лодыжки?

— Хорошо ли питаетесь?

— Тогда, думаю, все пройдет гладко, у вас будет здоровый ребенок, который в старости о вас позаботится.

Доктор улыбнулся. У него была совершенно особенная улыбка. Подбородок поднимается, уголки рта опускаются вниз. Тем не менее это улыбка. Брови ползут вверх, подразумевая веселье.

— Нужно всего лишь померить вам давление и договориться о встрече в больнице. У вас есть ко мне вопросы?

У него мягкий голос, слова на губах распускаются, как цветы, но звучат все-таки весомо. Шану говорит громко. Свои слова он ценит на вес золота, а разбрасывается ими, как дурак.

— Только один, — сказала Назнин. — Мой муж снова приглашает вас на ужин.

Доктор Азад достал из ящика черную нарукавную повязку и жестом велел Назнин закатать рукав. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь прочитать на нем ответ. Нос у него заострился, мама говорила, что это признак мужской слабости. Но с виду доктор совсем не слаб. Волосы, похожие на сияющий шлем, обрезаны коротко и ровно; на макушке — круг света от лампочки под потолком. Кожа вокруг глаз сероватая и опухшая, глаза никуда не пытаются проникнуть, ничего не приказывают. Рот крепко сжат, спина прямая. Так держатся люди, которые знают не только свое место в жизни, но и то, что миру это место тоже известно.

— Давление в порядке. Хорошо, хорошо. — Он убрал повязку с трубкой и насосиком обратно в ящик. — Да. Я с удовольствием принимаю ваше приглашение. С вашим мужем нам есть что обсудить. В последний раз нас грубо прервали мои пациенты. К тому же я должен вернуть ему книги. Одну я еще не дочитал. Она у меня с собой. Как вы думаете, ничего, если я не буду ее пока возвращать?

Назнин ничего не знала ни о прерванном разговоре, ни об одолженных книгах. Как болит спина! Не помогает даже лежать навытяжку на новом жестком матрасе. Хочется в туалет, в последнее время появились боли при мочеиспускании. В остальное время там чешется. Но разве можно такое рассказывать доктору Азаду? Все прекрасно, сказала она. Можно бы сказать про спину, только спина потому и болит, что она беременна.

— Да, мы с вашим мужем раз или два еще виделись. — Он помолчал. — Хотя нет, раза три или четыре. Он угощал меня вашим замечательным кебабом. Я подписал его прошение. Он дал мне книг почитать. Мы даже немного поспорили о литературе. Все это замечательно, но всему свое время. Мне нужно еще, скажем так, заехать домой.

Прошение? Какое еще прошение? Никакого прошения она не видела. Назнин вернулась к миссис Ислам. Та, закинув голову, замерла в кресле, и, если бы не открытые глаза, можно было бы подумать, что миссис Ислам спит мертвым сном. Может, она спит с открытыми глазами? Может, поэтому и не пропускает ничего и всегда в курсе всех событий? Хотя, наверное, о Шану, Хасине и всех наших проблемах ей рассказала Разия. Назнин чуть улыбнулась при мысли о Разии, представив себе, как Разия складывает длинные ноги и вытягивает сплетню за сплетней из большого рта.

Назнин согнулась на коленях, руки на коврике. Послеобеденная молитва. Сейчас внутри должно быть только одно. Все жалобы, тревоги, чаяния, составляющие ее жизнь, надо отодвинуть в сторону. Оставить только благодарность. Благодарностью надо преисполниться до самых краев. И больше никаких мыслей. Кроме мыслей о Боге. И о словах молитвы. «Имя Твое благословенно. Твое величие безмерно, и нет никакого божества, кроме Тебя». Можно еще думать о ребенке. Богу не понравится, если она забудет о ребенке. И о Хасине. Надо поблагодарить за то, что сестра жива и здорова, за благополучно полученное письмо. О ребенке забыть сложно: он пихается в животе и ищет точку опоры где-то под ребрами. Лбом коснуться коврика — выше ее сил. Просто невозможно. Беременным полагаются свои поблажки. Можно совершать намаз, сидя в кресле. Однажды она так и сделала, но в кресле одолевает лень. И все равно приятно, что имамы это продумали. Ислам относится к женщине по-доброму и с состраданием. Интересно, испытай хоть раз имамы беременность, может, и сидеть стало бы не обязательно? Тогда и вопрос о лени был бы закрыт. «С чего вдруг мне такие глупые мысли в голову полезли? С чего я вдруг начала думать о беременных имамах? Иногда такое ощущение, что голова моя — будто и не моя, мысли вылетают из нее и с грубой ухмылкой щелкают меня же по носу».

Когда Назнин услышала стук в дверь и голос Разии: «Сестричка, это я. Я тебе принесла лекарство», она почувствовала и раздражение, и облегчение.

Разия была в шерстяной шапке, которая закрывала уши и лоб по самые брови. Поверх салвар камиза [8] она надела мешковатый свитер с каким-то животным (то ли коза, то ли олень) на груди. Ботинки ее похожи на грузовики, большие и побитые. Она не сняла шапку, и Назнин постоянно хотела ее об этом попросить.

— Разводи пакетики в воде и принимай два раза в день. Все пройдет. Больше не будет жечь.

— Так и сделаю, — ответила Назнин. — Идем, кое-что покажу.

На этот раз письмо было подлиннее. На нем стоял адрес. Хасина рассказала о своем хозяине, мистере Чоудхари, о работе на ткацкой фабрике, куда он собирается ее устроить, о кафе-мороженом в конце дороги. В строчках читалось возбуждение, особенно в рассказе о фисташковом вкусе и маленьких пластмассовых ложечках. Она, кажется, и не подозревает об опасности (ведь она в опасности, девушка, молодая красивая девушка, одна в Дакке), но Назнин надеялась, что мистер Чоудхари позаботится о ней. Мистер Чоудхари, наверное, ответственный человек. Человек состоятельный — уважаемый человек, сказал Шану, и он ее защитит.

— Рада за тебя, — сказала Разия, — и твой муж, наверное, тоже рад.

— Он с самого начала ничего делать не хотел, а сейчас и не надо.

— Мужчинам нравится, когда они в итоге правы. Нам остается только все время доказывать им, что они правы. Мой точно такой же.

— Прочитал письмо и заявляет: «Что я тебе говорил? Иногда надо подождать, там видно будет».

— И вот так поджал губы и покачал головой? — Разия надула губы и выпучила глаза.

Назнин не улыбнулась:

— Он готов спорить со всем на свете, кроме того, что мою сестру надо предоставить собственной судьбе. Изменить можно все, но только не это.

Разия откинулась на диване. Диван под ней казался меньше, одну из подушек в целлофановой наволочке она скинула на пол.

— Разве можно противиться судьбе?

— Я и не противлюсь.

У Назнин мелькнула мысль рассказать историю о том, «как была предоставлена собственной судьбе». Но это слишком долгая история.

«Что? Злюсь на Шану. За что?»

— Ты очень волнуешься за сестру. Ничего удивительного. В твоем положении все вокруг начинает больше беспокоить. Надо беречь нервы. Знаешь, что Назма в воскресенье родила третьего на два месяца раньше срока? Правда это или нет, но Сорупа говорит, все из-за того, что муж ни на минуту не оставлял ее одну, вот ребенок и родился еще не готовым.

— Ой, — от одной только мысли об этом Назнин поморщилась.

Она погладила живот и прижала к нему руку, чтобы нащупать головку или попку ребенка. Поставила ноги на табурет. В квартире прибавилось еще три стула и одно кресло — всё в серых полосках плесени, но Шану настаивает, что оно ценное, и хочет его продать, как только починит. Передвигаться среди мебели все трудней. Они на пару увеличивались, что Назнин в объемах, что мебель в количестве.

— Но справилась она быстро. Не то что с первым. Роды тогда продолжались тридцать шесть часов. Я своего родила за двадцать восемь.

— Когда я готова была появиться на свет, мама решила, что у нее несварение. Она говорила, что женщины слишком много шуму из этого устраивают.

Из-под ноги она вынула одну из книг Шану и положила ее на кофейный столик.

— Роды — естественная вещь, они случаются с каждой женщиной.

— Ха, — сказала Разия, — поеду с тобой в больницу. В следующий раз помогу тебе собрать сумку.

— Мама не пикнула, когда меня рожала.

Разия огляделась вокруг, как будто очутилась в этой комнате впервые. Назнин тоже огляделась. Возле окна отклеился и завернулся кусок обоев. Тонкие серые занавески похожи на длинные использованные бинты. За окном полдень, но солнечный свет куда-то спрятался, и все вокруг затянуло серостью занавесок.

— Слышала про Амину?

Назнин ничего не слышала.

— Подала на развод. Мне Назма сказала, а Назме — Сорупа. Сорупе сказала Хануфа, она первая узнала.

— Однажды я видела, у нее губа была разбита. А в другой раз была перевязана рука.

— И не только. — Разия посмотрела на Назнин из-под изогнутых ресниц: понятно, наслаждается моментом. — У него есть другая жена, о которой он все забывал рассказать последние одиннадцать лет.

— Да оградит нас Господь от таких грешников.

«И от нас самих, дабы не получать удовольствие от таких рассказов».

— Ничего, главное, что твой муж тебя ни с кем не делит. Тебе есть за что сказать спасибо. — Разия улыбнулась.

В ее лице нет ничего женственного, стоит завязать волосы, и она сойдет за рабочего или рыбака, но с улыбкой выражение лица у нее уже не такое пронырливое и даже нос кажется меньше. Когда Разия улыбается, она становится почти красивой.

— Как дела с повышением?

— Муж говорит, что все они расисты, в особенности мистер Дэллоуэй. Говорит, что повысят, только времени уйдет больше, чем если бы он был белым. Говорит, что если покрасит кожу в бело-розовый цвет, то все проблемы тут же будут решены.

Шану в последнее время чаще говорит о расизме, чем о повышении. Предупреждает ее, чтобы она не водила дружбы с «ними», как будто у Назнин есть такая возможность. «Они бесконечно вежливы. Они улыбаются. Они говорят «пожалуйста» это и «спасибо» за то. Смотри не зазевайся, когда они подают тебе правую руку, левой могут воткнуть в тебя нож».

— Что ж, — сказала Разия, — наверное, он прав.

Назнин повторила про себя ее слова: «Наверное, он прав». Она ждала еще слов. Разия сняла со свитера ниточку.

— Говорит, что это дискриминация, — сказала Назнин.

— Тогда вот что у него спроси. Здесь лучше, чем у нас в стране, или хуже? Если здесь хуже, почему он еще не уехал? Если здесь лучше, почему он жалуется?

Назнин никогда не задавалась такими вопросами и не задавала их вслух. Она здесь потому, что так получилось. И другие люди здесь по той же причине.

— Не знаю, жалуется он или нет, — вдруг услышала Назнин свой голос, — ему нравится рассуждать об этих вещах. Он говорит, что расизм заложен в систему. Я не знаю, какую систему он имеет в виду.

— У моего сына есть учительница, очень хорошая женщина. Она много помогает Тарику и очень нравится ему. У моего мужа есть коллега по работе, он дает нам вещи. Одежду, из которой выросли дети. Штуковину для сушки волос. Радио, стремянку. Все, что может. Есть хорошие вещи, есть плохие. Как и люди. С некоторыми раскланиваешься. С некоторыми нет. Они нас не трогают, и мы их не трогаем. И я этим довольна.

— Наверное, люди на работе у моего мужа все плохие.

— И еще: если у тебя нет работы, тебе выплачивают пособие. Ты знала об этом? Здесь можно найти жилье и не платить за него. Твои дети могут ходить в школу. Но самое главное, тебе выплачивают пособие. А там, дома, что? Если нет работы, можно прокормиться? Кто тебе даст крышу над головой?

Разия сняла шапку.

— Я обрезала волосы, — сказала Разия, — надоели они мне, причесываешься, причесываешься.

Она провела рукой по волосам и накрыла одной прядкой лицо. Прядка не достала даже до рта. Разия прочитала мысли Назнин.

— Он еще ничего не сказал. Он просто вот так на меня уставился.

Разия открыла рот и посмотрела на собственный нос. Ее смех разбился в воздухе, как блюдце о кафель: от внезапного взрыва хотелось подпрыгнуть.

— Он не разозлился?

Назнин казалось, что муж Разии постоянно находится в злобном состоянии. Она несколько раз видела его дома и пару раз во дворе. Он работает на фабрике по изготовлению пластмассовых кукол. Такой большой мужчина и делает таких маленьких кукол. В буфете на кухне валяются ноги, на подоконниках головы, за диваном кукольные туловища. Либо он приносит уже разрозненные части, либо Тарик и Шефали обожают их расчленять. Назнин ни разу не слышала от него ни слова, только однажды из-за закрытой двери он сказал что-то Разии, но она не поняла что. Он постоянно молчит, но в бровях мерещится спрятавшийся гром, рот сжат, как у убийцы. Муж Разии так не похож на ее собственного мужа. Даже когда Шану ругается на весь мир, он скорее смущен, чем яростен.

— Пусть злится, — сказала Разия, словно ее это не касалось. — Волосы у меня все равно сейчас не отрастут. Ладно, мне пора. Не забудь про лекарства. Мне нужно идти, я сейчас в колледж. Собираюсь учить английский.

Назнин с трудом удержалась на ногах. Напомнила Разии о шапке. Представила себе Хасину с короткими волосами, в мужских штанах и сигаретой в ярко накрашенных губах.

— Ты знаешь, почему я собираюсь учить английский? — спросила Разия у двери. — Когда мои дети научатся грязно шутить за моей спиной, я их хоть тресну хорошенько.

Шану сидел по-турецки на кровати. Голые коленки слепо уставились в стены. Живот над гениталиями возвышается, как зоб. Руки он сложил в складках живота, что-то ищет ими, взвешивает. Руки темные, худые, над правым локтем россыпь прыщей. Плечи изящные, правильно очерченные. Над всем этим круглое и пухлое лицо. На другом человеке такое лицо смотрелось бы довольным.

Размышляет. Рот дергается и съехал куда-то влево. Потом, наоборот, — вправо, на этот раз высоко, даже щека поднялась, и ноздря сплющилась, и глаз закрылся. На секунду губы расслабились, разошлись, растянулись, чуть не уронили слово. Слово подхватили глаза. Они сощурились от напряженного размышления, расширились от удивления, скосились в оценке. Тут же заработали брови и собрали под свое начало все морщины около висков. Когда Шану не спит, он думает, и все мысли написаны на лице. Как ребенок, который научился читать, но произносить еще не умеет.

Он пожевал немного, словно пробуя свои мысли на вкус. Прокашлялся, вытащил из живота руки.

— Понимаешь, доктор Азад намекнул, что с моей стороны был факт жульничества, обмана. Да, он прямо обвинил меня в незаконном действии. Это неправда. Это совершенная неправда.

Назнин протянула ему пижаму. Кое-как повесила брюки на плечики, не расправив их хорошенько, и в шкаф. Шану не обратил внимания ни на грязные носки, ни на помятые брюки. Забастовка осталась незамеченной. Назнин раздражало, что он не проявляет никакого интереса, но собственная хитрость ей нравилась.

Шану посмотрел на пижаму, как будто увидел в этих цветочках что-то удивительное, что-то совершенно новое.

— Понимаешь ли, смысл не в том, чтобы запутать, а в том, чтобы прояснить. Вообще-то, я хочу возглавить передвижную библиотеку. Кому, как не мне, такое поручить? Это моя идея, мое прошение, мое детище, если можно так выразиться. Лучше кандидатуры, чем я, не найти, только я смогу открыть этому тщедушному райончику мир большой литературы. Конечно, начал бы я скромно: с книгами на бенгали туговато. Но я поехал бы в Дакку. В Калькутту. Порыскал бы там на полках в университете. Была бы у меня эдакая литературная миссия.

Шану с удовольствием крякнул, как будто только что расправился с обедом. И снова лицо его оживилось. Он поднял палец и одновременно повысил голос:

— Короче говоря, доктор Азад сказал, что я нечист на руку. Я ему отвечаю: «Слушай, Азад («Я была там! Неужели не помнишь? Я была там, и ты всегда обращаешься к нему "доктор"»), я просил тебя подписать прошение, ты его подписал. Мою идею насчет передвижной библиотеки ты одобрил. Ты даже, кажется, сказал, что она отличная. А теперь говоришь, что вместо отличной идеи видишь двуличного начальника, то есть меня. («Неправда. Не говорил ты такого».) Неужели тебе надо втолковывать, что поправка моего прошения называется коррекцией, а не коррупцией?» На это сказать ему было нечего. — Шану надел пижамную куртку. Улыбнулся. — Мне кажется, это говорит о многом.

— Когда ты ее получишь? Я имею в виду библиотеку.

— Ну, вопрос в финансировании. Стоимость фургона, книг, бензина. В общем, всего. Для начала надо подписи собрать.

— Сколько у тебя уже подписей?

Шану подумал немного, наклоняя голову в разные стороны:

— Всего в сумме где-то семь или восемь. Но я рассчитываю на большее. Как ты думаешь, повесит ли доктор Азад копию прошения у себя в приемной?

— Не знаю, — ответила Назнин, — может быть.

