Арсений Конецкий. НЕБЕСНЫЙ ИЕРУШАЛЕМ
Кровоточит осень и саднит Ноющим дождливым бормотаньем, И ключом вращающимся длит Скуку заводным воспоминаньем.
Голову в ладони урони, Остужая локти на паркете, И увидишь, как бегут огни По обитой бархатом карете.
В воздухе кислит от нечистот, Из кремля доносится осанна, И выходит к старцам из ворот В горностаях траурных Сусанна.
Но толпа смыкается кольцом С пьяною угрюмостью урода, И холуй с бревенчатым лицом Что-то врет от имени народа.
На губах слоится шелуха, Осыпая мстительные речи, И летят в ночную грязь меха, Обнажая царственные плечи.
Мужики в метро молотят вздор, С похорон в гнездо спешит ворона, И расстрелян танками в упор Площадной вертеп синедриона.
Голову в ладони урони: Нет ни слез, ни мщения, Сусанна! В черных рощах теплятся огни Зубчатых святилищ Ханаана.
Но в бесстрастной книге бытия Есть еще свободные страницы, И восстанут из небытия Твоего позора очевидцы.
КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС
Ржавый ветер, примерзший к стеклу Узловатою лапою клена, Голосами крапленую мглу Отгоняет к земле с небосклона.
Но крыло волочащая дверь Черным ангелом бьется в простенок Зарешеченной ночи. Теперь Сухарей не купить за бесценок.
И теперь сколько белым вином Ни пытайся разбавить победу, Кровь все так же красна. За окном Та же осень крадется по следу.
И, петляя в морщинах старух Те же слезы растерты на скулах Узколобой казармы. Но вслух Помолчи о вчерашних посулах.
Дождь разгонит продрогших зевак Батогом комендантского часа, И на поиск голодных собак Выйдет сотня отборного мяса.
Бронированный автомобиль Прогремит по горбатой развязке И, снося полосатый горбыль, Печью русскою выпрется в сказке:
Где в три пальца покрыта броня Грязной известью. Дым над трубою. И Емеля, свободу браня, Прет по Бронной, довольный собою.
И, калеча случайных зевак, Служат истово в чертовом причте. А Емеля - известно! - дурак‚ Сколько щукою в рыло ни тычьте.
Здесь кровавая песня в чести Со времен подременных Малюты, И, хоть в обе руки засвисти, Как ни плюнь - конокрады да плуты.
Бродит ветер в дырявой башке, Машет памятью ожесточенной. В белокаменном древнем мешке Номерною политзаключенной
Приуныла больная луна. Вдоль карниза из погнутой жести Костяная стоит тишина, Ослепленная яростью мести.
И завис над промозглой Москвой Лживый молок, карающий молот, И непрочный больничный покой Зеркалами кривыми расколот.
БАРХАТНЫЙ СЕЗОН
Качалось море на весу В ладонях сумрака прохладного И ты шагнула в полосу Луча медового, закатного:
Тень разграфила пополам Сырые доски узкой лавочки. Крапива жалась по углам. Вдоль берега сновали ласточки.
Легко ступая на песок, Косым шажком дробя молчание, Была ты - с пятки на носок - Сплошное стройное качание.
И я сквозь марево ресниц С остановившимся дыханием Следил за колыханьем птиц, За волн и бедер колыханием,
За этой влажной наготой, Что близким солнцем коронована И недоступной чистотой Для вечности предуготована.
В этой мазаной дегтем земле, Где летает жена на метле, Никогда ничего не случится. Лишь поземка закрутит листву, Лишь подземка разбудит сову, Да прохожий в окно постучится.
На рассвете пойдешь за водой: Золотою небесной ордой Разворованы веси и выси. Да и сам я себя не найду. Отражаются в спелом пруду Угольки немигающей рыси.
Костоправ, конокрад, казначей Перелетной артели сычеи, Сочиняющих сны Персефоны, На метро не имея пятак, Потакающий ветру за так, Не терпя круговой обороны.
Я ли это? Как пьяный сурок, Затвердивший себя на зубок: Шаг шагнешь и - провалишься в вечность, Где не видно ни проку, ни зги. Лишь идут по стакану круги, Разогнав дармовую беспечность.
У меня нынче ветер в чести. Тороплюсь поскорее уйти, В эту странноприимную осень, Где, расставленные по углам, Освещают спеленутый хлам Ночники дотлевающих сосен.
И чего толковать о любви, Если нету ее - оторви, Да и брось, как истлевшие четки. И тебя разорвет изнутри Слюдяная аорта зари. Там, где сны и видения четки.
Чем быть прощенным сворой прощелыг, Мне проще лыка не вязать. И дальше Пить в обществе бандитов и барыг, Не утруждаясь оправданьем фальши. Мне — из себя вытягивать себя, Как вытяжку мерцательной плаценты; Мне — не любя, пытаться жить — любя, Меняя страсти к старости — на центы. Когда в крови сгниет эритроцит, Мутируя под звон эритроцента; Когда в садах созреет антрацит В спектральной тишине коэффициента; Когда, сметая ядерную пыль С обугленной проплешины эдема, В меня вобьют наследники горбыль, И заурчит надсадная система: На глубине двунадесяти тыщ Семидесяти строк левей аорты, В переплетенье тем и корневищ, В двудольном колокольчике реторты Отыщется мерцающая взвесь, Начальный слог и ангельское семя! Я из себя в себе восстану весь, Сметая с ног крошащееся время…
Из глубин первородной зимы, Где любовь и мертва и понятна, На изнанке распластанной тьмы Проступают рассветные пятна. Жизнь покуда еще хороша, И бездомна разлитая ярость, Треск крахмальный ногтями кроша, Не припрятывай страсти на старость!
Память пылью слежалась в дому, Где упав в зеркалах на колени, Словно шкуры в ружейном дыму, По обивке распластаны тени.
На изнанке бессмысленной тьмы, Где любовь горяча и невнятна, Иногда проступаем и мы, Как на стопках серебряных пятна, Как на стоптанных тапочках кровь От забытого нынче пореза, - От зеркал отскребая любовь, Как ружейный нагар от железа.
Сознание срывая, как сорочку, Мне новых петель не соединить, Стеклянную разрушив оболочку. Но теплится вольфрамовая нить.
Душа спешит из ветхого скафандра, Сдвигая череп, словно гермошлем, И, как пылающая саламандра, Скользнёт в небесный Иерушалем.
Пронизывая время без ответа, Где скорость света вязнет в голове, Душа спешит из ветхого завета Шуршащим гадом в золотой траве.
Где нет прощенья и горчит свобода Пророчеством горчичного зерна, Где нет любви, зато довольно сброда, Которому свобода не нужна…
Об авторе: АРСЕНИЙ КОНЕЦКИЙ
Родился в Свердловске. Выпускник Литературного института имени А. М. Горького. Член Союза писателей, поэт, прозаик, сценарист. Автор многих поэтических книг. Лауреат Всероссийской премии имени Сергея Есенина (1995) и премии Союза писателей Москвы (2001 г.).скачать dle 12.1