Литературная композиция, посвященная 80-летию А.В. Жигулина
В Доме литераторов висит мемориальная доска в память о тех писателях, кто погиб на войне, - 70 имен . Предложили повесить такую же доску с именами репрессированных . Но ведь места не хватит, все стены будут исписаны - и внутри, и снаружи… Среди имен было бы имя и Анатолия Владимировича Жигулина. Одного из редких русских людей и по творческому дару, и по обостренному чувству совести. Он прожил жизнь чисто и честно, по законам “любви и отваги ”.
О себе Анатолий Жигулин рассказывал следующее:
Моя мама, Раевская Евгения Митрофановна – из знаменитого дворянского рода Раевских… – правнучка первого декабриста Владимира Федосеевича Раевского…
Отец мой – Жигулин Владимир Федорович – из богатой крестьянской семьи села Монастырщина близ границы Воронежской губернии и области Всевеликого войска Донского. Они были изначально свободными, в гражданскую войну старшие братья отца воевали в армии А.И. Деникина. Отец как младший попал в Красную армию…
И Раевских, и Жигулиных люто преследовали. Ни одна беда их не миновала. Родился я (“потомок двух разгромленных сословий”) в г. Воронеже 1 января 1930 года. Мать мою как дворянку в институт не приняли. Окончив курсы телеграфистов, она уехала на юг области в с. Подгорное, где мой будущий отец работал начальником почты. Поэтому раннее детство мое прошло в этом селе.
(Кадры военной хроники )
Школа. Война. Беспризорные скитания. Голод 1946 – 1947 гг. Еще в школе в 9-м классе я вступил в подпольную антисталинскую организацию КПМ, Коммунистическую партию молодежи. Наивные дети тех времен, мы искали идейную опору в борьбе со сталинским режимом в том же марксизме. У нас не было альтернативы. Живя в наглухо закрытой, тиранической стране, мы просто не знали другой реальной философии. Однако это не беда, главное было в СОПРОТИВЛЕНИИ ненавистной диктатуре.
В 1949 году я поступил в Воронежский лесохозяйственный институт. 17 сентября того же года был арестован. Год следствия в подвалах местного Управления МГБ. Жестокие избиения и пытки. Меня и моих товарищей (всего 24 человека) судило Особое Совещание при МГБ СССР. Срок мой был 10 лет…
Осужден я был по ст. 58-10 1 часть, 58-11 и 19-58-8. Последнее – террор. Я расстрелял из нагана 7 августа 1949 года портрет Сталина. Мне полагалась высшая мера. А в это время на краткий период смертная казнь в СССР была отменена. Но, находясь во Внутренней тюрьме УМГБ ВО, я не знал об этом и ожидал расстрела.
Начинаю поэму Я у правды в долгу. Я решить эту тему По частям не смогу.
Только в целом и полном Это можно понять. Только в целом — не больно Эту правду принять.
Как случилось такое, Понять не могу: Я иду под конвоем, Увязая в снегу.
Не в неволе немецкой. Не по черной золе. Я иду по советской, По любимой земле.
Не эсэсовец лютый Над моею бедой, А знакомый как будто Солдат молодой.
Весельчак с автоматом В ушанке большой, Он ругается матом До чего ж хорошо!
— Эй, фашистские гады! Ваш рот-перерот! Вас давно бы всех надо Отправить в расход.
И гуляет по спинам Тяжелый приклад. А ведь он мой ровесник, Этот юный солдат.
Уж не с ним ли я вместе Над задачей сопел? Уж не с ним ли я песни О Сталине пел?
Про счастливое детство, Про родного отца. Где ж то страшное место, Где начало конца?
Как расстались однажды Мы с ним навсегда? Почему я под стражей На глухие года?
Ой, не знаю, не знаю. Сказать не могу. Я угрюмо шагаю В голубую тайгу. “Начало поэмы”
Обо всем этом более подробно рассказано в моей автобиографической повести “Черные камни”. И о КПМ, и о следствии, и о лагерях, и о тюрьмах. В начале моей лагерной “одиссеи” был Озерный лагерь (лесоповал, строительство железной дороги Тайшет – Братск). Близ этих мест Иркутской губернии находится и село Олонки, где отбывал ссылку мой знаменитый предок. Такое вот совпадение! И часто виделся мне в солнечном сиянии над иркутской тайгою кружащийся белый лебедь, словно с герба рода Раевских.