Она смотрела на человека в пижамной куртке в желтый цветочек, на его голые коленки на розовом покрывале. На большой черный сияющий шкаф. На коричневый ковер с вытоптанным рисунком, сквозь который уже проступает уток. На лампу, которая освещает пыль в углах, на кривые тени по стенам. На свой живот, из-за которого уже не видно ног: приходится наклоняться, чтобы посмотреть на весы, сколько прибавила. И увидела себя в ловушке собственного тела, этой комнаты, квартиры. Всему этому она не нужна. И зажмурилась на пару ударов сердца, и вдохнула аромат жасмина возле колодца, и услышала, как курица копает горячую землю, и почувствовала, как солнце согревает щеки и пляшет на закрытых веках.

— Может быть, а может быть, и нет, — сказал Шану. — Наверное, мне не нужно иметь с ним дела. Бог знает в чем он меня потом обвинит.

Он залез в пижамные штаны, не вставая с кровати, перевернулся на живот и поднял книгу с пола.

— Это очень хорошая книга. «Разум и чувства». — Название произнес по-английски. — Перевести сложно. Дай-ка подумаю.

— Разия собирается учить английский в колледже.

— Может, и я с ней буду ходить.

Он не отрывался от книги.

— Знаешь, начну-ка я читать про политику. Про выборы в девятнадцатом веке. Но в учебнике так сухо пишут. Лучше читать романы. В романах вообще многое можно почерпнуть — и насчет общества, и политики, и земельной реформы, и социального неравенства. В романах не такие официальные описания.

— Так, значит, можно мне туда ходить?

Шану перевернулся на спину и посмотрел на Назнин. Она снова увидела его живот.

— В колледж. С Разией.

— На уроки английского.

— Ты скоро станешь матерью.

Назнин взяла с подоконника стакан. Да, она скоро станет матерью.

— Хлопот с ребенком тебе вполне хватит. Да и в колледж его не возьмешь. Его надо кормить, попу вытирать. Это тебе не просто так. Это тебе не в колледж сходить.

— Да, — ответила Назнин, — знаю, что не просто так.

— Вот и молодец. А сейчас я почитаю. А то все разговоры, разговоры, разговоры.

И он снова перевернулся на живот.

Холодильник жужжит, как огромный москит. За окном — рев уличного движения. Назнин не стала включать свет. Половинка песочной луны вскарабкалась на небо. Ступни ощутили тепло линолеума. Назнин взяла стаканчик йогурта и посыпала его сахаром. Стала у стола, начала есть. «Ешь! Ешь!» — твердит Шану за обедом. Но она специально отказывается. Чтобы показать свое хладнокровие. Самоотречение. Хочется, чтобы он это заметил. Полуночные перекусы вошли в привычку, потом превратились в удовольствие и утешение.

Мама часто готовила йогурты: густые, сладкие, теплые. Не то что эти пластмассовые стаканчики из-под английских пластмассовых коров. И все-таки. Если посыпать сахаром, то съедобно. И очень удобно. Вспоминая теперь о Гурипуре, она вспоминала о неудобствах. Жить без бачка в туалете, расстаться с обеими раковинами (в кухне и в ванной), разводить костер, вместо того чтобы поворачивать флажок, — разве это равноценный обмен? Она представила, как Шану шагает через двор в туалет с книжкой в руках. Он любит почитать, иногда по полчаса и больше засиживается в туалете. Там из туалета его бы выгоняли мухи.

Шану уснул, уткнувшись лицом в книжку. На страницу вытекла слюна. Не доведет его до добра это чтение. От чтения у него мозги закипят. Он может кончить, как Макку Пагла.

Давненько она не вспоминала о Макку Пагла. В детстве они часто ходили за ним. Вместе с Хасиной топали, держась за руки и размахивая свободным руками. Хасина кричала: «Эй, Макку Пагла! Дай нам свой зонтик! Скорей, начинается дождик!»

Люди говорили, что от постоянного чтения у него мозги размягчились. Книги надломили его душу, и тем сильнее у него болела душа, чем больше он читал. Так он и заработал свое прозвище: Макку Пагла, то есть Ненормальный Макку.

Его зонтик нашла в колодце Хасина. Бесконечные починки и бесчисленные разноцветные заплатки сделали зонтик знаменитым, и Макку никуда не выходил без него из дому.

— Он убился, — визжала Хасина. — Макку Пагла убился в колодце.

Мама тут же начала молиться, а папа схватил веревку и бросился к колодцу. Назнин и Хасина на ватных ногах пошли за ним.

Из старого колодца вот уже несколько дней разносилась вонь, но никто не обращал на это внимания, потому что люди уже скидывали туда мусор. Но сейчас там зонтик Макку, а Макку всегда при своем зонтике. Быстро собралась толпа. Каждый был рад высказаться, но погружаться в мусорную кашу за телом не хотелось никому.

Наконец совет деревни отправился к дому Назнин. Папа возглавил собрание. Назнин и Хасина остались ждать снаружи и услышали папины слова:

— Умер он недостойной смертью. Пусть хотя бы погребение у него будет достойное.

Девочки шепотом, на ушко, повторяли его слова. Как-то они нашли мертвого кузнечика, от которого осталась одна шелуха. И, снова повторив отцовские слова, выкопали кузнечику неглубокую могилку. Эта игра полюбилась им. Назнин всегда была торжественная, как ворон, а Хасина кривлялась.

Совет закончился, приняли решение: шестьдесят рупий плюс все расходы, большой кусок туалетного мыла и бутылка туалетной воды первому желающему. Вперед выступил один рабочий, и его поприветствовали возгласами. Он разделся догола, крикнул жене, чтобы та принесла горчичного масла, которым он натер тело. Собрали снаряжение. Большая бамбуковая корзина, толстые веревки, два железных багра, чтобы разгребать мусор.

Погружаясь под землю, рабочий комментировал все происходящее, и его голос искажался, отдавался эхом.

— Я привязал Макку, — доложил он, и в толпе зрителей послышались возгласы.

Помощники потащили тело наверх.

— Тише, тише, — раздался голос из колодца, — вы что, хотите ему голову снести?

Обнаженное тело Макку положили на землю. Оно было полностью белым. Из колодца подняли рабочего, он держал оторванную руку, которую аккуратно положил на грудь Макку. Назнин и Хасина крепко схватились друг за друга.

— Они забыли зонтик, — сказала Хасина.

— Не надо было его дразнить, — всхлипнула Назнин.

Вечером мама плакала. Нос у нее покраснел, глаза были мокрые. Время от времени она вскрикивала, как испуганная обезьяна. Прикладывала ко рту ладонь, стесняясь зубов, похожих на дынные семечки. Папа курил трубку и сидел на корточках.

— Не плачь, мама, — говорила Хасина и целовала ее своими губками цвета граната.

— Ваша мать святая женщина, — говорил папа, — не забывайте, что и все семейство ее святое.

Он встал и вышел, выпрямившись вопреки обыкновению. Его не было три дня.

— Куда постоянно уходит папа? — спросила Назнин.

Мама посмотрела на небо:

— Смотри! Теперь и ребенок спрашивает, куда он уходит.

Назнин тоже посмотрела на небо. Оно уплотнилось от бурых машущих крыльев. Летели утки, начинался сезон. Они прилетали целыми стаями, бросая огромные тени на реки и угрожая солнцу. Мама порывисто сжала Назнин в объятиях. Взяла широкоскулое личико Назнин в ладони и сказала:

— Если бы Господь хотел, чтобы мы задавали вопросы, он бы сделал нас мужчинами.

Назнин свернулась вокруг него калачиком. Малыш поднял руку, но дотянулся только до уха. Положил руку обратно. Разозлился, что не получилось. Лицо сплющилось в лиловое месиво, и он завизжал, как добрая сотня щенков.

— Ты знаешь… — начал Шану. Он сидел в кресле, втиснутом между кроватью и стеной, коленями уперся в плед. — У кузины моей бабушки была светлая кожа. Она славилась красотой. Из-за ее красоты устраивались драки. Одного человека даже убили. Слишком далеко зашел ради ее руки. Еще один, простой рабочий, у которого не было ни малейшего шанса, убил себя сам. Я-то только слышал об этом. Я сам увидел ее впервые, когда она была уже совсем старой и сморщенной, как жук.

Назнин подложила под спину подушки и положила ребенка на грудь. Почесала ему спинку. Малыш нежно пососал ей шею.

— Вот почему у Руку такая светлая кожа.

Ребенка назвали Мохаммед Ракиб. Шану называл его Руку. Кожа у Ракиба, как у его тети. Хасина похожа на водяную лилию. Ракиб похож на шондеш [9] , сливочный, сладкий, — так и хочется съесть.

— Сегодня опять придет миссис Ислам. Если я задремлю, не буди меня, — попросила Назнин.

— Миссис Ислам, наверное, что-нибудь тебе еще посоветует насчет ребенка.

Шану поерзал в кресле. Это кресло — его последнее приобретение. Холст на металлическом каркасе. Металл заржавел, холст порвался. Кресло в стиле модерн, объяснил Шану, и заслуживает реставрации. Назнин отказалась на него садиться, даже когда муж велел не разыгрывать из себя дуру и немедленно сесть. Отказалась наотрез — и всё тут.

— Миссис Ислам из хорошей семьи, — сказал Шану, — у нее хорошие родители. Образованная. Очень уважаемая. У ее мужа было большое дело: импорт-экспорт. Я однажды ходил к нему с предложением.

Шану молча пожевал, как будто откусывал невидимую нитку.

— Изделия из джута: коврики для прихожей, корзины, закладки и все такое. Он очень заинтересовался. Очень заинтересовался. Но потом заболел. Не вовремя я к нему пошел. Этот проект где-то у меня в бумагах. Надо его как-нибудь откопать. Там все вычисления. Цены, доходы, прибыль. И белая, и черная. Но он умер, и я остался без капитала. А что без капитала сделаешь?

Ракиб попытался поднять голову с плеча Назнин, как будто знал ответ на этот вопрос. От тяжкого груза знания его тут же свалило в сон. Назнин искоса взглянула на его носик, красивый изгиб шеи, плотно закрытые глазки и тоже закрыла глаза в надежде, что Шану оставит их в покое.

— Руку заснул. Положи его в кровать. Малыши могут спать по четырнадцать — шестнадцать часов в день. Руку так долго не спит. Вообще-то я думаю, дело в уме. Чем умнее ребенок, тем меньше он спит. И чем дольше он бодрствует, тем дольше мозг его работает и тем умнее становится ребенок. Все взаимосвязано.

Назнин молчала. Защипало в животе. Стянулась кожа на лбу. Он только и умеет, что говорить. Ребенок — еще одна тема для разговора. Для Назнин жизнь ребенка намного реальнее, чем собственная. Его жизнь — сплошь важные и насущные потребности, которые она может удовлетворить. А ее жизнь, если сравнить, — череда гложущих и непонятных желаний, удовлетворить которые невозможно.

Шану не умолкал. Для него ребенок — набор вопросов, ряд возможностей, повод поспорить и поговорить. Он разглагольствует о Ракибе. Изучает со стороны, как сын растет, и строит планы на его будущее. Ребенок открыл Шану новые горизонты и закрыл другие, снабдил отца телескопом и лупой. Что видит Шану, когда смотрит на сына? Перед Шану пустой сосуд, который надо залить идеями. Мститель: подрастает, формируется. Будущий бизнес-партнер. Профессор в его семье. Еще один Шану, который на этот раз не упустит шанс, а вцепится в него.

Назнин приоткрыла губы и задышала глубже.

— Хорошо, — сказал Шану, — спи. Если придет миссис Ислам, я не буду тебя будить.

По звуку вроде уходит. Еле слышный скрип (в легких, не в суставах) — поднимается. Даже с закрытыми глазами Назнин его видит: руки на коленях, глаза бегают, короткие испуганные пучки волос на затылке. Человек, которого Жизнь застигла врасплох. И он боится шевельнуться.

— Миссис Ислам из уважаемых.

Назнин попыталась захрапеть.

— Не то что Разия… — Шану прокашлялся. — Уважаемой ее не назовешь. Против нее лично я ничего не имею. Но о семье ее я ничего не слышал. Муж занимается каким-то холопским трудом. Образования нет. Наверное, неграмотный. Умеет, наверное, только имя свое писать. Или не умеет, ставит крестик. Она себе волосы остригла, как бродяжка. Наверное, ей кажется, что это модно. Не знаю. Сын шатается по кварталу, как бездомный, кидается камнями во что ни попадя. Я с ним говорю, а он приставил палец к носу, вот так.

Назнин еле удержалась, чтобы не взглянуть.

— Мне-то что? Он маленький мальчик. Мне без разницы.

Шану прокашлялся, и Назнин поняла, что он готовится сказать самое главное.

— Важно другое. Маленький мальчик — это ненадолго. А чем старше он, тем сильнее не уважает других. Неуважение растет вместе с человеком. Потом он не слушается, превращается в вандала, дерется, пьет, бегает за женщинами, играет в азартные игры. И очень хорошо видно, где это начинается и чем заканчивается. — Наконец он встал. — Подумай об этом. Видеться с Разией я не запрещаю, но прошу тебя задуматься.

Миссис Ислам согнула Ракибу ножки, и он ступнями дотронулся до ушей. Потянула ручки вниз, в стороны, сложила крест-накрест на туловище. Взяла его левую ножку и покачала, чтобы она упиралась в грудь и отскакивала в воздух. Сосчитала до десяти. То же самое с правой ножкой. Назнин кружила вокруг, как птица. На лице улыбка. Два раза бросилась к сыну и дважды отступила.

— Массаж ему нужно делать два раза в день, иначе конечности будут плохо двигаться. Что ты ходишь взад-вперед? Сядь, посиди. Или иди чай приготовь.

— Дайте я, — сказала Назнин, — я могу.

— Ты массируешь недостаточно сильно. Смотри! Ему нравится. К тому же массаж необходим для циркуляции крови.

Ракиб улыбался. В обе десны. Хлопал руками, как птенчик. Миссис Ислам наклонилась над ним, большая, как ворона, и пощекотала. Он срыгнул и запищал. Надул пузыри.

— Ччч, ччш, — сказала миссис Ислам. Снова ущипнула его в подмышки, и он так замотал головой и так зашелся, что Назнин испугалась, не припадок ли.

И схватила Ракиба с коврика. Он тяжело дышал, успокаиваясь.

— Я приготовлю чай, — сказала Назнин, не глядя на гостью.

Назнин побаивалась этих посещений. Ракибу уже пять месяцев, а миссис Ислам еще не истощила запас своих советов. Сколько она еще насоветует? Сколько запомнит Назнин? Миссис Ислам начала с вполне очевидных вещей. Нужно сбрить волосики: пушок, с которым он родился, грязный. На глаза надо положить черные тени, потому что дьявол забирает только красивых. (Но он и с тенями красивый.) Надо регулярно натирать ребенка маслом и класть на солнце, чтобы ребенок пропитывался солнечной благодатью. Как будто Назнин сама не знает!

Потом пошли советы, которые миссис Ислам почерпнула еще у своей матери. Раз в неделю засовывать ребенку в попу палец, чтобы очистить кишечник. Высасывать мокроту из его ноздрей. Перед кормлением покатать в пальцах сосок. Каждый день на час класть на животик, чтобы укреплялись мышцы шеи и груди. Сшить маленькую подушечку и набить ее перьями, лавровым листом и гвоздикой, чтобы он хорошо спал. Самые лучшие — перья попугая. В ванночку добавлять топленое масло из молока буйволицы, чтобы кожа была мягкой. Если начнет кашлять, положить ему на грудь куркуму и анис. Растирать ножки кокосовым маслом, чтобы согрелись. Никогда-никогда не переворачивать его вверх тормашками.

Назнин налила в чайник воды. Подсадила Ракиба на бедро.

— Ги-ги, — сказала она, — ги-го.

Ракиб задрожал от счастья.

— Га, — сказала она, — ги-га, ги-га, ги-га!

Он недоверчиво запрокинул голову. Половина попы у него в воздухе. Слюнки ручьями: все готов отдать. Назнин покачала его. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

— Дда! — сказал Ракиб и ударил по воздуху толстыми ножками. Посмотрел на мать так удивленно, как будто ее лицо — чудо, как будто увидел в нем красоту. Из глаз исчезла вековая мудрость утробы, они открылись, в них целые миры, сияющие, как звезды.

Назнин усадила Ракиба в гнездышко из подушек, принесенных из гостиной. Ракиб взвыл, как безутешная вдова, — его предали! Назнин улыбнулась. Залила кипятком пакетики с чаем и защелкала языком. Потом взяла его на руки.

— Ты из-за меня плачешь? Из-за меня? Из-за меня плачешь?

И снова начала с ним играть.

— Сегодня заберу его к себе, — сказала миссис Ислам, — а ты пока займись хозяйством. — И она покрутила пальцем в воздухе. Маленькие черные глазки оценивающе скользнули по комнате. — Приезжает моя племянница. Она любит возиться с детьми.

«Одиннадцать», — сосчитала Назнин. В комнате одиннадцать стульев, не считая кресла цвета коровьего помета рядом с диваном. Как прикажете наводить порядок? Ничего нельзя положить, да и некуда. Бумаги и книги Шану расползаются, как на дрожжах. Пыль налетает неизвестно откуда, как чума, против которой нет вакцины.

— Он такой маленький, — сказала Назнин, — лучше пришлите вашу племянницу сюда.

— Чепуха. Я возьму его с собой.

Миссис Ислам с шумом отхлебывала из чашки. Волоски на бородавке выросли. Скоро она их выщиплет.

