Выставка Татьяны и Сергея Костриковых «Скорлупа» в Крокин галерее.

С выставки не хочется уходить: так гармонично, легко и свободно себя на ней чувствуешь. Забыть повседневность – редкое счастье современного искусства. В этот раз оно состоялось. По существу, выставка – вдох и, может даже, откровение.

Голова Афродиты, картина Рембрандта, детские игрушки… авторы охватили всю историю искусства от античности и до современности. Т. и С. Костриковы не просто ведут диалог с историей. Они берут ее в настоящее, ища и находя в ней ту самую хрупкость искусства, выражение и утверждение которой они обнаружили в скорлупе.

Ощущение рукотворности каждого яйца, каждой игрушки, наполняет их живым дыханием и историей. Кракелюрами от времени покрывается живопись — трещинами покрываются яйца. Постепенно беззвучно и в замедленном действии начинают отваливаться целые куски скорлупы (как разлетающиеся книги в фильме «Забриски Пойнт» Антониони). Это один из вариантов саморазрушения – от времени.

Как можно предполагать, что из яиц вылупились (и куда-то разбежались) динозаврики, цыплята и прочие?! Это не рождающие символы начала новой жизни. Они пусты и без стеснения это демонстрируют. Битые яйца не боятся саморазоблачения, показывают свои трещины и обломки откровенно и честно. Авторы же со всей надлежащей осторожностью складывают и раскладывают яйца в инсталляции, усиливая их эстетическую значимость. Одно яйцо — одинокая и закрытая в себе первоформа. Множество яиц – уже структура. Их разрушающаяся сущность, чрезмерность композиций (яйца валятся со стола и из ячеек) переполняет залы. Давящего ощущения нет: внутри каждой битой формы — воздух.

В одном из залов – картина Рембрандта «Урок анатомии доктора Тульпа» на стене, стол, покрытый тяжелой драпировкой и композиции из яиц. Удивительным образом зритель оказывается вовлеченным в атмосферу света и цвета картины Рембрандта, в ее пространство. Как пыль, свидетельствующая о факте прошлого, яйца разложены на столе теми же формами, силуэтами, что и фигуры в картине. Этот «слепок» объемов – все, что сохранило время. Остальное – растерялось, разлетелось, и образ опустел. Хотя по форме он по-прежнему очарователен. Это, кстати, единственная на выставке композиция, в которой присутствуют помимо белого и другие цвета – бордово-зелено-коричневый орнамент драпировки, удивительно гармонирующий с картиной Рембрандта.

Другая композиция – поставленные друг на друга ячейки с яйцами. В ней выражена попытка упорядочить и как-то сохранить ломкую материю яиц. Результат этого старания объемным кубом возвышается у одной из стен.

Несколько отдельно выступает зал с игрушками. Пользуясь не подходящей сюда терминологией искусствоведов, можно сказать, что в нем представлена «мелкая пластика», «анималистический жанр». Изменив внешнюю форму выражения, авторы, по сути, использовали исторически сложившееся направление пластического искусства (т.е. корни в прошлое пускаются и здесь). Каждый «экспонат» стоит на отдельном пьедестале, тем самым утверждая за собой право на статус памятника. Однако что же это за памятники? Игрушечные рыбки, лошадки, бабочки, пингвины, крабики… И все битое. Рядом с каждым лежат осколки. Намеренность их демонстрации — это одновременно и констатация факта разрушения, и предпосылки к возможному восстановлению. Не смотря на то, что такой образ разбитых игрушек мог бы показаться уже надоевшим и опошлившимся (обычно он ассоциируется с символом разбитых надежд, детских мечтаний), здесь он не выглядит таковым. «Попсовый» образ стал вдруг тонким и чистым (к примеру, стал похож на заготовки для последующей раскраски). Вспомнился почему-то Джеф Кунс, с его такими же выглаженными по форме «Сердцем», «Зайцем», «Яйцом»… Однако Джеф Кунс – совсем другой. Он глобалист, тасующий продукты массового сознания и китч. Его произведениям свойственен гигантизм, благодаря которому каждое из них становится всепоглощающим символом опустевшего сознания в блестящей упаковке. Сергей и Татьяна Костриковы находятся на другом полюсе, не кичащемся собственной находчивостью. Авторы погружают зрителей в атмосферу интимности, граничащей с сакральностью. Ощущение сродни чувству приближающегося Рождества — непреходящего предчувствия светлой, тихой и очищающей радости.

Лежащий в основе экспозиции белый цвет – это не отсутствие цвета, не нейтральность его экспрессивности. Первичные ассоциации с чистотой здесь непременны и уместны. Объемное белое (работы из скорлупы) выступает на фоне плоского белого (стены). Здесь важна чуткость и внимание к переходу и обособлению одной фактуры от другой. Поэтому цветные фотографии – плоскостные экспонаты – представляющие композиции из яиц в интерьере итальянского посольства, несколько нарушают общий «ореол», в который вовлекают остальные экспонаты.

Не хочется привязывать эту выставку к современным течениям искусства (сколько можно этого прикрытия историей?!). Хочется НЕсовременного, НЕактуального, хочется ВЕЧНОГО. Но опять же: не абстрактного, не холодного, а личного, интимно-хрупкого. Внутренняя глубинная «ломкость» и чистота каждого человека нашла свое выражение в форме и скорлупе яиц. Эта метаморфоза перевоплощения внутреннего содержания во внешнюю форму не исключает первое и утверждает второе, а наоборот, приводит к единству. К тому самому многострадальному синтезу формы и содержания.

Битые яйца и игрушки — это не игра, не радость рождения, а свидетельство трагедии обнаружения пустоты в форме, в тонкой, изысканной и первозданной форме. Но не это отчаяние разбивает яйца и раскидывает их по полу. Оно здесь безмолвно, бездейственно. Оно не гневается, не рыдает, а застыло перед результатом разрушений. Оно не принимает и не осуждает этого «варварства» разрушения. В плоскости искусства – красота свершившейся «эстетической грубости», в плоскости духа – трагедия обесценившихся «святынь». Яйца, как платоновские первоидеи, неожиданно сброшенные на землю превращаются в «вещь» и, обесценившись, рассыпаются.