Но не хочет всех лелеять Век двадцатый, век другой. И опять кружится лебедь Над иркутскою тайгой.
И легко мне с болью резкой Было жить в судьбе земной. Я по матери — Раевский. Этот лебедь — надо мной.
Даль холодная сияет Облака — как серебро. Кружит лебедь и роняет Золотистое перо. “Белый лебедь”
…После Сибири еще более страшное – Колыма: особый береговой лагерь. И что еще страшнее – урановые рудники, где люди в некоторых местах получали порою смертельную дозу радиации и умирали в тяжких мучениях…
- Полностью реабилитирован в конце 1956 года.
- Окончил Воронежский лесотехнический институт в 1960 году.
- Принят в Союз писателей СССР в марте 1962 года.
- С 1963 года живу в Москве.
- Окончил высшие литературные курсы в 1965 году.
- Лауреат Пушкинской премии РФ в области поэзии (1996).
- Лауреат литературной премии “Венец” за книгу прозы “Черные камни” (1999).
Чрезвычайно важным и даже, наверное, решающим фактором моей творческой жизни и жизни вообще была моя встреча осенью 1961 года с Ириной Викторовной Неустроевой, тогда молодым критиком, выпускницей ВГУ, – моей возлюбленной, моей невестой и вот уже 35-й год моей женой. Всю мою послелагерную жизнь меня преследуют болезни и душевные смуты. И всегда первым и надежным целителем была она. Ирине Неустроевой-Жигулиной я посвятил десятки своих лучших стихов о любви, о жизни и смерти (они всегда рядом, эти три подруги – по крайней мере в моей жизни).
Она одна меня поймет. Друзья давно в могиле. Давно ушли от всех невзгод, Отжили, отлюбили.
А мне дана еще судьба О них поведать миру. Писать стихи, сходить с ума Над горестною лирой.
Писать который год подряд И верить доброй сказке, Что рукописи не горят И не тускнеют краски.
Мой верный друг — моя жена. Хоть верьте, хоть не верьте — Она до смерти мне нужна, И даже после смерти.
Она простит мои грехи, Развеет боль сомнений И сохранит черновики Моих стихотворений. “Ирине”
Работал в разных редакциях: “Подъем” (Воронеж), “Литературная газета” (1967), “Дружба народов” (1972-1975)… Главная же работа – творческая… Первая книга стихов “Огни моего города” вышла в Воронеже в 1959 году. Всего книг стихов на русском языке у меня издано 27.. Лучшие издания прозы: Черные камни. Автобиографическая повесть. “Черные камни” изданы 12 раз.
В большую литературу Жигулин вошел в середине 60-х годов, когда вслед за книгой “Память” московские издательства выпустили его книги “Избранная лирика” (1965) и “Полярные цветы” (1966). Как писал критик, литературовед А. Турков: “Вполне закономерно, что одним из первых его заметил Александр Твардовский. Автора “Дома у дороги” не могли не привлечь жигулинские “Утиные Дворики, эти одиннадцать мокрых соломенных крыш”, куда с войны никто не вернулся.
Вадим Кожинов отметил: “Появление на всесоюзной литературной арене воронежца Анатолия Жигулина изменило нравственную атмосферу всей поэзии”.
Откликнулся из Рязани и Александр Солженицын. Вот отрывок из его первого письма Жигулину: “…Анатолий Владимирович! Я вообще отношусь к поэзии XX века настороженно – крикливая, куда-то лезет, хочет как-то изощриться особенно, обязательно поразить и удивить. Но я рад сказать, что все это совершенно не относится к Вам. Ваши стихи тронули меня, что бывает очень редко. Вы человек честный, душевный и думающий. И все это очень хорошо передают стихи.
Без всякого насилия, круто и аппетитно замешивается у Вас и лагерный быт, и разные виды работ, и стихи.