Назнин занялась Ракибом. Промокнула тряпочкой его подбородок. Внимательно изучила ногти. Положила его на плечо и похлопала по спине, чтобы вышли несуществующие газики. Ракиб что-то мурлыкнул, и Назнин кинулась с ним к окну, будто он всхлипнул.

— Вон, вон там, смотри. Не плачь. Смотри, смотри, смотри.

И прижимала его к плечу, так что в окно смотрела она, а не Ракиб.

Большое болезненное солнце, которому неудобно в подернутом дымкой небе, оно потеет, зажатое между бетонными плитами. Неба хватает ему ровно настолько, чтобы не упасть. Под солнцем — двор, окруженный мусорными баками. Они, как металлические воины, сидят на корточках, соревнуются, кто сильней навоняет, и соглашаются на ничью. Один упал, из его утробы вывалилось все содержимое. Там шныряет крыса. Мимо идет парень шестнадцати-семнадцати лет. Пинает баки то одним плечом, то другим. Дергает головой, как курица. В руке сигарета, в другой то ли приемник, то ли плеер. Из-под навеса возле входа в «Роузмид» его зовут друзья. Там их штаб. Мусорные баки позабыты. Теперь у них бангра [10] . Новая забава, как сказала Разия. Бангра и Шейкинг Стивенс [11] . Дни напролет играют, иногда и по ночам. Родителей не слушают. Хотя местами у них ничего получается. — Она сощурилась, и глаза ее превратились в две сияющие лучинки. — Особенно Шейкинг Стивенс.

«Роузмид» смотрит не мигая. Металлические рамы на окнах. Когда их только поставили, они сверкали и пронзительно скрипели. Много обещали. Распевали всем, какие они аккуратные, какие новые. А потом слились со стенами. За одну ночь. И стихли. И свет больше с ними не играл. Скучно-красный кирпич взял свое. Рамы стали такими же грязными и мрачными, как хозяева.

Можно объять душой рисовое поле, можно шептаться с манговым деревом, почувствовать ногами землю, представить, что это и есть то место, где все начинается и все заканчивается. А что можно сказать груде кирпичей? Кирпичи не сдвинутся с места.

Телевизионная антенна, как самоубийца, качается возле одного окна. Другое загромождает куча коробок. У Разии окна зашторены, чей-то затылок маячит возле подоконника за занавеской: Шефали или Тарик прячется от Тарика или от Шефали. Дама с татуировками подалась вперед, смотрит во двор и пьет. Ее волосы скользят по бокам, будто смазанные маслом. Она их покрасила, но голову так и не помыла. На ней мужской пиджак, из-под которого нелепо выглядывают груди, запятнанные чернилами. Бедра переваливаются за кресло. Взяла банку в другую руку. Сколько можно так сидеть? Чего она ждет? На что здесь смотреть?

— Через пару часов заберешь. Покорми его, и мы пойдем.

Назнин очнулась. Слова у миссис Ислам, как раскаленные сверкающие песчинки. Голоса она не повышает. Такой голос и не надо повышать. Голосом миссис Ислам отсекает от слова все лишнее и запускает точно в цель.

— Нет. Я покормлю его позже.

Миссис Ислам достала платок из рукава. Встряхнула им, вытерла лоб. И зимой и летом она в одном и том же: кофта поверх сари, черные носки, ковровые тапочки. Со сменой времен года ее наряд не меняется. Ни сезон перед ней не расшаркивается, ни она перед ним.

— Давай быстрее. Мне пора идти.

— Он останется здесь. Со мной.

Гостья внимательно посмотрела на Назнин. На лице ни следа удивления, только брови чуть сдвинулись. Назнин впервые заметила, какие темные у нее брови, ни сединки, в отличие от побелевших волос.

Назнин задрожала, но успокоилась, чувствуя тепло Ракиба на груди.

— Он останется здесь.

Нужно смягчить свои слова. Проявить уважение. Надо добавить, что принесет его попозже. Ракиб сегодня нездоров. Как-нибудь в другой раз. Когда он с вами, я спокойна. Но кроме слов «он останется здесь», она ничего не сказала.

Миссис Ислам стала собираться. Поставила сумку на колени, открыла. Назнин вдруг показалось, что сейчас она схватит Ракиба и затолкает в свою бездонную черную кожаную сумку. Но миссис Ислам закрыла сумку, потерла стеклянную бляшку и поднялась.

— Белые, — сказала она, — белые делают то, что хотят. И никого это не касается. Если ребенок кричит, когда его бьют, они просто закрывают и двери, и окна. Чтобы соседи не пожаловались на шум. Но до ребенка им дела нет, даже если его забивают до смерти. Белые делают что хотят. Личная жизнь. У каждого своя личная жизнь. Так живут все белые.

Она неровной походкой направилась к двери, Назнин следом, задаваясь множеством вопросов, но не смея их озвучить. Миссис Ислам погладила ребенка по лицу. Ракиб в ответ потянулся к ней и наклонился вперед, но Назнин его удержала.

Шану мучил вопрос о докторе Азаде. Враждебность или небрежение не позволяет доктору ответить на гостеприимство? Может, Шану неправильно посчитал визиты и надо его пригласить еще раз, чтобы дождаться ответного приглашения? Может, дело не в подсчете, а в чем-то другом, раз все приглашения по-прежнему безответны? Но все чаще в его речах звучало: что за сноб этот доктор Азад!

— Он ест мою еду, читает мои книги. Одному Богу известно, где еще он найдет интеллектуальное общение и собеседника, равного себе. Может, спросить у него прямо, когда мы к нему пойдем? А что, так и спрошу.

Шану почесал в затылке, отодвинул стул и заговорил, нарочито зевая:

— Ну, Азад, что ты там у себя в доме прячешь? Давай сходим к тебе, поищем?

Шутки его были плоскими, как стулья без набивки.

Назнин кормила Ракиба яблоком с ложечки. Он выхватил ложку, швырнул ее и рассмеялся, обрызгав ее слюной. До сих пор ее поражает, как так получилось, что она — творец такого создания. Ракиб ведь выткан из ее плоти. Шану тоже его творец, и мысль об этом оглушает.

— Он, наверное, и не задумывается, — размышлял Шану, — значит, нужен толчок. Может, он считает себя намного выше? Врач, мол, из другого сословия. Но кто такой врач, если вдуматься? Все зубрит из книжки: сломанные ноги, простуды и вирусы, экземы и астмы, ревматизмы и артриты, нарывы и бородавки. Заучивает наизусть. Какие симптомы и как лечить. Никакой интеллектуальной работы. Нет. Он похож на палец, надутый до размера банана. Да пусть охраняет свой дом, пусть хоть колючей проволокой его обнесет. Мне-то что?

Назнин положила ребенка на пол и принялась искать ложку. Под столом размножались папки, бумаги, клубки веревки, коробки скобок, рулоны этикеток и цепочки скрепок. В этой же куче лежали трусы рядом с окаменелым носком. Ложки нигде не видно. Ракиб приполз к ней под стол и потянул ее за волосы. В последний месяц испуганное выражение у него сменилось на вопросительное. Черты сформировались еще не полностью, но стали четче очерчены. И теперь во взгляде читается вопрос, который он вот-вот задаст. А за вопросом смешная шутка, которая очень развеселит маму.

— Привет, — сказала она, — я ищу твою ложку.

— Может быть, если я получу повышение, — продолжал Шану, — он станет более гостеприимным. Такой он, наверное, человек.

Назнин вылезла из-под стола. Взяла Ракиба на руки. Бросила взгляд на Шану, не ждет ли он ответа. Шану обдумывает слова, пережевывает их то так, то эдак, то лоб сморщит, то щеку надует. Смотрит куда-то в сторону. Назнин ему не нужна. Она пошла с Ракибом на кухню, взяла другую ложку. Теперь Шану о повышении говорит «если». Раньше говорил «когда». И больше не рассказывает про Уилки и прочих — Джерарда, Говарда, которые поступили позже. Теперь он говорит об отставке.

Сегодня воскресенье. Скоро они, как обычно, отправятся на прогулку по Брик-лейн. Шану будет толкать коляску, Назнин на шаг отстанет. Когда люди на улице останавливаются полюбоваться на Ракиба, поцеловать его или пощекотать, Шану вытягивается на пару сантиметров. Если люди не останавливаются, он сам останавливает их:

— Посмотрите, какой он подвижный. Обратите внимание, какого размера у него голова. Чем больше голова, тем больше мозгов. Думаете, шучу? А вы знаете, какой величины были головы у динозавров? А знаете, почему они все вымерли?

Люди неопределенно улыбаются и уходят. В магазине Шану купит овощей. Тыкву или еще что-нибудь: шпинат, баклажаны. В зависимости от времени года. Купит специи, рис, чечевицу, на сладкое коробку молочного рошмолай, липкую коричневую гулабжям, золотые колечки желаби [12] . Торговаться не будет. Не станет унижаться или вести себя как туземец. Шану отломит кусочек желаби, даст Ракибу и оближет пальцы, где на них капнет жидкий сахар.

Сегодня перед прогулкой Назнин должна его подстричь. Она постоянно от него что-нибудь отрезает. Омертвевшие кусочки кожи вокруг мозолей. Ногти на ногах. Ногти на правой руке, потому что левой он не может их постричь как следует. Заодно и ногти на левой руке, раз уж она взяла ножницы. Жесткие волоски на кончиках ушей. И волосы на голове, раз в шесть недель, когда Шану говорит: «Пора привести себя в порядок».

Она усадила Ракиба, дала ему кусок хлеба. Шану за столом, с книгой: подчеркивает отрывки. Она стрижет ему затылок. Шану никогда не получит свою степень. Назнин даже стала сомневаться, что у него есть даккская степень. Хотя, возможно, раньше он заканчивал начатое.

— Надоел мне Открытый университет, — сказал Шану, словно прочитав ее мысли, — вернусь к своей первой любви. — И показал книгу, которую держал в руках. — Сливки английской литературы. Знаешь, кто такой Вильям Шекспир? Даже девушки из Гурипура слыхали о Шекспире.

— Точно, — ответила Назнин.

Не получит он степень. И повышения не получит. Не выйдет в отставку. Не отремонтирует мебель. Не построит дом в Дакке. Не займется джутовым бизнесом. И даже о передвижной библиотеке забудет, хотя за подписями стучится в каждую дверь.

— Ты слыхала о короле Ричарде Втором? — Шану несколько раз кашлянул, настраиваясь. — Перевести не так-то просто. Минуточку. Вот, замечательный отрывок.

— Если бы я ходила с Разией в колледж, ты бы мне мог по-английски прочитать.

— И ты поняла бы Шекспира? Как все просто, оказывается! Разве Разию учат Шекспиру?

Назнин собрала состриженные волосы и завернула в туалетную бумагу.

— Хорошо, — сказал он, — что ж. Пошли.

Ракиб уронил хлеб и заплакал.

— Видишь, как он быстро выходит из себя, — сказал Шану.

«Он все видит, — подумала Назнин. — Он может все объяснить. А сделать не может ничего». Подняла хлеб. Ракиб снова начал жевать и успокоился. Шану замолчал. Ножницы вжик, вжик. Назнин слышала звук собственного дыхания. В животе урчит, потому что по воскресеньям рядом с Шану она не может поесть как следует. Опять с утра не помолилась, да и вчера не читала ни фаджр, ни зухр [14] . Но она постоянно занята Ракибом. Позавчера, когда Ракиб задремал, Назнин стала смотреть журнал. Журнал — это еще не страшно. Страшно, когда в голове все начинает жить собственной жизнью. Журнал, который забыл Шану, был английский. В нем она увидела пару фигуристов. На одной ноге стоит девушка. Торс и другая нога — в горизонтальном положении. Девушка раскинула руки в стороны и держится за мужчину одной рукой, но улыбается, глядя прямо на Назнин. Ее тело — в серебристо-голубом сиянии. Ее ноги длинные, как Падма [15] . Эта девушка — сказочное создание, индийская богиня. Назнин будто бы ушла в фотографию и взяла мужчину за руку. Стало страшно, когда она поняла, что едет по льду, на одной ноге, на огромной скорости. Мужчина улыбается и говорит: «Держись крепче». На его черном костюме мерцают маленькие зеленые блестки. Назнин сжала его руку. Ветер обдувает лицо, мышцы бедра напрягаются. Лед пахнет лаймом. От холодного воздуха внутри поднимается горячая волна. Аплодисменты. Назнин слышит их, хотя и не видит зрителей. Мужчина отпустил ее руку, но она не испугалась. Опустила ногу и скользит, скользит. Пока не проснулся Ракиб и не посмотрел на нее скептически.

— Да, — сказала она, — мать у тебя глупая женщина.

Назнин подошла к зеркалу и долго смотрела на свое серьезное лицо, широкие скулы, большой лоб и близко посаженные глаза с короткими ресничками. Размышляла над отражением.

В голове все никак не уляжется. Мысли разбегаются в разные стороны. Каждый раз, получив письмо от Хасины, Назнин несколько дней представляет себя в роли независимой женщины. Письма у сестры длинные и подробные. Назнин писала ответы, переписывала, пока не оставалось ни одной ошибки, пока ошибки не исчезали вместе с остальными признаками жизни. Но Хасина пренебрегает подобными ограничениями: письма ее полны ошибок и жизни. Из слов ее писем складывается тропинка, которая бежит за семь морей, туда, где живет Хасина, и вот уже Назнин работает вместе с сестрой. И Ракиб там вместе с ними. Иногда Назнин даже удивлялась, когда вечером приходил Шану. И давала себе клятвенные обещания: регулярные молитвы, регулярная работа по дому, никаких мечтаний. И Хасине уходили лаконичные и рациональные письма. Смотри, говорила Назнин маме (чей взгляд постоянно чувствовала), смотри, какая я хорошая.

Со стрижкой справилась. С одной стороны получилось не совсем ровно, но Шану не станет проверять.

— Подуй мне на шею.

Она подула и стряхнула волоски.

— Хватит здесь киснуть. — Шану шутливо погрозил пальцем.

Назнин задержала дыхание.

— Мы идем гулять. Иди, раскладывай коляску.

Назнин по-прежнему встречалась с Разией. Шефали понравилось играть с Ракибом. Она ему подставляет кукольные головы, а Ракиб бьет каждую по очереди. Тарик в последнее время стал молчаливее. Восьмилетняя копия отца.

— Пришлось ему голову побрить, — сказала Разия. — Вши. Нахватался в школе.

Тарик почесал щетину на голове.

— Дай денег, — сказал он и исподтишка пихнул Шефали.

— У меня нет денег. Не трогай сестру.

— Мне нужны пять фунтов.

— Что? Иди поиграй. Давай, бегом.

— Мне нужны пять фунтов.

Разия вздохнула и кивнула на Ракиба:

— В таком возрасте с ними гораздо проще.

— Мне нужен настольный футбол.

— У тебя уже есть футбол.

— Мне нужен нормальный футбол.

В последнее время Назнин другого от него не слышала. Он всегда такой настороженный, такой несговорчивый, что странно слышать детский голос из его уст.

— Мне нужны пять фунтов, — повторил он, уже поскуливая.

— «Мне нужны пять фунтов», — передразнила Разия. Она в точности передала его интонацию.

— «Мне нужны пять фунтов», — присоединилась Шефали.

Тарик снова ее толкнул, и она завизжала.

— Вон отсюда, оба! — заорала Разия. — Тарик, бери сестру и — марш играть в коридор. Услышу хоть один вопль, выпорю обоих.

Дети ушли, из-за двери послышалась их перебранка. Разия села на пол, взяла Ракиба. Он протянул ручку и ущипнул ее за нос. Уставился на ущипнутое место, и глаза у него сошлись на переносице.

— Я этих детей когда-нибудь прибью, — сказала Разия. — Они из меня всю душу вытянут.

Назнин подумала, что никогда так не скажет о своем Ракибе.

— То же самое я сделаю со своим мужем. Он целыми днями на заводе, приходит домой только поесть, спит по два-три часа и снова уходит. На всю ночь.

— Почему? — спросила Назнин. — Куда он уходит?

— Он водит грузовик. По всей округе доставляет мясо всем темнокожим мясникам в округе. Придет домой — от него воняет. Хорошо, хоть дома долго не сидит.

Разия вытащила из кармана брюк леденец. Ракиб поражен. Весь он сейчас — сплошной рот, истекающий слюной. Разия развернула конфету и положила обертку обратно в карман. На ней, по ее словам, спортивный костюм. Говорит, что больше никогда в жизни не наденет сари. Сил больше нет семенить, как птичка.

— Если мужчина работает, это хорошо. Я не возражаю. Пусть работает хоть сутки напролет.

Разия помахала леденцом у Ракиба перед носом. Ракиб преданно проследил за ним взглядом. Леденец сейчас его кумир и учитель. Ради леденца он пожертвует всем.

— Но у нас ни одного лишнего пенни. И меня это не устраивает. Он все отсылает. Чудовищный скряга. Самый чудовищный и вонючий жмот. Когда детям понадобятся зубные щетки, мне придется просить милостыню. Я все покупаю в секонд-хенде. Мне что, и за зубными щетками туда идти? Абсолютно все там детям не купишь.

Разия поднесла леденец к губам Ракиба. Он что-то нежно залепетал, глядя на конфету.

— Все деньги уходят домой. Я не знаю, кто ими распоряжается. Наверное, его брат. А его брат наверняка самый последний в мире вор. И денег этих мы точно больше не увидим.

