«Потерпевший Гольдинер» В.Шендеровича, «Театральный марафон», реж. Анна Дубровская

Предыстория постановки интереснее самой пьесы — впрочем, ненамного, да и пьеса — не ах какой эксклюзив. Года два назад ее показывала русскоязычная труппа из Нью-Йорка у Райхельгауза в «ШСП» (я не ходил), а затем там же вышла и собственная версия Иосифа Леонидовича под названием «Последний ацтек», с Филозовым и Веденеевой (тоже не видел) — ну вышла и вышла, громким событием не стала. Гораздо громче прогремело название пьесы, когда она НЕ вышла в театре им. Вахтангова. Шендерович публично упрекнул театр в том, что премьеру отменили по политическим соображениям — ну он же, Шендерович, такой ярый борец-правозащитник, вот ему в государственном учреждении культуры и дали от ворот поворот. Театр парировал, что от пьесы, заплатив за нее автору неплохой аванс, пришлось отказаться по художественным соображениям, что ее и изначально взяли исключительно ради Этуша, очень за нее по необъяснимым причинам радевшего, но многострадальный спектакль не складывался и даже ради Этуша не стали портить афишу.

Сказать по совести — пьеса и правда не шедевр. Как правда и то, что к чисто художественным вопросам трения при ее постановке в театре Вахтангова, естественно, не сводились. При этом у Шендеровича есть пьесы, еще хуже написанные, как «Два ангела, четыре человека» или совершенно убогий «Воскресный выезд общества слепых», и ничего, они шли и идут — вообще по сценической востребованности Шендерович-драматург, несмотря на свою неравную борьбу с православно-фашистским имперско-милитаристским мракобесием, из ныне живущих авторов на крупных общедоступных сценах (не брать в расчет эксперименты, рассчитанные на узкую аудиторию) вполне конкурирует с Юрием Поляковым, и хотя идеологически общего у них мало, качество драматургии одного и другого примерно одинаковое.

«Потерпевший Гольдинер», конечно — поделка, сработанная грубо, если сравнивать с короткой сатирической прозой Шендеровича двадцати-и более-летней (гениальное «В деревне Гадюкино дожди» — это ведь Шендерович, а не все знают), с лаконичными, но блестящими абсурдистскими диалогами начала 90-х, многие из которых я до сих пор наизусть помню («с вами поедет Розенкранц Иванович, всю валюту будете отдавать ему» и т.п.), с первыми сезонами телешоу «Куклы», наконец. А если с вышеупомянутыми же «Слепыми» в Сатире — не такая уж позорная вещь. Обычная, для антрепризы — приемлемая.

Сюжет — про старого еврея, живущего на Брайтон-Бич ностальгией по советскому прошлому, где он вынужден был сменить фамилию Гольдинер на Семенов, отказаться от данного при рождении имени и отчества, против убеждений вступить в партию, дрожать от страха круглый год, чтобы два раза в год получать продуктовый набор с палкой колбасы, а теперь, живя в Америке, распевающего песни о БАМе, ненавидящего США, считающего всех американцев идиотами, а американских мужчин — еще и поголовно голубыми. В его квартиру на Брайтон-Бич, над которой регулярно проносятся с грохотом поезда метро, заявляется миссис Уотсон, или просто Джейн, недавно сбившая Гольдинера на манхэттенском переходе — второй раз за двадцать лет Гольдинер добрался до Манхэттена, чтоб по рекомендации другого старого советского еврея полюбоваться на голого поющего ковбоя, поэтому и шел по дороге на красный свет. Приговоренная судом к 80 часам общественных работ, Джейн, сама уроженка Харькова, в Америку попавшая трехлетней девочкой, ухаживает за мерзким старцем, погруженным всем сердцем, всем сознанием в выморочный коммуно-империалистический миф, сначала по обязанности, потом по доброте душевной — стоически выслушивает оскорбления от неблагодарного полуживого маразматика в каталке, а Гольдинер тем временем распускает по Брайтон-бич слухи о своих сексуальных успехах с молодухой к ужасу и ревности бакалейщицы Фиры.

Спектакль в результате и вышел как антрепризный — с Этушем. Что нашел для себя Этуш в пьесе Шендеровича — такая же загадка на уровне нонсенса, как то, зачем Гольдинер поперся с Брайтон-бич на Манхэттен ради голого ковбоя. Однако обыкновенной трагикомедией о том, как одинокий старик обрел новый стимул к жизни в дружбе со случайной знакомой, фабула не сводится. Во втором акте выясняется, что не кто иной, как Гольдинер был парторгом цеха, где работал отец Джейн-Евгении, и именно он, больше из собственного страха, чем по идейным убеждениям, способствовал тому, чтоб отца Жени уволили, лишили возможности работать по специальности, фактически принудили к эмиграции. В связи с чем вульгарные антиамериканские филиппики Гольдинера из первого акта должны приобретать совершенно иной тон и окрас. Вот только этого, увы, не происходит.