Известность Жигулина стремительно росла от книги к книге, что, впрочем, не сделало его жизнь спокойной и безмятежной. Под постоянным гнетом болезней, в подцензурное время слежек и запретов, никуда не уезжая, он создал уникальную поэзию, не подвластную натиску официоза. Именно он не дал теме ГУЛАГа исчезнуть из нашей литературы. Его “лагерные стихи останутся памятником сложной и трагической эпохе”, – писал А.Борщаговский.
Жигулин был ценим и любим как лирический поэт, как поэт, продолжающий традиции русской лирики XIX века. Главное, он нашел свой стиль, выразил свой XX век в его самых страшных проявлениях (война, лагерь), нашел в этих традициях опору своему пронзительному лиризму и милосердию.
О Родина! В неярком блеске Я взором трепетным ловлю Твои проселки, перелески – Все, что без памяти люблю:
И шорох рощи белоствольной, И синий дым в дали пустой, И ржавый крест над колокольней, И низкий холмик со звездой…
Мои обиды и прощенья Сгорят, как старое жнивье. В тебе одной – и утешенье, И исцеление мое.
Восемнадцатилетнему юноше довелось испытать все тяготы лагерного быта, строительство железной дороги, работ на лесоповале, на Колымских рудниках.
Если большинство жертв сталинских репрессий были ложно обвинены, то о Жигулине этого не скажешь. К моменту ареста он состоялся как принципиальный противник сталинизма, один из создателей подпольной организации в Воронеже. Юный Анатолий и его романтично настроенные соратники через пропаганду подлинного марксизма-ленинизма надеялись изменить политический строй в стране.
Лагерные лишения и мучения не сломили мой дух, я не озлобился на весь белый свет и не проклял родную землю. С мудростью много испытавшего человека, я утверждал, что проходят личные обиды на людей.
Чтобы понять это, вспомним повесть “Черные камни”.
Автор говорит, что изменил имена, фамилии предателей: “Сделано это из чувства милосердия. Но не к ним, а к их детям, их близким”. Жигулин не демонстрирует свое милосердие. Милосердие и великодушие не должны быть громкими, иначе они превратятся в другие чувства.
Даже в невыносимых условиях жизни многие из заключенных оставались настоящими людьми, сохранили человеческие чувства, способность наслаждаться природой .
Летели гуси за Усть-Омчуг, На индигирские луга, И все отчетливей и громче Дышала сонная тайга.
И захотелось стать крылатым, Лететь сквозь солнце и дожди, И билось сердце под бушлатом, Где черный номер на груди.
А гуси плыли синим миром, Скрываясь в небе за горой, И улыбались конвоиры, Дымя зеленою махрой.
И словно ожил камень дикий, И всем заметно стало вдруг, Как с мерзлой кисточкой брусники На камне замер бурундук…
Синий мир – символ мира, где нет жестокости, зла. К этому идеалу стремится душа человеческая.
Такое просветление душ помогало всем – и жертвам, и конвою – преобразиться, хоть на время отвлечься от чудовищных будней. Гуси явились людям как посланцы из неведомого идеального мира. Вместе с людьми затихает и бурундук.
Об этом зверьке поэт сложил стихотворение.
Бурундук (1963)
Раз под осень в глухой долине, Где шумит Колыма-река, На склоненной к воде лесине Мы поймали бурундука.
По откосу скрепер проехал И валежник ковшом растряс, И посыпались вниз орехи, Те, что на зиму он запас.
А зверек заметался, бедный, По коряжинам у реки. Видно, думал: "Убьют, наверно, Эти грубые мужики".
- Чем зимой-то будешь кормиться? Ишь ты, Рыжий, какой шустряк. - Кто-то взял зверька в рукавицу И под вечер принес в барак.
Тосковал он сперва немножко По родимой тайге тужил. Мы прозвали зверька Тимошкой, Так в бараке у нас и жил.
А нарядчик, чудак-детина, Хохотал, увидав зверька: - Надо номер ему на спину. Он ведь тоже у нас - зека.
Каждый сытым давненько не был, Но до самых теплых деньков Мы кормили Тимошу хлебом Из казенных своих пайков.
А весной, повздыхав о доле, На делянке под птичий щелк Отпустили зверька на волю. В этом мы понимали толк.