Назнин посмотрела вокруг. В комнате полно вещей. Мебель, кровать Тарика, велосипеды, одежда, лестницы, пластмассовые коробки, игрушки, обувь, краски, стопки деревянных палочек, газовые горелки, электрические печки, коврики, чемоданы всякого барахла, запасы риса, пирамиды консервов. Вещей здесь больше, чем за всю жизнь понадобится обычному деревенскому жителю. Деревенский мальчишка был бы счастлив иметь футбол. Настольный футбол и велосипед — это настоящая роскошь. А настольный футбол, велосипед и кучи других игрушек — немыслимое богатство. И Назнин не могла припомнить, чтобы кто-то из деревенских детей жаловался, в том числе и она.

— Я ему так и сказала, — продолжала Разия, — раскошеливайся, сукин ты сын, давай деньги.

Это ругательство Назнин от Разии услышала впервые. А может быть, Разия перестала стесняться в ее присутствии. Деревенские старики, конечно, иногда ворчали. Плотнику нужна была новая пила. Обувщику — новые покупатели. (Столько детей вокруг босых!) Кондитер жаловался на цену орехов. Но будь у них ежедневно еда, и стол, и стул, они пели бы гимны Господу!

— Я сама пойду работать. Так ему и сказала.

Разия посмотрела на Назнин прямо, не исподлобья и не скептически.

— Куда ты пойдешь работать?

В Гурипуре кондитер работал кондитером, обувщик обувщиком, а плотник плотником. Никто не хотел быть учителем или библиотекарем. Никто не ждал повышения. Никто не говорил, как он несчастен.

— Я говорила с Джориной. У них на заводе есть места.

— А-а, — протянула Назнин. — Миссис Ислам рассказывает, что Джорине сейчас стыдно на улицу выйти. Муж загулял с другими женщинами. Она пошла работать, и все говорили: «Он не может прокормить жену». Хоть он и работал, ему все равно было стыдно. Поэтому он не находил себе места и стал гулять с другими женщинами. Джорина, получается, всю свою семью опозорила.

— Это тебе миссис Ислам рассказала? Пусть говорит что хочет, меня это не остановит.

— Так ведь весь район начнет сплетничать.

— А кормить меня район будет? Район купит сыну футбол? Пусть район рассуждает, как ему нравится. Вот что я скажу району. — И она прищелкнула пальцами.

— Что говорит твой муж?

Разия сощурилась. Ее взгляд по длинному прямому носу скользнул на малыша.

— Миссис Ислам любит поговорить. Она большая любительница поговорить.

— Женщина о тысяче платков. — Разия за все время разговора впервые улыбнулась.

— Ты о чем? При чем здесь ее платки? — со смехом спросила Назнин.

— А ты не слышала? Неужели ты еще не знаешь тайну ее платков?

Разия засмеялась своим высоким металлическим смехом:

— Деточка, ты будто только вчера сюда приехала. Ну, слушай. Одни говорят, что миссис Ислам стесняется своего носа. У нее там бородавка. Говорят, что она прикрывается платком, если кто-то, как ей кажется, в упор ее разглядывает. Только кто осмелится рассматривать бородавку старой ведьмы? Я уверена, что миссис Ислам даже в молодости была старой ведьмой. Другие говорят, что у нее был любовник, который подарил ей набор кружевных платочков, и теперь она таким образом хранит о нем память. Полная чушь! Третьи говорят, что один факир посоветовал ее матери собирать дыхание в тряпочку и вытряхивать на расстояние вытянутой руки, иначе оно принесет несчастье. Некоторые еще верят в эту чушь.

Разия отдала Ракиба Назнин. Малыш намертво присосался к леденцу. Разия встала и потянулась. Спортивный костюм провис на коленях.

— И что? — спросила Назнин. — В чем на самом деле причина?

— Система. С этого все и началось. Ее муж был большим человеком. Большое дело, очень много денег. Много домов, которые они сдавали. В Дакке две квартиры. Большой дом в деревне с бетонными колоннами. Но муж у нее служил лишь фасадом. Мозговым центром была она сама. Никогда не носила паранджу. Говорит, что стала современной; выходит из дому, несмотря на то что вдова. Все это чушь. Она и дома никогда не носила паранджу. Муж приглашал домой партнеров, они обсуждали сделки. Миссис Ислам всегда присутствовала. Она не вмешивалась, только подавала на стол и убирала. Но она знала, о чем они говорят, и руководила процессом. При помощи платочков. Подавала ими знаки. Пятнистый означал «нет». Белый — «да». С кружевом по краю — «контракт на один год». Однотонный муслиновый — «на два года». И так далее в том же стиле.

Назнин покачала Ракиба на коленке. Он вопросительно оглянулся на нее: ты не против?

— А сейчас она их по привычке достает?

— И да, и нет. Миссис Ислам продолжает заниматься делами. Теперь со своими сыновьями.

Разия покачала головой. Назнин ждала. Подруга отвернулась.

— А что тогда? — спросила Назнин.

— Я не уверена на сто процентов.

— Тогда скажи, о чем догадываешься.

— Не хочу сплетничать.

Вот это новость.

— Так, слышала кое-что, но не поверила. А поговорила с ней на прошлой неделе и теперь почти верю. Но не хочу пока говорить.

Тогда зачем завела об этом речь?

— Ладно, — сказала Назнин, — не хочешь — не говори.

На Майл-Энд-роуд они сели в автобус с кондуктором-африканцем.

— Смотри, какой подтянутый, — прошептал Шану, — такой большой. Такой сильный. Понимаешь…

Он помедлил. Назнин вжалась в сиденье. Малыш огляделся и промолчал.

— Их такими выращивали. Для рабства.

Он прошептал последнее слово, и пара впереди обернулась.

— Такими были и их предки, — уже громче сказал Шану.

Автобус тронулся, и, спасибо звуку мотора, весь салон ему больше не внимал.

— Выживали только сильные. Покупали только сильных, за них давали самую высокую цену. Коммерция и естественный отбор шагают рука об руку.

Назнин не понимала, о чем он.

— Как скажешь, муж.

Теперь она решила отвечать ему так. Под этими словами подразумевалось, что она не согласна, не понимает, или что он несет околесицу, или что он совсем умом тронулся. Он же слышал только «как скажешь».

Шану поудобнее устроился на сиденье. Локтем ткнул ее под ребро и даже не заметил.

— Ах, — протянул он, — вот это день.

— Что я скажу, когда он откроет дверь?

Назнин не нашлась что ответить. Шану все-таки удалось ее озадачить.

— Может быть, «салам алейкум»? — рискнула она предположить. И захихикала, а Ракиб надул губы.

Шану походил на человека, которого внезапно разбудили.

— А? Ах да! Да, салам и все такое. А что еще сказать? — Он покусал губу.

Назнин мысленно пожала плечами. Она проверила в сумке, все ли взяла на предстоящий вечер: салфетки, подгузники, погремушку, муслиновую тряпочку, банан, ложку, одеяльца, пижамку Ракиба. Переоденет его у доктора Азада, и по дороге домой Ракиб уснет на плече.

Она поставила малыша на коленку, чтобы он вместе с ней смотрел в окно. Там темно и уютно от ночных фонарей. Люди запахнулись в толстые пальто, изо ртов валит пар. Вспышки фар и мигание задних огней придают улице нечто карнавальное. Автобус чуть подбрасывает. Сияют витрины магазинов. Магазины кожи, одежды, сари, магазины, которые торгуют рыбой с картошкой, самосами, пиццей, всякой всячиной со всего света. Скобяные лавки, книжные магазины, зеленные лавки; магазины, торгующие алкоголем; магазины, где витрины ломятся от стульев, тапочек, аудиокассет; магазины, где будто бы ничего не продают, но там всегда полно людей в пенджабских одеждах, они поглаживают бороды и выпускают дым из трубок. Между сверкающими витринами черные заплаты: там витрины чем-то завалены, на некоторых таблички: «Распродажа». Женщина в большом оранжевом пальто, застегнутом до белеющих в темноте глаз, снует туда-сюда, пытаясь перебежать улицу. Одной рукой подняла край сари, другую прижала к груди. Машины сигналят ей со всех сторон, она бросилась бежать.

— Ничего в голову не приходит. Сразу ему скажу, что у меня с собой коробка калоджема [16] .

— Как скажешь, муж.

Назнин больше не вела дома военных действий. Ими она действовала на нервы только себе. Кроме того, квартира и так теперь завалена — не пройти, малыш требует очень много времени, так что она из последних сил пытается удержаться на плаву. И времени на проказы не остается.

— Да, так будет лучше. Скорей бы уже.

Шану неуверенно улыбнулся, словно решил поупражняться в улыбке. Сегодня он в своей зеленой куртке. Капюшон как у водолаза: если застегнуть, останется только дырочка для носа. Штаны вытерлись и сверкают на коленях, подошва одного ботинка (Назнин заметила это по дороге на остановку) отклеилась. Когда они только поженились, он был не то что красивым, но, по крайней мере, аккуратным. Перед выходом на работу прихорашивался. В нагрудном кармане носил две ручки и карандаш. Чистил ботинки. Чистил портфель. В те дни он говорил «когда». Когда он получит повышение.

— Скажу, что мы просто проходили мимо.

Ракиб развернулся и ударил отца по носу. Шану не сопротивлялся. Он терпеливо сносил удары по лицу и дерганье за волосы. На малыше сегодня голубая курточка с толстенной подкладкой, и руки его приподняты, словно под ними такой плотный воздух, что они могут парить в воздухе. Ракиб показал зубы, целых четыре камушка цвета слоновой кости: засмеялся. Назнин медленно переварила информацию. Просто проходили мимо. После всех расшаркиваний их так и не пригласили сделать ответный визит. Почему отец выдал ее за такого человека?

«Хотел от меня избавиться. Хотел, чтобы я уехала и не мешала ему. Ему было все равно, кто меня возьмет. Если бы я знала, какое замужество меня ожидает, какой у меня будет муж. Что? Что бы я сделала? Убежала, как Хасина? Вместе с любовником? Ха! В день свадьбы заливалась бы слезами? Так оно и было! Я плакала. Разве это помогло?»

Назнин стала баюкать Ракиба на коленях, хотя спать он совсем не хотел. Сзади послышался горячий острый запах: вошел новый пассажир с завернутой в картонку едой. Что-то случилось с освещением. Лампочка зажужжала и залила автобус грязным желтым светом. В таком свете даже лицо Ракиба стало каким-то болезненным. Автобус дважды четко и быстро просигналил, ему не терпелось продолжить путь. Он тронулся, сиденья мрачно затряслись, как будто в двух шагах пронесся торнадо.

Она не сдвинется с места и будет ждать. Даже если торнадо пойдет прямо на нее. Она сделала все, что требовалось. И Господь от нее пока ничего не ждет. Иногда хочется встать и броситься наутек. Чаще бежать не хочется, но и сидеть на месте тоже. Какое трудное задание: сидеть на месте. Жаловаться ведь не на что. Рядом с ней Шану, который не бьет ее, добр к ней. Есть Ракиб. И есть это бесформенное, безымянное нечто, которое взбирается на плечи, вьет гнездо в волосах, отравляет легкие, и она внутренне мечется, а внешне такая вялая. «Что тебе нужно от меня?» — «Что тебе нужно?» — шипит оно в ответ. Она просит оставить ее в покое, но оно не уходит. Назнин притворяется, что не слышит, и оно повышает голос. Назнин заключает с ним сделки. Больше не буду есть по ночам. Больше не буду мечтать о фигурном катании, коньках и блестках. Пропускать молитвы. Сплетничать. Буду уважительней к мужу. Только бы оно ушло. Оно молча слушало и ввинчивалось внутрь все глубже.

Наверное, думала она в последнее время, у каждого в груди такое вот «оно». Надо научиться не обращать на него внимание. Надо повернуться к нему спиной. Как мама делала.

— Я ничего не хочу от этой жизни, — говорила она, — ничего не прошу. Ничего не жду.

Хасина подпрыгивала от этих слов:

— Если ничего не просишь, значит, ничего и не получишь!

И каждым шагом на своем жизненном пути Хасина доказывала мамину правоту.

— С чего бы мне расстраиваться?

И Назнин понимала ее. Не понимала другого — почему мама так страдала.

— Будем страдать молча.

Назнин было десять, когда у них довольно долго гостила мамина сестра. Воздух был горячим и влажным, словно впитал в себя пот бесчисленного количества тел. Воздух распалялся, напряжение росло. Один пастух, Мустафа, не выдержал. Этот маленький человечек, с ручками-ножками как спички, скитающийся одиночка, украл в соседней деревне девочку, увел с собой в джунгли на три дня и три ночи.

— Нужно молчать, — повторила мама.

Ее сестра задумчиво сплюнула и изучила результат. Обе не выходили наружу, спасаясь от солнца. Назнин стояла в дверях, свет падал на пол ромбиком.

От чего они страдают? — хотела спросить Назнин. Ее отец не самый богатый человек в деревне, но все же второй по богатству.

— В этой жизни нам ничего другого не остается, — ответила тетушка.

Она вцепилась в маму, и обе они так долго и так горько плакали, что Назнин испугалась, не умер ли кто.

Назнин больше нравилась Мамтаз, сестра отца, она не плакала и за все время пребывания гостьи почти не заходила.

— Ведь мы всего лишь женщины. Разве мы можем что-нибудь сделать?

— Мужчины это прекрасно знают. И ведут себя соответственно.

— Мир таким сотворил Господь.

— Я сказала ему, что не вернусь.

— Если он и дальше будет продолжать, я не вернусь.

— Ты в прошлый раз тоже говорила, что больше не вернешься.

— Что уж тут поделаешь?

Разговор продолжался в том же духе. Затаив дыхание, Назнин подслушивала, надеясь, что если женщины забудут о ее присутствии, то в разговоре приоткроется источник их горестей. Назнин была уверена, что он в самой природе женщины. Когда она превратится в женщину, ей все станет ясно. Назнин с нетерпением ждала этого дня. Мечтала обременить себя этой ношей, сбросить широкие детские штанишки и длинную рубашку и надеть на себя страдание, сложное, многослойное, темное, как мамино сари, укутавшее мамину беспокойную плоть.

Хасина тащилась вслед за сестрой, они пришли в магазин за хной и соусом из тамаринда. Они совали пальцы в тамаринд и слизывали его, как кисло-сладкую конфету. Рисовали на ладошках хной кружки и звезды, стирали их, оставляя в пыли отпечатки рук. Хасина заплетала косы Назнин, а Назнин закручивала на затылке Хасины две толстые косы. Хасина превращалась в красавицу. Лицо у нее как у героини мифа — правильное, без изъяна. С окружающим миром ее облик совсем не вязался. Лотос на куче отбросов. Такая красота не создана для страдания.

В полдень вся деревня, отупев от солнца, растянулась на чоки, матрасах и земле, чтобы забыться сном, но Назнин спать не хотелось. Она гуляла вокруг озера, наступила на серебряную спину змеи, и та скользнула в воду, оставив только мерцающую рябь. Назнин забралась на дерево амра [17] , примостилась на рогатине ветки и стала смотреть на плоские поля под собой. Вблизи — плотные и высокие заросли насыщенного зеленого цвета, дальше — гладкие, как зеркала, просторы желтых цветочков джута. Солнце отполировало их так, что они засияли. Неужели, выйдя замуж, она уедет туда, в далекие поля? Нет, далеко ехать не хочется. Назнин спустилась с дерева и пошла по дороге, ведущей в школу, которая собирала учеников из трех соседних деревень. От ее сандалий поднимались клубы пыли и тучи москитов. Рубашка прилипла к спине, лицо мокрое, словно сверху льется невидимый душ. Двигались только москиты. Птицы спали. Даже огромная стрекоза врезалась в дорогу и, оцепенев, лежала на жаре, сияя крыльями.

Назнин оглянулась. И тут же отвернулась.

К дереву привязан человек. Запястья намертво прикручены к ветке, а ступни болтаются в нескольких сантиметрах от земли. Голова свесилась, как будто ему подрубили шею.

— Иди сюда, — прохрипел он.

Назнин громко сглотнула. По стенке горла потекла слюна. На человеке истерзанная набедренная повязка. По сравнению с тазом ноги кажутся в два раза тоньше. Ребра похожи на куриный скелет. Это Мустафа, пастух, и он еще не умер.

Назнин подошла ближе. Тишина. Еще ближе. Ни звука. Еще ближе, слышен уже его запах, теперь он снова заговорил. Поднял голову. Глаза кажутся огромными, в уголках рта запеклось что-то белое.

— Развяжи меня. Хорошая девочка.

Как будто уже насладился игрой, и с шутками пора завязывать. Назнин положила руку на ствол. Она увидела, что не сможет забраться на дерево и дотянуться до запястий. Не знала, станет ли вообще туда карабкаться. Мустафа наказан.

— А ты подкати сюда камень. Или бревно, с бревном полегче. Мне под ноги.

Его голос дрожал и прерывался, теперь он звучал сердито. Мустафа снова уронил голову, из груди вырвался хрип. Назнин обошла дерево и села на пенек. Отсюда он похож на марионетку с порванными нитями. Умрет ли он в ее присутствии и, если умрет, поймет ли она это? Назнин не хотела его смерти, но не хотела и вмешиваться. Люди могут разозлиться, если она освободит наказанного человека, но не это ее останавливало. Вопросы жизни и смерти были выше ее компетенции.

Скоро спина затекла от сидения, она захотела пить и придумала, чем помочь Мустафе. Пойдет и принесет ему воды. Мустафа, кажется, заснул. Назнин потрясла его за щиколотку, и он замычал.