Русские с удовольствием хлопают каждому выпаду неблагодарного старого еврея против страны, где он, не в пример «великой державе» с ее колбасой два раза в год, сытно устроился благодаря сыну, ортодоксальному иудею, предпочевшему, в свою очередь, благополучие североамериканских штатов израильским трудностям, и с незамутненной совестью проклинает тупых американцев, ставя им в пример высокодуховный, преисполненный энтузиазма советский строй, все под шлягеры Кобзона и другие старые песни о главном, разумеется. А потом, когда возникает повод сделать некие выводы относительно того, чего стоит энтузиазма Гольдинера-Семенова, какой ценой давались составляющие предмет его гордости за «великую державу» победы, когда это, в общем, по замыслу автора, понимает сам Гольдинер, когда есть возможность взглянуть на него не как на потерпевшего, но как на обвиняемого — целевая аудитория по инерции, нимало не смущаясь, продолжает и покаянные сетования героя вкупе с воспоминаниями про колбасный дефицит принимать за логическое следствие его расставания с «родиной», невозможность свыкнуться к «бездуховному» американскому существованию.

Отчасти, надо признать, тут дело и в Этуше — Владимир Абрамович слишком солидную долю собственного обаяния передает своему, мягко говоря, сомнительному персонажу; и в актерской режиссуре, заведомо не предполагающей подробного, детального анализа материала, тем более его парадоксальной интерпретации. Но основная проблема, по-моему — драматургический материал и его создатель.

При всей условности формы и банальности содержания «Потерпевший Гольдинер» в чем-то — произведение на свой лад честное. Мой короткий, но незабываемый опыт посещения Брайтон-Бич позволяет судить, что многие детали в ней, от грохота поездов прямо над головой до старых евреев, на дощатой набережной у океанах ностальгирующих по советскому прошлому (сам слышал: «а ты помнишь?»-«конеЧно я помню!!»), не высосаны из пальца, а имеют достаточно прямое отношение к действительности, и каково среди этих безобидных на вид русскоговорящих еврейских старичков процентное соотношение палачей и жертв, борцов и конформистов — трудно предположить навскидку, да и отделить одно от другого не всегда просто.

Кроме того, спектакль позволяет оценить как яркие актерские краски Тумайкиной, увы, мало востребованные театром Вахтангова (за долгие годы — одна премьера на малой сцене в пьесе Саймона, которая по качеству недалеко ушла от «Гольдинера» Шендеровича) и то, как осторожно, с толком, в рамках вкуса она ими пользуется, так и манеру Этуша — пускай целиком построенную на старых штампах, но его, Этуша, неповторимых штампах, не подсмотренных, а выработанных десятилетиями творческого труда, и одно удовольствие наблюдать, как изящно, тонко, легко, иронично Этуш этими штампами жонглирует. Так что, может быть, красуйся на афише «Потерпевшего Гольдинера» имя Юрия Полякова — оно бы смотреть органично. Но пьесу написал не Поляков, а Шендерович, уж такой из себя весь несогласный, оппозиционный, что даже, как он сам утверждает, из-за его политической позиции судьба его опуса в театре Вахтангова сложилась столь неблагополучно.

Но вот наблюдая и слушая, с каким восторгом русские, всего-то лишь пришедшие посмотреть, как в кунсткамеру, на живого «старого Этуша о главном», нежданно в качестве бонуса получают по полной программе излюбленный антиамериканско-расистско-антисемитско-гомофобский продуктовый набор без какого-либо противоядия от фашистской заразы (а даже если «Потерпевший Гольдинер» задумывался писателем как «сеанс черной магии с последующим разоблачением», то авторская мысль потерялась среди популистских пошлостей и расхожих благоглупостей, и никакого «разоблачения» не происходит), а вместо попытки переосмыслить лживые ностальгические клише — примирительно утешительное «ничего нельзя было сделать», остается лишь согласиться с дирекцией театра им. Вахтангова, которая в свое время, отвечая на последовавшие за отказом от постановки пьесы оскорбительные выпады Шендеровича, в официальном заявлении, помимо справедливой оценки художественного качества текста, не преминула указать, что, по всей видимости, ярый борец-правозащитник Шендерович, не удовольствовавшись безвозвратным авансом за невыпущенный спектакль, чересчур раздосадован потерей авторских отчислений.