— Я пойду за водой, могу вам еще кокосового льда принести.

Назнин побежала и решила по дороге, что, если Мустафа еще будет живой к ее возвращению, она придумает, как взобраться на дерево и освободить его. «Если он еще не умрет, — рассуждала она, — значит, в любом случае выживет, и я ничем не наврежу». Она поведает этот секрет Хасине, если найдет ее, но маме ничего не скажет. Если столкнется с папой, то не станет на него смотреть, вдруг на ее лице он что-нибудь прочитает. Наверное, папа и придумал это наказание. Не хочется, чтобы ее тоже наказали. По дороге Назнин встретила трех мужчин, они прошли мимо, держа в руках по дубинке. Один из мужчин был братом того, чью дочь украл Мустафа. Они смеялись, шутили и весело размахивали дубинками, словно отправились поиграть в крикет. Назнин обернулась и увидела, что они подошли к дереву Мустафы и похожи теперь на три маленькие фигуры, медленно танцующие вокруг центральной.

Перед домом палисадник с разноцветной дорожкой, вымощенной плиткой разных форм и размеров, как будто сюда с большой высоты упала большая ваза и осколки с тех пор так и не убрали. Под окном в темноту всматривается гипсовый гусь в красной шапочке в горошек. Возле двери метровый полисмен на смешных согнутых ножках, с наигранной улыбкой. В темноте согнулись другие изваяния огромных животных и застывших людей. Дом сам по себе обыкновенный. В окнах свет, шторы опущены.

— Богатый дом, — сказал Шану шепотом. — Этот район очень респектабельный. Здесь силхетцы не расхаживают. Если и попадется человек с коричневой кожей, он наверняка будет не из Силхета.

Назнин держала Ракиба на руках. Интересно, позвонит ли Шану в дверь или они развернутся и пойдут на автобусную остановку?

— Мы ненадолго, — сказал Шану. — Парой слов перекинемся и домой пойдем.

Он нажал на кнопку звонка и вздрогнул от раздавшейся мелодии.

— Конечно, если пригласят отужинать, я не откажусь.

Дверь распахнулась. К дверному косяку прислонилась женщина в короткой лиловой рубашке. Бедра испытывают материал на прочность, из-под рубашки видны коленки с ямочками. Она сложила руки. Между лиловыми наманикюренными ногтями дымится сигарета. Толстый нос, воинственный взгляд. Короткая стрижка, как у мужчины, прядки выкрашены в какой-то ржавый цвет.

— Чего вам? — спросила она по-английски.

— Мне кажется, мы ошиблись домом, — пробормотал Шану Назнин.

— Кого вы ищете? — спросила женщина, на этот раз на бенгали.

— Простите. Мы ищем дом доктора Азада. Не подскажете, где его дом?

— Подскажу, — сказала женщина, — я в нем стою.

Миссис Азад затушила сигарету в блюде из слоновой кости. Поправила пальцем трусы на массивной попе.

— Минутку. — Она высунулась в холл и заверещала: — Азад, к тебе гости.

Назнин и Шану переглянулись. Шану улыбнулся, подняв брови. Назнин разгладила ухмылку на щечках Ракиба.

Миссис Азад забралась в кресло с ногами, рубашка ее задралась и обнажила широкие коричневые бедра. Шану заерзал. Назнин смотрела на занавески: километры бархата, мили золотой тесьмы, при желании можно завернуть многоквартирный дом. Шану откашлялся. Миссис Азад вздохнула и сунула пальцы под мышки; грудь ее выпятилась. Ребенок завозился, и Назнин опустила его на толстый кремовый ковер, куда он немедленно отрыгнул часть ужина. Назнин наступила на это место.

Назнин вдруг поняла, что Шану пристально смотрит поверх ее плеча, и обернулась. В дверях стоял доктор Азад. Мужчины застыли. Одежда на докторе сидит идеально, как на манекене в ателье. Руки четко по бокам. Из-под темных рукавов костюма выглядывают белые манжеты. Воротник и галстук оттеняют аккуратный подбородок; расчесанные, черные как смоль волосы сияют. Выражение лица такое, будто он повстречался с привидением. Назнин посмотрела на Шану. Привидение из него никудышное: ботинки порваны, зеленая куртка велика на пару размеров.

— О господи боже мой! — воскликнула миссис Азад. — Принеси выпить своим друзьям. Я сегодня целый день на ногах. — Она подняла грудь повыше. — Я буду пиво.

— Мы тут мимо проходили, — торопливо объяснил Шану, вспомнив наконец свою реплику.

Доктор Азад потер руки:

— Я рад вас у себя видеть. Я, эээ, дело в том, что мы уже поели, иначе бы…

— Оставайтесь на обед, — перебила его жена, вызывающе посмотрев на Назнин. — Мы еще не ели.

Доктор перекатывался с пятки на носок:

— Да, по существу, мы еще не ели. Так, перекусили бутербродами.

Они ели, держа подносы на коленях. Непонятное мясо с теплой подливкой и вареной картошкой. Такой же вкус у картонной коробки, опущенной в воду. Миссис Азад включила телевизор на полную громкость. Она сердито смотрела на Шану и своего мужа, которые говорили друг с другом, а когда ей хотелось тишины, поднимала руку. Выпила второй бокал пива и удовлетворенно рыгнула. А когда вначале муж принес ей апельсинового соку, она так подпрыгнула в кресле, словно сейчас ударит. Доктор Азад, строго следуя своему правилу, выпил два стакана воды. Ножом и вилкой он орудовал как хирургическими инструментами. Назнин ковырялась вилкой в топком содержимом своей тарелки и напрягала желудок, чтобы не урчал.

— Я, — сказал Шану миссис Азад, — с вами выпью пива.

Голос у него был, точно он ей свою почку предлагает. Она пожала плечами и уставилась на экран.

«Мой муж не молится, — подумала Назнин, — и пьет алкоголь. Сегодня. А завтра начнет есть свиней».

— Разумеется, все жители Саудовской Аравии пьют, — сказал Шану, — даже королевская семья. Все ханжи. Лично я не считаю преступлением пропустить иногда стаканчик-другой.

— С точки зрения медицины я этого не одобряю. С точки зрения религии определенного мнения у меня нет.

— Понимаете, — сказал Шану голосом человека, который долго собирался с духом, прежде чем начать, — здесь алкоголь — часть культуры. Общество выкроено из ткани, в которую вплетена культура алкоголя. Дома, если пьешь, рискуешь стать изгоем. В Лондоне — то же самое, если не пьешь. Так он и становится опасен, люди здесь начинают пить с младых ногтей и кончают алкоголизмом. Но ни мне, ни вашей жене стаканчик пива не повредит.

Он глянул на хозяйку дома, но та целиком ушла в сцену жесткого безумного поцелуя на экране. Шану до сих пор не снял куртку. Он сидел на стуле, широко раздвинув колени и скрестив щиколотки, и был похож на садовника, который зашел получить жалованье.

Не в первый раз Назнин задала себе вопрос: почему доктор Азад принимал приглашения Шану? Они ведь настолько разные. Может быть, доктор приходил просто поесть?

— Мы вернемся в Дакку, когда Руку достигнет опасного возраста. Я уже сделал набросок дома, который хочу построить, я вам говорил? Все очень просто, в классическом стиле. Я вообще хочу выучиться на архитектора.

— Да, — ответил доктор, — почему бы и нет?

— Вот именно. Зачем еще кому-то платить?

— Станете архитектором. Дизайнером. Ученым по ракетам.

Шану был озадачен.

— Насчет дизайна стоит подумать, но вот в науке, вынужден признаться, я не силен. — Он скромно развел руками. — Так или иначе, со средствами у меня пока не очень хорошо.

— Да, но когда вы получите повышение…

Доктор неподвижно сидел в кресле с жесткой спинкой, сжимая подлокотники с такой силой, словно хотел выжать из них кровь. С начала разговора про алкоголь он ни разу не глянул на жену.

— Я слишком долго прослужил в районном совете. Но эта долгая служба не дала мне ничего. В родной деревне йогу не подают. Но у меня есть кое-какие идеи. Я тут пораскинул мозгами. Продажа мебели, антиквариат, какой-никакой импорт-экспорт. Однако дело идет туго. Вся загвоздка в капитале. Без денег много ли сделаешь?

Доктор улыбнулся своей особенной улыбкой: брови вверх, уголки рта вниз.

— Может, надо заработать?

— Мне много не нужно. Чтобы только на дом в Дакке хватило и на образование Руку. Не хочу, чтобы он сгнил здесь, со всеми этими скинхедами и алкашами. Не хочу, чтобы он вырос в обществе расистов. Не хочу, чтобы грубил матери. Хочу, чтобы он уважал отца.

Шану оживился и заговорил громче. Миссис Азад недовольно цыкнула и взмахнула лиловыми ногтями. Шану перешел на громкий шепот:

— Остается только увезти его домой.

В комнату вошла девушка — руки в боки. От матери ей достались крепкие ноги, а юбка у нее была еще короче. Заговорила по-английски. Назнин уловила слова «паб» и «деньги». Мать ухмыльнулась и кивнула на доктора Азада. Доктор задрожал. Сказал что-то отрывисто. Съежился, так что плечи оказались на уровне ушей. Шану заерзал, откашлялся. Во рту у девушки жвачка. Она покрутила сережкой в ноздре, словно хотела ее вырвать. Волосы у нее обесцвечены в такую же ржавчину, как у матери. Девушка повторила просьбу. Шану начал что-то напевать. Шея у Назнин загорелась. Доктор хотел что-то сказать, но жена всплеснула руками. Она с трудом выбралась из кресла и принесла свою сумку.

Девушка взяла деньги. Посмотрела на Назнин и на ребенка. Посмотрела на Шану. Доктор вцепился в кресло. Крепко сжал колени и ступни. На его волосах ровно, как на шлеме, сверкает круг света. Ни за что не отпустит кресло. Девушка засунула деньги в карман блузки.

— Салам алейкум, — сказала она и отправилась в паб.

Миссис Азад выключила телевизор. Пора домой, подумала Назнин. Она попыталась выразительно посмотреть на Шану, но тот лишь неопределенно ей улыбнулся.

— Это трагедия наших судеб. Жить иммигрантом — значит страдать.

Хозяйка дома наклонила голову. Потерла нос, похожий на луковицу.

— О столкновении культур.

— И о конфликте поколений, — добавил Шану.

— А в чем трагедия?

— Дело не только в иммиграции. Шекспир писал об этом.

Он прокашлялся и приготовился цитировать.

— Снимите куртку. Действует на нервы. Вы вообще кто? Профессор?

Шану развел руками:

— У меня степень по английской литературе в университете Дакки. Я также учился в британском университете — философия, социология, история, экономика. Я не претендую на звание джентльмена. Но, скажу вам откровенно, мадам, я постоянно учусь.

— Тогда кто вы? Студент?

По-видимому, Шану не произвел на нее впечатления. Ее маленькие, глубоко посаженные глаза походили на угольки — такие же твердые и грязные.

— В каком-то смысле мы с вашим мужем оба студенты. Мы и познакомились благодаря любви к книгам, любви к чтению.

Миссис Азад зевнула.

— О да, мой муж утонченный человек. Он прячет нос в книгу, потому что запах настоящей жизни его отпугивает. Но он прошел длинный путь. Не правда ли, сладкий?

«Доктор Азад приходит к нам, чтобы сбежать от нее», — подумала Назнин.

— Правда, — ответил доктор. Шея его давно уже скрылась под воротничком.

— Когда мы только приехали — расскажи им, расскажи им сам, — мы жили в однокомнатной хибаре. Питались рисом и далом, рисом и далом. На завтрак рис и дал. На второй завтрак пьем воду, чтобы животы наполнить. Так он получил диплом по медицине. А сейчас — смотрите! Конечно, доктор — звучит впечатляюще. Но иногда он забывает, что, если бы не моя семья, не видать ему этой профессии рядом со своей фамилией.

— Это история успеха, — сказал Шану, разминая плечи, — но за каждой историей об успехе иммигранта кроется глубокая трагедия.

— Не соблаговолите ли объяснить какая?

— Я говорю о столкновении западных ценностей и наших. Я говорю об отчаянном стремлении влиться в общество и о потребности сохранить свою национальную принадлежность и культурное наследие. Я говорю о детях, которые не знают, какова их собственная национальная принадлежность. Я говорю о чувстве отчужденности в обществе, где господствует расизм. Я говорю о чудовищной борьбе за то, чтобы не сойти с ума и обеспечить в то же время свою семью всем самым лучшим. Я говорю…

Шану посмотрел на доктора Азада, но его друг изучал свои руки.

— Зачем вы так все усложняете? — спросила жена доктора. — Национальная принадлежность — то, отчужденность — се. Гораздо проще с фактами. Факт: мы живем в западном обществе. Факт: наши дети будут вести себя как западные люди. Факт: это не обязательно плохо. Моя дочь когда хочет — приходит, когда хочет — уходит. Хотела бы я быть такой свободной в молодости? Да!

Миссис Азад с трудом выбралась из кресла. Назнин решила, что та сейчас тоже пойдет в паб. Но хозяйка всего лишь подошла к камину и очень низко наклонилась, чтобы зажечь его. Назнин опустила глаза. Миссис Азад продолжала:

— Знаете, в Бангладеш я надеваю сари, покрываю голову и прочее и прочее. А здесь я хожу на работу. Работаю с белыми девушками, и я одна из них. Захочу домой покушать карри — это мое личное дело. Некоторые женщины проводят здесь по десять-двадцать лет, сидя на кухне: мелют специи целыми днями и по-английски знают только два слова. — Она посмотрела на Назнин, которая уставилась на Ракиба. — Они выходят на улицу, завернутые с головы до ног, гуляют в строго отведенном месте, как в тюрьме, и сгорают со стыда, если к ним обращаются на улице. Общество расистов. Неправильное общество. Ради них все вокруг должно меняться. Они сами не меняют ничего. Вот это, — сказала она, проткнув пальцем воздух, — трагедия.

Тишина. Лампочка горит слишком ярко, беспощадный свет ничего не скрывает. Убегают мгновения, и ничто не смягчает их движения.

— У каждого своя трагедия, — сказал наконец Шану.

Его губы и лоб лихорадочно над чем-то трудились. Ракиб счел такое заключение неудовлетворительным. Он посмотрел на отца, как кобра на жертву, и заорал.

— Идемте со мной, — обратилась миссис Азад к Назнин, — сейчас вашему малышу что-нибудь найдем.

В спальной она покопалась в комоде и вытащила пожеванного медвежонка. Попыталась заинтересовать игрушкой Ракиба, но тот потер глаза и провалился в сон. Назнин сменила ему подгузник и одела в пижамку. Он не проснулся. Миссис Азад курила. Одной рукой гладила Ракиба по голове, другой — держала сигарету. Назнин почувствовала нечто похожее на симпатию к этой уличной драчунье с большим носом. Понятно теперь, почему к ним ходит доктор. Не за тем, чтобы поесть, не за тем, чтобы спрятаться от этой лиловорукой женщины (хотя почему бы и нет?), и не потому, что любит читать, и не за тем, чтобы взять еще книг, обсудить передвижные библиотеки, литературу, политику или искусство. Интерес у него чисто научный, и приходит он посмотреть на редчайшее явление: на несчастье больше его собственного.

Назнин проснулась и вспомнила свой сон. Хасина на ткацкой фабрике: гладит воротники, смеется с другими девушками. Хасина: смеется с другими девушками и гладит собственную руку. Хасина: смеется в одиночестве и гладит свое лицо.

Малыш весь горел. Лобик раскаленный. Даже в темноте Назнин видела малиновые пятна на щечках. Пару секунд она лежала, взяв в руку его кулачок. Лунный свет искромсал занавески и исполосовал стены. Шану дышал ртом, над всей семьей стелилось его зловонное дыхание. Шкаф присел рядом с кроватью, как огромный и безобразный грех. Еще два разобранных кресла упали ему в брюхо. Будильник мигает красным своим глазом. Назнин села на кровати и прижала Ракиба к груди. Поцеловала его бесконечно нежную шейку. Мягкое тельце, будто без косточек, прилепилось к ней. Все. Теперь это — самое главное.

Она тут же потеряла ощущение времени. Подняла малыша, чтобы разбудить, потом снова убаюкать и успокоиться.

Но головка Ракиба упала на грудь. Назнин с трудом поднялась с кровати и вынесла его в коридор. Включила свет:

Пощекотала ему щеки, подбородок, под мышками.

— Ракиб, — ровным голосом произнесла Назнин, — немедленно просыпайся.

Вышел Шану, почесывая между ног. Волосы на затылке вздыбились, живот победоносно выпирал из пижамы.

Малыш открыл глаза и посмотрел вокруг так, словно вот-вот распорядится относительно сложившейся ситуации. И тут же закрыл, словно добровольно отправился в заложники. На губах мелькнула улыбка.

— Что такое? — спросил Шану.

— Он заболел. Я не могу его разбудить.

— Дай-ка я попробую. Эй, Руку, пора вставать. Открой глазки. Руку! Руку! Что с ним случилось? Ракиб! Что такое? Почему он не просыпается? Почему он не просыпается?

В больнице Назнин охватила паника. Двери вестибюля хлопают, пенятся белые халаты, гремят блестящие тележки, дребезжит автомат с кофе. Она несется с сыном на руках по бесконечным коридорам, белые стены убегают от нее. А потом Ракиба забрали.

Ракиб в кроватке со стеклянными перегородками, как цветок, зажатый в кулаке, смятый, но не убитый до конца. Ручки вывернулись, кожа вокруг рта сморщилась, пониже ребер провалилась.

Назнин прижала пальцы к боксу. Ракиб в самом центре. Мир перестроился относительно нового ядра. Так и должно. Жизнь без него невозможна. Он внутри, весь мир заглядывает внутрь. И медсестры, и врачи собрались, вздыхают, толпятся. И вся больница с ее удушливыми запахами, мертвенной тишиной, тревожным лязгом. И хрустальные башни, и надгробия из красного кирпича. И голоногая девица, которая дрожит на автобусной остановке. И сгорбленные мужчины, и жестикулирующие женщины. И откормленные собаки, и надутые голуби. И машины, которые с визгом несутся рядом со «скорой», подгоняют ее и убегают.

И весь город — зарево на темной земле под небом, которое наклонилось и дотронулось до встревоженных океанов. И он рядом, но уже не с ней, и шум наполняет голову и легкие, такой сильный, что если она откроет рот, то ни стены, ни окна не выдержат его.

Три дня Шану питался бутербродами с сыром из столовой. На четвертый день пошел домой и приготовил рис, картошку и цветную капусту карри. Принес еду в плоских круглых коробках в больницу, и они поели в специальной комнате для ночующих здесь семей. Теплые пьянящие запахи специй заволокли все вокруг, зашевелились носы, поднялись головы. Пожилые сухонькие супруги, которые, держась за руки, шептались дни напролет, словно договаривались о невероятно сложном самоубийстве, вдруг прервали свои обсуждения и обернулись. Мальчик-подросток, который пришел посидеть с матерью и давал ей поминутно бумажные полотенца, вдруг выпрямился и посмотрел в их сторону. Мужчина с бакенбардами и плоскими пустыми глазами сумчатой крысы, который пришел сюда и спал на стуле, медленно облизал губы.

Назнин все ела и ела. Она выскребла баночки дочиста и поставила их на пол.

— Надо было больше принести, — сказал Шану и взял ее за запястье.

— Да, в следующий раз принеси больше.

— Может, ты хочешь домой на пару часов?

— Нет. Я пока домой не пойду.

— Я тебе принес кое-какие вещи. Носки, мыло, что нашел.

— Нужно его одеяльце.

Назнин хотелось встать. Но она решила подождать, когда Шану отпустит запястье, чтобы не отталкивать его. Не хочется его отталкивать.

— Из дома пришло письмо, — сказал Шану.

Подбородок посерел от щетины, волосы без кокосового масла лежат, как клочья линяющего меха. Он говорил немного мягким, как глина, голосом.

— Нет-нет. От моих родственников. Умоляющее письмо.

— Я об этом человеке уже лет двадцать ничего не слышал. Когда я уехал, он был молодым полицейским с огромными усами, и его боялась вся округа.

Врач открыл дверь и обратился к матери подростка. Она высморкалась в полотенце и отдала его мальчику. Выходя с врачом из комнаты, обернулась и посмотрела на всех так, словно ее предали. Мальчик засопел. Так низко сел на стул, что еще чуть-чуть — и упал бы. Шану еще крепче сжал запястье Назнин.

— Слышал о нем время от времени. Он построил большой дом на взятки, вырос по службе. Четыре или пять слуг, жена устраивала лучшие вечеринки. И это не все. Он пригнал американскую машину. «Крайслер» или «Шевроле», не помню точно. Все в городе шептались.

Назнин улыбнулась. В последнее время Шану говорит только с ней. За ее плечом больше никого. Зрители наконец-то разошлись по домам. Назнин дотронулась до его пухлой щеки. Здесь это можно: среди людей, чьего гражданства не знаешь, правил нет, в каждом отдельном случае свои.

— Взяток, видно, больше не дают. Он состарился, авторитет его не так высок. Может, и вовсе выгнали. Точно не знаю, что случилось. Только остался он с од-ним-единственным слугой, и пришла нужда в его дом. — Шану отпустил запястье. Потер колени. — И просит меня, заклиная Богом, не оставить его семью. Только ради них ко мне и обратился, не ради себя.

— Ничего ему не пиши, — сказала Назнин.

Шану постоянно перечитывал эти письма. На свои занятия не тратил столько времени, сколько на ответы, и почти все они оставались в ящике стола.

— Так ведь у него только один слуга остался.

В животе у Назнин надулся пузырь смеха. Выпустила его, прикрыв рот рукой:

— Не оставляй его семью.

Шану нахмурил шерстяные брови и посмотрел на нее. Назнин не могла сдержаться. Шану улыбнулся. Назнин почувствовала взгляды окружающих, все обернулись на странную темнокожую пару, которая все смеялась и смеялась. Кончиком сари она вытерла глаза.

На лице Ракиба маска. Это кислород, объяснил Шану, Ракибу нужно нечто более чистое, чем просто воздух. В его ручки впились большие иглы — как дротики, трубки торчат в разные стороны, толстые, как скрученная веревка. Ракиб раскинул в стороны крошечные ляжки. Сыпь красными зернышками, которая чуть его не убила, уже не такая багровая. Изменились цвет и форма пятен, под сливочной кожей они похожи на раздавленные ягоды. Потянулся ручками. Лицо сморщилось решительным мячиком. Назнин вспомнила игру, в которую играла с Хасиной: они опирались на ветер с озера, он раскидывал свои рваные объятия, трепал их широкие штанишки и держал их под руки.

Ракиб еще не проснулся. Иногда открывал глаза, но они смотрели невидящим взглядом. Назнин положила его одеяльце в кроватку. Устроилась на жесткой ручке пластикового кресла. Шану по другую сторону, сложив руки на груди. Каждый раз, когда проходит медсестра, он раскладывает руки и смотрит на нее.

Папа не так уж и промахнулся с выбором. Шану неплохой человек. В мире много плохих мужчин, а он неплохой. Она смогла бы полюбить его. Возможно, уже любит. Так ей кажется. А если еще не любит, то скоро полюбит, потому что поняла, что это за человек, почему он такой. За пониманием придет любовь.

В длинных галогеновых ночах и медленно растворяющихся днях кое-что прояснилось. Грохот, который, как гигантская пчела, не давал покоя, смолк. И наступившая осмысленная тишина наполнилась содержанием. Назнин сидела и смотрела на сына, на мужа, который ходит взад-вперед, приносит что-то и уносит обратно, натыкается на тележки и медсестер, расспрашивает врачей, здоровается с нянечками, изучает графики и списки, вытаскивает стулья, ставит их обратно, идет за кофе, чаем, уносит невыпитые стаканы и проливает их по дороге до раковины.

Раздражение на мужа, которое росло на протяжении трех лет совместной жизни, начало спадать. Впервые в жизни Назнин поняла, что Шану не так уж сильно от нее отличается. Где-то в глубине души он такой же, как она.

Пока Назнин молилась, пыталась избавиться от мыслей и принимать каждое новое событие смиренно или равнодушно, Шану работал собственным методом. Он тоже искал самое главное. И думал, что главное можно выхватить из окружающего мира и прижать к груди, как щит. Степени, повышение, дом в Дакке, библиотека, ремонт мебели, планы на экспорт-импорт, бесконечное чтение. Это инструменты его собственного изобретения. Ими он пытается выстругать себе место, где его ждет мир и покой.

Назнин уходит внутрь себя, он — во внешний мир; она пытается принять, он готовится к сражению; она хочет усыпить мозг и обесточить чувства, он спорит вслух; ей не хочется смотреть ни в будущее, ни в прошлое, он живет и тем и другим одновременно. Они выбрали разные пути, но идут, по сути, вместе.

— С ним все будет хорошо, — сказал Шану.

— Скоро мы его заберем домой.

— Как только все наладится.

— Я думал, что все.

— Я знаю, — ответила она и поняла, что никогда бы этого не допустила.

Назнин часами сидела у его кроватки, но не просто так. Руки на складках сари, твердые коричневые костяшки на мягкой розовой ткани. Назнин неподвижна, как мангуста, зачарованная змеей. Спокойна, как послегрозовое небо. Но воодушевлена, как никогда. Захотела, чтобы сын жил, и он живет. В тишине Назнин многое поняла, и перво-наперво, что она необыкновенно, необъяснимо счастлива.

Назма и Сорупа облокотились на перегородки кроватки.

— Благодарение Богу, что все мои дети сильные и здоровые, — сказала Назма, — и четвертый тоже, чувствую его ножки. Такие сильные! — Она погладила свой круглый живот.

У Назмы будет еще один, хотя по ней, как всегда, не скажешь. Беременности приходят и уходят, а круглый живот остается.

— Господь творит моих детей в самом прекрасном расположении духа, — сказала Сорупа.

Назма коснулась лба Ракиба. Посмотрела на Сорупу:

— Что с вами? Вы что, злорадствовать пришли и хвастаться над кроватью больного ребенка?

Сорупа закусила губу и отвернулась.

По дороге на работу зашла Джорина, ненадолго.

— Я могу с ним посидеть ночь, — сказала она, — чтобы ты отдохнула. Я в последнее время не очень хорошо сплю. Мне несложно.

В комнате для близких Разия прижала Назнин к своей костлявой груди.

— Представляю, как ты сейчас страдаешь. У моей сестры третий ребенок, земля ему пухом, умер после затяжной болезни. Ужасней болезни ничего нет. Если ребенок умер, он умер, но, когда ребенок болеет, страдаешь вместе с ним.

— Сочувствую твоей сестре. Но у меня все хорошо.

Разия покосилась на пару, они сидели друг против друга и держалась за руки.

— Эта женщина самая храбрая на свете. В молодости она усмиряла крокодилов. — Разия посмотрела на Назнин. — Сказать им это по-английски?

— Я рада, что ты пришла.

— Я тут Ракибу кое-что принесла. Когда подрастет, будет играть.

Разия достала куклу из пакета:

— Сможет самостоятельно оторвать ей голову.

— Не дам. Пусть с головой походит, пока Ракиб не научится собственной соображать. Передавай привет мужу.

Разия сняла с головы шарф. Потерла массивную челюсть. Она в штанах, сидит по-мужски, покачивает большим черным ботинком.

— Не могу. Мы не разговариваем. Мы спорим. У нас, по существу, молчаливый спор.

— Как вы тогда узнаете, кто победил?

— Он работает круглые сутки. Он запирает меня дома.

— Но ты же смогла выйти. Ты пришла сюда, в больницу.

— Если я найду работу, он убьет меня. Чтобы я долго не мучилась, перережет вот здесь. Он такой. Часами, днями не скажет ни слова, а когда разговаривает, у нас по-другому не получается.

Она обхватила ногу и перестала ею качать.

— Ты вышла из дому. Ты ходишь в колледж.

— Дети в школе. Что мне делать целыми днями? Сплетни и снова сплетни. Дети просят что-нибудь купить. Все, что видят, тут же требуют. А у меня нет денег. Джорина может устроить меня швеей, но тогда на фабрику придет муж и зарежет меня, как ягненка.

Назнин посмотрела на открывшуюся дверь. Только бы это был Шану с обедом из дома. Вошла медсестра и легонько дотронулась до пожилой пары. Те виновато посмотрели на нее. Замкнувшись на своем горе, они забыли, что здесь делают.

Разия показала на куклу:

— С таким же успехом я и с ней поговорю. Он такой скупой, что даже слова на меня не тратит. Сейчас работает по ночам, развозит туши. Наверное, с ними только и общается.

Разия высморкалась и выдохнула в платок всю свою злость. Поставила ноги ровно и сцепила пальцы на руках.

— В конце концов, зачем тебе мои проблемы? У тебя своих полно.

— Ракиб набирается сил. Я это чувствую. Ракиба можно теперь ненадолго оставлять одного.

Назнин приручила машины, поговорив с ними мягко, как погонщик слонов с взбесившимся животным. «Это мой сын. Это мой сын. Присмотрите за ним». Машины больше ее не пугают. По ночам они урчат, как кошки-виверры, а животики у них горят, как у светлячков. К вечеру они что-то настойчиво бубнят, и на плоских экранах появляются линии и закорючки светло-зеленых оттенков.

— В следующий раз возьму его на руки, — сказала Разия и улыбнулась, но настроение у нее не поднялось. — Я выяснила, куда уходят все деньги. Сказать тебе? К имаму. Он в нашей деревне собирается строить мечеть.

— Да благословит его Господь.

— Будь он верующим, я бы и слова не сказала. Но мой муж не такой уж и верующий. Слушай, как ведет себя этот верующий.

Ее муж подлец. Хуже его нет. После жуткой склоки на кухне он провел инспекцию полок и шкафов и обозвал жену дерьмовой хозяйкой. Слишком много банок, пакетов, консервов. Кричащее изобилие, роскошь, деньги на ветер. Больше ни пенса, пока все, что на полках, не будет съедено. Они уже опустились до изюма и пшеничного печенья. Три дня подряд дети едят одно пшеничное печенье с водой и горсть риса. «Будешь знать», — сказал муж. — Будешь знать, как покупать изюм, всякие пакетики, там пенни на ветер, здесь». Пришел Тарик из школы: «Ма, Шефали ходит в туалет девять раз на дню. Ей стыдно руки задирать».

Разия начала спорить: «Строишь мечети и убиваешь собственных детей. Святоша».

Он не юлил: «А что ты от меня хочешь? Чтобы заработался до смерти, а ты — пенни там, пенни здесь, и что у нас в итоге? Я зарабатываю на кирпичи. Я умру, они останутся стоять».

«Ты уже сам в них превратился, человек-кирпич!»

«Спроси, спроси своего отца, — сказала она Шефали, — спроси, сколько он сегодня заработал кирпичей». Шефали, покручивая локон, спросила: «Папа, сколько ты сегодня заработал кирпичей?» — и упала тут же, и тихо заплакала в мамино колено.

— Помирись с ним, — сказала Назнин, — ради детей помирись.

Разия вымеряла комнату шагами. Штанина комбинезона завернулась, выше носка показалась голень. Если они с Шану подерутся, победит Разия. Но у Разии крупный муж: широкий и короткий, массивные руки мясника, на висках спит злоба. Назнин видела его всего несколько раз. Он именно такой молчун, каким описывала его Разия, но молчание его наполнено громом, от которого дети прятались и от которого замолкала даже Разия.

Разия не ответила. Она, как на шарнирах, развернулась и пошла вдоль длинной стены, сбив по дороге какие-то бумаги с полки.

— Ты действительно будешь работать с Джориной? У нее трудности. Про это все говорят. У детей не все благополучно.

Хасина тоже работает, но у Хасины нет выбора. Будь у нее муж или отец…

— Конечно, мы уже посплетничали, — сказала Разия. Она остановилась, и в ее сощуренных глазах вспыхнул былой огонек.

— Мы любим посплетничать. У бенгальцев это вместо спорта. — Подсела ближе к Назнин. — Знаешь, дети Джорины не лучше и не хуже остальных. И проблемы у них в жизни такие же, как у всех. Я сегодня шла по нашему району и увидела, что дерется целая компания мальчишек по пятнадцать-шестнадцать лет. Я закричала на них, но они в ответ только выругались. Пару лет назад они бы не посмели дерзить старшим. Сейчас все по-другому.

— И музыку они громко включают.

— Знаешь, мой муж отправил всем своим племянникам и племянницам по радиоприемнику. Когда он приедет домой, его, наверное, закидают не букетами, а камнями.

— Значит, он не всегда такой скупой? — спросила Назнин, желая разглядеть в этом человеке хоть что-нибудь хорошее.

— В семью он несет только то, что можно выкинуть. На кукольной фабрике есть человек, каждые несколько месяцев он притаскивает очередную порцию хлама, и я от радости падаю в обморок. Когда он приходит, честно, я просто опускаюсь на колени.

— Благодаря тебе ему не нужно ездить на свалку, — сказала Назнин, — ты делаешь хорошее дело.

— А что, если брать с него мзду за каждую новую порцию?

— Представь, как здорово он экономит на бензине благодаря тебе.

— Теперь у нас еще одна лестница, банки с краской, две деревянные дощечки. Скоро пойду дома красить.

— Вот тебе как раз и работа. — Назнин пыталась подавить смешок. В таких местах от души не хохочут.

— Мужу будет обо что сломать палец на ноге, когда встанет среди ночи. — Разия сомкнула колени и громко вздохнула. — Честно, сестричка, мне самой ничего не нужно. Ты разве слышала, чтобы я когда-нибудь жаловалась? Дети страдают.

— Что будешь делать?

Разия посерьезнела. Она посмотрела на вытянутые руки, словно они сейчас произвольно начнут то, что задумали.

— Вот что я тебе скажу…

Пришел Шану с сумками, принес с собой целый букет запахов настоящего пиршества. Увидев Разию, остановился, поздоровался, но в адрес Разии его «салам» перепало чисто случайно.

— В другой раз, — сказала Разия, собирая вещи.

— Поешь со мной, — попросила Назнин.

Назнин взяла у мужа сумки, ей хотелось, чтобы он ушел.

Шану прокашлялся, очень официально осведомился о миссис Ислам, в общем — о ее здоровье, в частности — о ее бедре, а также о растущем благосостоянии ее сыновей. Разия отвечала коротко, вежливо, но не изменила расслабленной позы, не приличествующей бенгальской жене. Вопросы у Шану скоро кончились, он неловко стоял, как будто, чтобы сесть, ему нужно приглашение.

— Ракиб, — сказала Назнин.

Шану вздрогнул. В любую секунду готов был броситься бежать.

— Пойди посмотри, как он там, — мягко сказала Назнин.

Он с облегчением поспешил прочь. При ходьбе теперь хлопает каблук. Смятые гармошкой брюки превратились уже просто в аккордеон. Назнин пошла с ним до двери и зашептала ему на ухо.

Рис получился отменный. Воздушный, белый, зернышко к зернышку. Дома, в сезон дождей, когда земля уходила под воду и у буйволов на ногах нарастали плавники от грязи, когда курицы взлетали на крыши, когда коричневые козы топтались на крошечных островках земли, когда женщины падали на поднятых дорожках в хижины-кухни, когда не могли разжечь костер на навозе и шелухе и в ход шли все запасы, когда дождь звенел по крышам громче, чем коровьи колокольчики, рис был сокровищем, источником жизни. Его готовили сразу на несколько дней, он застывал и превращался в клей. Или в твердые куски, которые рассыпались только в желудке, и тогда им можно было так набить желудок, что даже дети падали и ревели от удовольствия. Даже тогда он был вкусным. Этот же рис бесподобен. Одним этим рисом она наестся. Но она чуть не захлебнулась слюной при мысли о курице, почуяв горячий аромат кориандра. Утонувший в масле баклажан прямо-таки напрашивался в рот. Ей хотелось вылизать бархатистый дал. Шану умеет готовить. Назнин как-то не задумывалась, что все годы до женитьбы он готовил себе сам. Когда появилась она, Шану осталось только прислоняться к шкафам и упираться животом куда-нибудь в стол. Она не стала упрекать его за то, что все это время он ей не помогал. Наоборот, Назнин почувствовала укол совести, потому что считала его бесполезным и не подозревала в нем таких неожиданных талантов.

— Вкусно, — сказала Разия, — оставь мужу чуть-чуть.

Но Назнин ела, как голодный варвар. Разия поставила тарелку и положила ложку.

— Я кое-чего не сказала твоему мужу о миссис Ислам.

— Она не заходит. Я обидела ее. Шану не знает об этом.

— Он еще кое-чего не знает.

— Ты ведь не хотела сплетничать.

Разия опустила глаза. Наклонилась. Ресницы загибаются, как лапки у насекомого, под тяжелыми веками зрачки кажутся квадратными, и только сейчас Назнин заметила, что черная радужная оболочка у Разии вся в брызгах золотого света.

— Это не сплетни. Это правда.

Разия помолчала для внушительности.

— Я проверила. Это правда. Говорю перед Богом. Она дает деньги под проценты и будет гореть в аду после смерти.

— Разве можно так говорить?

Разия забрала тарелку у Назнин.

— Послушай. У меня были подозрения. Я ей сказала как-то насчет трудностей с деньгами, и она предложила мне дать взаймы. Ничего особенного. Потом я засомневалась. Я думала, может, она предлагает дать взаймы от чистого сердца. Может, она специально в своей большой черной сумке носит пачки пятифунтовых банкнот, чтобы отдавать бедным.

— Я не шучу. Ты же знаешь меня, я всегда пытаюсь везде найти хорошее. — Улыбка у Разии получилась как у шакала. — Если не веришь мне, спроси у Амины. Спроси, сколько она платит. Тридцать три процента.

— Ты так говоришь, будто я сплетничаю. Я не сплетничаю. Я тебе говорю то, что видела. И не я отправлюсь в ад, когда настанет судный день.

— Если она раскается, Господь ее простит.

— Раскается? Миссис Ислам?

Разия погрузилась в сумку и вытащила носовой платок. Взяла его двумя пальцами и помахала, отставив мизинец.

— «Когда я была совсем еще девочкой, никто не осмеливался так меня оскорблять! Лучшее семейство на весь Тангайл, ты что, не знаешь, что все с нами раскланиваются?»

Назнин онемела и уставилась на подругу.

Разия обвела взглядом комнату. Потом отрывисто заговорила:

— Амина не может внести последний платеж. Если она и в следующий раз не принесет деньги плюс дополнительную сумму в качестве пени, сыновья сломают ей руку. Какая епитимья такое искупит?

— Еще кто-нибудь об этом знает?

Разия пожала могучими плечами:

— Некоторые знают. Может, даже все. И все лицемерят. Вся община. Все тонут, тонут, воду пьют.

Подросток, безвольный, как еще ни разу не надутый шарик, услышав английские слова, приподнялся в кресле и бессмысленно посмотрел на Разию.

— О ее сыновьях чего только не говорят, — сказала Назнин, — но, насколько я знаю, это все сплетни.

Подросток уронил голову, шея у него толщиной с соломинку. Мать посмотрела на него так, словно соломинка вот-вот надломится, и заплакала, уткнувшись лицом в руку.

— Мне пора идти, — сказала Разия, — у меня еще дела, а потом надо детей забрать.

— Поцелуй их за меня. Передавай нашим привет.

— О'кей. Сделаю.

— Твой английский все лучше и лучше. Поздоровайся за меня с дамой с татуировками.

— Спасибо. Съехала дама с татуировками.

Назнин сперва не поверила, даже после таких невероятных новостей о миссис Ислам, после которых все должно казаться возможным.

— Отвезли ее, — сказала Разия и побарабанила по виску, — последние дни она сидела уже в собственном… ты меня понимаешь.

— Рано или поздно за ней бы пришли. Она постоянно сидела в окне, как размалеванная статуя. Неужели никто не видел?

Шану принес четки. Назнин сжимала и перебирала бусины.

— Субханаллах, — вполголоса. — Субханаллах. Субханаллах. Субханаллах.

После тридцать третьей бусины нащупывает большую заглавную бусину. Глубоко вздыхает и продолжает:

— Алхамду лилла. Спасибо, Господи. Да. Только разве Он не хочет, чтобы я сейчас была с сыном, а не на молитве? — Пальцы пробегают девяносто девятую бусину.

Молиться, как обычно, у нее уже не получается. Раньше она о чем-то просила. Сейчас — только благодарность. Господь, только Господь спас ее ребенка. Его труд, Его всемогущество, не ее. Собственная ее воля, хоть и раздувалась, как Джамуна [18] , и лилась, как из лопнувшей плотины, ничто по сравнению с Его. Она снова начала круг, яростно сжимая гладкие деревянные костяшки.

— Субханаллах. Благословен Господь. Алхамду лилла. Спасибо, Господи. Аллах акбар. Господь велик.

Назнин уронила четки, и они закатились далеко под батарею.

Назнин позаимствовала на кухне ершик с длинной ручкой для мойки посуды, достала четки и вытерла с них пыль. Пусть лучше Шану отвезет их домой, там они будут в целости. От бесконечных повторений вместо необходимой бодрости заторможенность. Да, лучше отправить четки обратно.

Молиться теперь нужно по-другому, лучше. Назнин с удивлением призналась себе, что раньше, стоя на коленях, повергаясь ниц и произнося слова, мыслями далеко была от молитвы. Молитва была способом забыться, как забывается с бутылкой алкоголик, как бьется муха о фонарь. Так молиться неправильно. Так читать суры неправильно. Так жить неправильно.

Раньше она хотела освободить место внутри. Чтобы не слышать больше собственного нытья, глухих требований и вечного неудовольствия. Чтобы закрыть за ними дверь и начать жить собственным домом. С таким же успехом можно лечиться от глистов голоданием. Метод такой существует, только вот исход неизбежно летален.

На восьмой день в коридоре Назнин составила классификацию. Больной. Родитель. Дальний родственник. Друг. Врач. Медсестра. Санитар. Со взрослыми больными все просто. На ногах у них шлепанцы, на лице натянутая, пришлепнутая улыбка. Мол, все в порядке, они спокойны и наслаждаются своей оздоровительно-восстановительной прогулкой по больничным коридорам. Проходя мимо детского отделения, взрослые больные улыбаются еще активнее, чтобы всем видом показать, насколько им повезло. С родителями тоже легко. От каждой черной мысли лица у них застывают, как от удара. Воображение у них сведено на нет, и это самое опасное. Остальных родственников и друзей иногда сложно отличить друг от друга, разве что родственники шагают легче, а друзья строят из себя клоунов, стараясь вместе с огромными медвежатами и маленькими говорящими игрушками протащить за собой веселье. В белизне халатов и неотложно-неприступной походке врачей чувствуется авторитет. Попробуй меня остановить — и твоя жизнь в опасности. Медсестры скупо раздают поклоны и мимолетные ободряющие улыбки, от которых у родителей разгорается надежда, с такими улыбками вдруг о чем-то вспоминают, хотят сказать, но уходят прочь. Санитары похожи на разноцветную свору. Идут мимо, хмурые и сутулые, спешат, как врачи, напевают что-то категорически непохожее на музыку: вдруг взвоют отрывисто и так же резко смолкнут.

У Ракиба в палате уборка. Назнин в коридоре, высматривает Шану. Сегодня Шану на работе. Впервые за всю неделю. Вот он. Торопится, отскакивает вправо, пропуская тележку, идет по стеночке, как большой краб с мягким панцирем. Подошел, прислонился к батарее. Если бы увидел более прочную поверхность, оперся бы на нее. Тяжелейшая умственная работа, сказал он. Настоящий труд. Тяжелей труда, чем умственный, нет.

— Там уборка, — сказала ему Назнин, — они быстро.

Он пожевал нижнюю губу, выпятил челюсть и закусил верхнюю.

Назнин ждала, что он скажет, и от молчания стало неуютно. Она уже привыкла, что его болтовня заполняет разделяющую их пустоту.

— Миссис Ислам, — начала она и запнулась.

— Тонешь, тонешь, воду пьешь.

— Всему приходит конец.

— Если она по-настоящему раскается…

— Раз довольно, значит, довольно.

Шану повернулся к жене, лицо у него стало плоским, как дощечка.

— Придется им сказать.

— Моим родственникам. Они должны знать. Пора признаться. И прекратить лицемерие.

— Твоим родственникам? Им это зачем?

Шану улыбнулся, на пухлых щеках появились ямочки. Глаза беспорядочно мечутся в поисках спасительной тропки с этого неудобного лица. Шану начал объяснять ей, как ребенку:

— Они все думают, что я богат. Иначе зачем бы я жил в другой стране? Я их ни в чем не разуверял. И меня это устраивало, и их. Получается, я их обманывал. Строил из себя большого человека. Здесь я человек маленький, а там… — улыбка сошла с его лица, — я мог бы стать большим. Большим человеком. Такие дела.

Шану вздохнул и положил руки на живот:

— И поэтому, когда приходили умоляющие письма, я налево и направо обвинял всех вокруг, когда надо было обвинять вот это, вот здесь. — Он рукой показал на грудь, на сердце и гордость, которые предали его.

Тонешь, тонешь, воду пьешь. Когда вся деревня по целому месяцу вынужденно держала пост, когда ни зернышка, ни капли воды не попадало сквозь запекшиеся губы более или менее здорового мужчины, здоровой женщины или ребенка, когда солнце жарило сильнее, чем сковородка, когда ожидание сумерек сродни лихорадочному бреду, лицемер шел к пруду, опускал голову в воду, нырял и тонул, пил и тонул.

— Нет, — сказала она, — не надо себя винить.

— Тогда нужно действовать. Это повод к действию. Любой повод на самом деле — это повод к действию. Хватит разговоров. С сегодняшнего дня я действую.

Он прокашлялся, как и раньше, перед началом разговора:

— Я еще не все тебе сказал. Я сегодня ушел в отставку.

— Что значит «ушел в отставку»?

— Что значит? Ты что, против? Разве я тебя не предупреждал? Я постоянно говорил об этом и мистеру Дэллоуэю, и тебе.

— Так. Значит, все-таки ушел.

— Надо сказать, видел удивленные лица.

Шану походил на человека, которого окружили и взяли вооруженные бандиты. Даром эти события для него не прошли. Он жевал губу, пока не прокусил: выступили маленькие красные пятнышки.

— Завтра забираю свои вещи.

— Они так быстро тебя отпускают?

Шану прокашлялся так тщательно, что Назнин испугалась, как бы он не сплюнул на пол. Он сглотнул.

— Конечно нет. Только если я принял решение, значит, дело сделано. Такой я человек. Начиная с сегодняшнего дня.

Шану покачал головой и прищурился: мол, назад дороги нет.

— Если кто раскается? — спросил он.

— Ты сказала: «Если она по-настоящему раскается».

— Ничего я не говорила.

Прошел санитар, толкая перед собой тележку с ведром и шваброй. Он громко насвистывал, но работу желудка свист все-таки не перекрыл.

— Кажется, в палате закончили убирать. Пошли.

Санитар чуть улыбнулся, когда Назнин проходила мимо, и крякнул, словно не знает, куда катится этот мир, но он лично здесь и сейчас орудует своей шваброй и ведром, а остальные пусть делают, что им нравится. Назнин обернулась, увидела, что Шану шагает следом, голова как на шарнирах, глаза бесцельно бегают по сторонам, ноги сбивают ведро, а санитар, удержавшись за швабру, качает головой с достоинством человека, глубоко оскорбленного.

Хватит уже глупостей. Он поднял ручки к лицу и мрачно на них посмотрел. Сложил пальцы клешнями, попробовал их на крепость и упругость, остался доволен. Отпустил восвояси. Повернул голову набок. Назнин что-то над ним проворковала. Погладила по голове, волосы свалялись и стали мягкими, как кашемир. Мизинцем потерла ему десны, ощутила приятное покусывание его крохотных жемчужных зубок. Скоро домой, он будет неуверенно ступать по гостиной, как по палубе, бесстрашно делать шаги под ударами невидимого шторма от дивана к креслу, к столу и обратно, держась по дороге за все предметы.

— Куплю тебе энциклопедию. — Шану склонился к сыну и погладил его по ножке. — И себе тоже, пока ты не начал задавать слишком много сложных вопросов.

— Я завтра домой пойду. Все приготовлю.

— Чертовски умен этот парень. Смотри, какая большая голова.

— Энциклопедия вещь недешевая.

— Для нашего мальчика денег не жалко. Назовем это капиталовложением. Любая книга — капиталовложение. Неужели не видишь, каким умным студентом он вырастет?

Шану что-то помычал себе под нос, потом запел:

— Ладно, ладно. Не надо кривляться. Мы пели эту песню в университете Дакки. Эта песня заслуживает уважения.

И снова запел, но без слов.

Малыш уснул. Назнин хотелось отдать ему все силы, и она сидела неподвижно. Шану читал. Назнин хотелось спросить, на что они теперь будут жить. Кем он будет работать. Шану снял ботинок и носок. Наклонился и рассмотрел свои мозоли, на каждую по очереди надавил, всякий раз еле слышно вздыхая от боли. На несколько минут книга снова завладела его вниманием, он помычал что-то, побарабанил пальцами, просто посидел, смотря в никуда, забыв и про ботинок, и про носок.

Назнин коснулась головы Ракиба. Чтобы почувствовать его. Поделиться силой. Хотя только Бог способен дать ему силы. Что бы она ни сделала, все равно решает Бог. «Бог знает все. Он знает, сколько волос у вас на голове. Не забывайте об этом». Так говорила мама, когда они отправлялись в школу.

Назнин думала об этих словах. Нет, все, что она делает для Ракиба, ничто. Только Бог решает. Она думала о том, «как была предоставлена Судьбе». Помни! Сопротивляться бесполезно! Мама ничего не сделала, чтобы спасти дочь. И дочь выжила. Ее жизнь была в руках Господа. Грудка Ракиба поднимается и опускается. Он пошевелился и пукнул, и сердце Назнин сжалось еще сильнее.

И вдруг ее захлестнула ярость. Мать, которая ничего не сделала, чтобы спасти своего ребенка! Если бы Назнин (мужа она в расчет не брала) не отвезла сына немедленно в больницу, он бы умер. Так говорили врачи. И это правда. Разве она слонялась из угла в угол и заламывала руки? Разве она только и делала, что вздыхала без конца и рыдала украдкой, да так, чтобы все видели? Разве она молила Бога, чтобы он забрал, если вознамерился забрать, и оставил ее ни с чем? Разве она вела себя как мать? Как святая?

Мама еще кое в чем не права. Рождение ребенка — несварение желудка! В таком случае змея кусается как муравей. Одно и то же.

Неудивительно, решила Назнин и пришла в ужас от собственных догадок, что папа отсутствовал по нескольку дней. Эти слезы истощали его. Злили. Даже на похоронах он был злой. Он опускал ее в землю ногами вперед, белый саван был уже забрызган грязью, дождь наполнял могилу, и папа слишком быстро ее отпустил. Дядя продолжал ее держать и не дал телу скатиться вниз. Папа хлопнул в ладоши. Голубая молния разрезала каменное небо, и молитва началась, гром подхватывал слова молитвы из уст имама, дождь затекал им в рот и глаза.

— Идите поиграйте, — сказала Мамтаз, — я вас позову, когда мама будет готова.

Хасина убежала, а Назнин осталась.

«Тогда помогай. В конце концов, ты уже взрослая.»

Мамтаз дала Назнин держать медное блюдо, в которое погружала тряпицу и хорошенько отжимала. Убрала простыню с лица, умыла его. Лоб, виски, щеки, подбородок, закрытые веки, в ушах, в носу. Мамтаз зацепила рукой верхнюю губу, она приподнялась и загнулась, открыв два похожих на зернышки дыни зуба, которые мама всю жизнь так тщательно скрывала. Мамтаз подняла простыню, чтобы опустить ниже, и повернулась к племяннице:

— Не знаю, что бы сказала сейчас мама.

— Судьба! — ответила Назнин и ущипнула себя за шею.

— По поводу того, что ты здесь, — посмотрела на нее Мамтаз.

Шея у Назнин запылала.

— Ну да ладно. Ведь ты уже женщина.

Под простыней Мамтаз принялась мыть правую сторону торса. Подняла мамину руку и вытерла ее.

— He думай, что она умерла в одиночестве.

— Ангелы были рядом.

Вот бы сейчас заплакать. Ведь так нельзя. Никто вокруг не плачет. Деревня лишилась своей лучшей плакальщицы.

— И они были рядом, и Бог. Сари, конечно, испорчено. Ее лучшее сари. Остальное поделите с Хасиной.

Мамтаз вытерла тело. Под приподнятой простыней Назнин увидела грудь матери, съехавшую к подмышке. Дыру чуть левее заткнули коричневой от крови тряпкой.

Мамтаз окунула ткань, и в воде поплыли маленькие кусочки застывшей крови и собрались по краям.

Назнин пошла сменить воду. Наклонила тазик, в голове вертелась мысль, что выливать кусочки своей матери, наверное, совестно.

— Твоя мама говорила, — вслух размышляла Мамтаз, — что все можно изменить вот так. — И она щелкнула пальцами. — Но у Бога свои планы. Я ей говорю: «Сестра, но ведь пока Он не раскроет планов, нам как-то нужно самим жить». Не знаю… — Мамтаз громко вздохнула. — Теперь Его план известен. Была и нету. Пфф!

Тете что-то не нравилось. Назнин выпрямилась, пытаясь казаться серьезной и себе, и окружающим. Если честно, она заскучала, и от вида тела подташнивало.

Мамтаз справилась с левой ступней (какие желтые ногти!) и начала перевязывать. Открыла нижнюю половину тела, и Назнин не могла оторваться от этой откровенной наготы. Верхнюю часть бедер скрыла повязка. Повязка связана с другой, на талии. Третий лоскут вроде короткого платья, им накрыли тело, как саваном.

— Забыла, — сказала Мамтаз, — волосы.

Она сняла лоскут, заплела волосы, присев на корточки возле чоки и высунув язык от напряжения. И в ту минуту начался дождь. Дождь венчал собой предыдущие несколько недель наэлектризованного неба и раскаленного воздуха, который мерцал на два шага впереди и обжигал ноздри тем, кто отваживался его вдохнуть. Дождь встречали с радостью. Он барабанил по жестяной крыше, бился о землю и весело отскакивал каплями, раздувал большие жирные пузыри на дорожке к дому. С миской в руках Назнин смотрела, как под душ выскочили дети. С визгом они лупили друг друга мокрыми рубашками и терли себе головы. Взрослые не торопились на улицу, словно им не было никакого дела до дождя. Через двор шел папа, и дети бросились врассыпную, прячась друг за друга, испугавшись нежданного и такого большого взрослого. Одного из малышей папа потрепал по мокрой голове. От его улыбки дети осмелели. И слезы Назнин вырвались наконец-то наружу и полились на вышитый саван, в который маме Судьбой предназначено было быть завернутой.

Назнин проснулась с затекшей шеей. В больнице тихо. В палате темно, только приборы светятся. Стул Шану пуст, по другую сторону кроватки стоит Разия. Волосы растрепаны, глаза — узенькие щелки. Костлявые руки у самого лица, кусает костяшки.

— Что случилось? — воскликнула Назнин.

— Шшш, — прижала палец к губам Разия, — не разбуди его.

— Что случилось? — На этот раз шепотом.

— Какие они все красивые в этом возрасте, когда еще дерзить не научились. — Разия нагнулась к кроватке. — Моих же надо хорошенько отлупить.

Ее голос задрожал, но глаза, насколько видела Назнин, оставались сухими.

— Чаю? Нет. Чай в меня больше не лезет. Весь день пью один чай. — Она тряхнула головой, чтобы отогнать мысль.

— Иди ко мне, садись рядом.

Разия подошла и села. Плечи дрожат. Руку прижала к груди и шмыгнула носом. Стукнула туфлями. И сказала наконец:

— Ты о чем? — не подумав, спросила Назнин.

— Мой муж умер. Его убила эта работа.

Ярость, подумала Назнин. Ярость его убила.

— На бойне, где он работал. Они грузили машину, несчастный случай.

Назнин не знала, что сказать.

— Его убило коровьими тушами. Он всего на пару минут остался один, а когда пришли остальные, он уже лежал под тушами. Семнадцать замороженных коров. Он в самом низу.

Разия посмотрела на Назнин. Ее рот дрожал.

— Вот так все и закончилось. И мечеть не достроена.

— Они у миссис Ислам. — Разия слегка пожала плечами. — Кто ко мне только не приходил. Чай делали, плакали, и все такое. Я всем сказала, что хочу остаться одна. Когда они ушли, я не захотела оставаться одна с… ты знаешь. Думала постоянно об этих коровах. И пришла сюда.

Назнин взяла ее за руку, начала гладить потихоньку, чтобы взять хоть немного боли и впитать в себя. Довольно курлыкают аппараты, мониторы рисуют бесконечный танец. За стеной нечленораздельные женские стоны. Дезинфицированный пол туповато сияет под ногами, от него пахнет обеззараженным горем.

— Теперь можно и на работу устраиваться, — простонала Разия, — некому теперь возвращаться с бойни и раскраивать меня, как тушу.

Палата в психбольнице! О сумасшествии здесь говорит все. Разбитая мебель навалена по углам до потолка. На полу, на столах и подоконниках разбросаны — полный разврат! — книги и бумаги. Кричащие тряпки всех цветов радуги с путаным рисунком, по которому петляет взор и которым пленяется сердце. Угловой шкафчик и сервант погребены под безделушками. По желтым обоям скачут вверх-вниз квадратики и кружки. Суматошные рамочки сражаются за лишний кусочек пространства стен. Там же на стенах тарелки, посаженные каким-то безумцем на проволоку, чтобы не сбежали.

Как быстро Назнин привыкла к больнице. Со вздохом поняла, что так же быстро привыкнет к этой комнате. Посмотрела на кресло. Раньше его здесь не было. Чтобы пробраться в дальний конец комнаты, пришлось перелезть через кофейный столик с оранжевыми ножками и стеклянной столешницей. У стула с плетеной спинкой вынули сиденье. Получившуюся дыру кое-как затянули двумя мохнатыми веревками. Рядом моток бечевки и плоскогубцы. Итак, начался все-таки мебельно-реставрационный бизнес. Назнин подняла плоскогубцы: слишком опасно валяются, ведь Ракиб скоро вернется домой. Подняла три ручки, блокнот и кружку, потянулась за подгузником, половинкой печенья и пустой банкой из-под какао, которая служила Ракибу барабаном. Нет, нужно все по порядку сделать, подумала Назнин и снова положила все на пол. Сначала в ванную, потом освободить кухонные ящички, сложить туда все. Если работать быстро, можно еще успеть к Разии. («Какая трагедия, — сказал Шану. — Человек пашет. Пашет, как ишак, и все равно стоит на одном месте. В глубине сердца он никогда не уезжал из деревни. — И Шану продолжал еще более выразительно: — Что уж тут поделать? Ведь он был необразованным человеком. Вот она, трагедия иммигранта».)

Назнин не успела зайти в ванную — пришла Хануфа.

— Я тебя ждала, — сказала она, — я принесла еды.

Назнин взяла у нее коробочки с едой:

— Мне муж готовит.

— Знаю, — ответила Хануфа, — но мне не хотелось приходить с пустыми руками.

Назнин намылилась душистым мылом, вспенила голову пахучим шампунем, после душа припудрила детским тальком кожу между пальцев на ногах. В одной нижней юбке и коротенькой блузочке чоли она стояла в спальне и выбирала сари. Открытые двери шкафа упирались в край кровати, и в комнатенке получалась еще одна, с черными стенами. В шкафу внизу валяются брюки Шану. Другие болтаются на спинке стула, втиснутого между висящей одеждой. Назнин скинула нижнюю юбку и надела брюки. Чтобы посмотреть в зеркало, пришлось встать на кровать напротив туалетного столика с завитушками. Видны были только ноги; Назнин наклонялась и изворачивалась, чтобы увидеть себя целиком. Сняла брюки, снова надела юбку и подняла ее до самых коленок. Потом начала прохаживаться по кровати и представлять, что в руках у нее сумочка, как у светлокожих девушек. Подоткнула юбку еще выше и посмотрела на ноги в зеркале. Подошла к передней спинке кровати, обернулась на себя и увидела треугольник трусов. Грудью к стене, глазами к зеркалу, подняла ногу как можно выше. Закрыла глаза и полетела на лезвии конька. Вот дурочка. Нога дрожит. Назнин открыла глаза, и вид стройных коричневых ножек ей очень понравился. Медленно подняла левую ногу и уперлась пяткой в правое бедро. Попыталась повернуться, запуталась и, хихикая, упала на кровать.

И что здесь такого? Она перевернулась, закуталась в плед и решила просто поваляться, не думая ни о чем. В голове ни единой мысли. Перед глазами только потолок. Нужно не забыть взять шапочку Ракиба. Наденет на него по дороге домой. И опять в голове пусто. Надо помыть холодильник. Купить туалетной бумаги. Написать Хасине. Это уже лучше. Постирать кое-что, пока не скопилось. Нет, нет, нет. Она натянула плед на голову.

— Фигуриситы, — вслух сказала она. — Торвилл и Дин [19] .

Она встала и быстро оделась. Нашла ручку, бумагу, книжку и села на краю кровати.

«Моя дорогая сестричка, — начала Назнин и покусала колпачок. — У меня все хорошо, и у мужа тоже. Ракиб болел, но сейчас идет на поправку». Снова покусала колпачок. Думать о письме гораздо приятнее, чем писать. В голове столько мыслей, во время работы по дому слова так и расцветают. А сейчас, несмотря на переполняющие ее чувства, рассказ получается коротким, туповатым и уродливым, как недозрелый урожай. «Мы отвезли его в больницу. Мне было очень грустно, а потом внезапно очень хорошо, еще перед тем, как ему стало лучше. Скоро он приедет домой». Перечитала письмо. Смяла листок. Взяла новый. «Моя дорогая сестренка, надеюсь, что у тебя все хорошо. Спасибо за твое письмо. Ракиб сильно болел, но сейчас лучше. Мы отвезли его в больницу. Случилось что-то странное. Я села рядом с ним и почувствовала себя очень счастливой. Не потому, что он болен, а потому, что я была счастлива внутри. Шану бросил работу. У него все в порядке. Надеюсь, у тебя все в порядке».

Она перечитала свое сочинение, вычеркнула последнее предложение, где повторялась. Исправила «но сейчас лучше» на «но сейчас ему лучше». Вычеркнула строчки про ощущение счастья. Пожевала колпачок.

Надо более внятно объяснить. Обдумать. Почему она почувствовала себя счастливой? Нарисовала рожицу, улыбку. «Я за него сражалась». Добавила спичечное тельце. «Не полагалась на судьбу. Дралась». Цветочек, длинный стебелек к нему. Судьба! Выбор судьбы. Попыталась нарисовать птичку — получилась вешалка для пальто. Двигаю ручкой. Вот сюда. Вот туда. Начинаем слона, задние ноги рисуем лошадиные. Здесь больше никого нет. Никто не водит ручкой за нее.

Снова начала писать. «Моя дорогая сестренка, надеюсь, что у тебя все хорошо. Малыш лежит в больнице, но мы надеемся, что скоро привезем его обратно. Шану ушел с работы. Когда малыш приедет домой, напишу тебе снова. В следующий раз письмо будет длинным. Молю Бога, чтобы у тебя все было хорошо».

Назнин прибралась в квартире, сложила мебель в гостиной, пытаясь таким образом освободить место. Но получившаяся груда пошатывалась, и Назнин начала ее разбирать. Работала быстро и заодно вслух тренировалась купить у кондуктора билет. Внезапно подумала, что это она убила мужа Разии. Умереть должен был Ракиб, но Назнин отвела от него смерть. Смерти снова пришлось выбирать. Уйдите от меня! Уйдите! Ступайте обратно в ад, откуда пришли. И этими словами быстро и решительно закрыла танцующим джиннам вход в комнату и в свою голову.

Во дворе Назнин забыла про джиннов. Светило солнце, дерево на углу, уже знакомое, но все равно безымянное, выбросило бледные зеленые почки. Смелая травка, несмотря на ничтожные шансы, пыталась пробиться на поверхность. Свежее собачье дерьмо чуть дымилось на асфальте пустыря. Асфальт только что залили, пахло резиной и машинной жидкостью. Запах дерьма поэтому не так ощутим, даже когда Назнин через него переступила. Солнце приятно припекает лицо, хорошо бы сейчас и ноги подставить солнцу. Прошла мимо группки молодых индусов на дорожке, они уступили ей дорогу и насмешливо-формально кивнули. Один не кивнул, Назнин поймала его взгляд: вызывающий? отвергающий? Другой упал на колени: О-о! Она разбивает мое сердце! Назнин закрыла лицо шарфом и спрятала рот — уголки поднялись, губы приоткрылись и снова дернулись.

Больница, больница, больница. Еще одно английское слово выучено. Всю дорогу по коридору Назнин нежно его повторяла. Шану не услышал, как она вошла, и не повернулся. Назнин коснулась его плеча и, как всегда, удивилась, насколько оно хрупкое. На макушке у мужа маленькое пятнышко, злобное маленькое пятнышко среди зарослей волос. Шану не поднял головы. Назнин увидела пустую кроватку. Ракиба снова забрали на анализы.

— Его нет? — спросила Назнин.

— Его нет, — ответил Шану и посмотрел на нее. Сквозь рубашку выпирает живот.

— Не волнуйся. Его скоро обратно принесут. Скоро нам его снова принесут.

Шану поморгал. Глаза забегали больше обыкновения.

— Ты помоешь его? Я не смогу.

— Я его всегда купаю.

Назнин подошла и села рядом.

В палате необычная тишина, в такой тишине не слышно даже приглушенного рокота больницы. Машины выключены, вот почему тихо.

— Помою его губкой, — сказала Назнин, — как всегда.

Шану опустил голову. Не сказал ни слова. Человек действия не разговаривает. И ничего не делает. Назнин посмотрела на пластиковые стаканчики возле раковины, полотенца и раскиданное постельное белье на встроенной кровати, где они с Шану спали по очереди. Подскочила:

— Надо здесь все убрать.

— Господи, Господи, — простонал Шану, — не сейчас.

— Человек действия, — сказала она и вздрогнула, вспомнив слова Разии: человек-кирпич.

— Его тело еще не остыло! Тело твоего сына еще даже не остыло. Прекрати, мать твою, прибираться.

И даже сейчас она не могла поверить.

Шану зажмурился, что-то потекло из глаз по щекам, словно он выжимал из себя слезы.

— Нам надо его забрать. Они сами его сюда не принесут.

«Они сами его сюда не принесут». В руках пластиковые стаканчики. Машинально взяла еще и сложила.

— Сказали, что тело отдадут быстро. Сказали: знаем, вы — мусульмане. Знаем, так и сказали, знаем, что вы всегда хотите похоронить побыстрее.

Мы всегда хотим похоронить побыстрее. Начала складывать белье. С распашонки сняла соломинку, с курточки пушинку. Подошел Шану, взял ее за руки. Разжал пальцы, забрал курточку Ракиба. Пришлось подтолкнуть ее к кровати, чтобы усадить. Разрешила взять себя за руку.

Да, она помоет его. Сама принесла, сама и унесет. Видела, как хоронят малышей. В деревне малышей хоронили часто. Раз или два хоронила двоюродных братиков, которые пришли в мир и снова ушли, как будто ошиблись комнатой, извинились и тут же закрыли за собой дверь. Маленькие белые сверточки падали в ямку, укрывались листвой или тростником, чтобы от воздействий почвы не пойти пятнами и чтобы уйти такими же чистыми, как пришли. Похороны помнит, а вот мертвых — нет.

Май 1988 года

Сентябрь 1988 года

Ноябрь 1988 года

Январь 1989 года

Март 1989 года

Июль 1989 года

Август 1989 года

Сентябрь 1989 года

Январь 1990 года

Апрель 1990 года

Июнь 1990 года

Август 1990 года

Январь 1991 года

Март 1991 года

Май 1991 года

Август 1991 года

Февраль 1992 года

Октябрь 1992 года

Сентябрь 1993 года

Июль 1994 года

Март 1995 года

Март 1995 года

Апрель 1995 года

Май 1995 года

Май 1995 года

Июнь 1995 года

Июнь 1995 года

Июль 1996 года

Январь 2001 года

Стоя перед отцом, девочки ковыряют ногами в ковре. Шану сидит на полу по-турецки. Он чуть наклонился вперед, живот вывалился на согнутую ногу. Стулья теперь не в чести. Теперь Шану враг всяких стульев.

— Подойдите ко мне, — сказал он, — начинаем.

И хлопнул в ладоши.

Шахана толкнула Биби локтем. Биби выводила круги на ковре. Лицо ее обрамляют косички. Назнин стащила белье с деревянной сушилки и начала ожесточенно складывать по кучкам. Домашние дела, примитивные, веселые домашние хлопоты — вот что ей нужно. Белье еще влажное.