В ухаживании за бурундуком проявились доброта, сострадание, забота. Бурундука Тимошку полюбили все заключенные, но весной они все-таки с ним расстались.
Мы возвращаемся к очень дорогой для Жигулина мысли о врачующей силе природы, о ее благодатном воздействии на человека.
Снег над соснами кружится, кружится. Конвоиры кричат в лесу. Но стихи мои не об ужасах. Не рассчитаны на слезу.
И не призраки черных вышек У моих воспаленных глаз. Нашу быль все равно опишут, И опишут не хуже нас.
Я на трудных дорогах века, Где от стужи стыли сердца, Разглядеть хочу человека - Современника И борца.
И не надо бояться памяти Тех не очень далеких лет, Где затерян по снежной замети Нашей юности горький след.
Там, в тайге, Вдали от селения, Если боль от обид остра, Рисовали мы профиль Ленина На остывшей золе костра.
Там особою мерой мерили Радость встреч и печаль разлук. Там еще сильней мы поверили В силу наших рабочих рук.
Согревая свой хлеб ладонями, Забывая тоску в труде, Там впервые мы твердо поняли, Что друзей узнают В беде.
Как же мне не писать об этом?! Как же свой рассказ не начать?! Нет! Не быть мне тогда поэтом, Если я Смогу Промолчать! “Не надо бояться памяти…”
Я был назначен бригадиром. А бригадир - и царь, и бог. Я не был мелочным придирой, Но кое-что понять не мог.
Я опьянен был этой властью. Я молод был тогда и глуп. Скрипели сосны, словно снасти, Стучали кирки в мерзлый грунт.
Ребята вкалывали рьяно, Грузили тачки через край. А я ходил над котлованом, Покрикивал:- Давай! Давай.
И может, стал бы я мерзавцем, Когда б один из тех ребят Ко мне по трапу не поднялся, Голубоглаз и угловат.
- Не дешеви!- сказал он внятно, В мои глаза смотря в упор, И под полой его бушлата Блеснул Отточенный Топор!
Не от угрозы оробел я,- Там жизнь всегда на волоске. В конце концов, дошло б до дела - Забурник был в моей руке.
Но стало страшно оттого мне, Что это был товарищ мой. Я и сегодня ясно помню Суровый взгляд его прямой.
Друзья мои! В лихие сроки Вы были сильными людьми. Спасибо вам за те уроки, Уроки гнева и любви.
Став старше, мудрее, поэт понимает смысл христианской заповеди “не убий”, рассуждает о необходимости покаяния за события братоубийственной Гражданской войны, в которой истоки многих наших будущих бед. Поэт подчеркивает, что важно помнить об этих трагических событиях:
И осталась память ясная О далеком, но живом. И рябина ярко-красная На обрыве меловом. “Белогорье”
Образ рябины в творчестве Жигулина означает память об утратах. Поэтому ему близки и образы полыни и камыша:
Слышу будто бы плач, Слышу будто бы стон. Это тонкий полынный Серебряный звон.
Это все, что когда-то Случилось со мной, Тихо шепчет полынь У дороги степной. “Полынь”
Полынь - символ горькой судьбы поэта. Один из сборников стихов так и называется: “Полынный ветер”. Жизнь поэта сравнивается с “веткой горькой” этого растения (“Коломенское”).
Цветы в условиях лагеря радуют особенно: они пробуждают светлые воспоминания.
Сползла машина с перевала. И в падях, Что всегда пусты, Нас будто всех околдовало — Мы вдруг увидели Цветы! И разом ахнули ребята, Нажал водитель на педаль: Была светла и розовата От тех цветов глухая даль. И через каменные глыбы, По чахлым ивовым кустам, Не в силах потушить улыбок, Мы побежали к тем цветам. Студент-геолог, умный парень, Заспорить с кем-то был готов, Что, дескать, только в Заполярье Известен этот вид цветов. Но порешили, кто постарше, На спор поставив сразу крест, Что те цветы, конечно, наши — Из тульских и рязанских мест. Что просто здесь, В сторонке дальней, В просторах вечной мерзлоты, Они немножечко печальней И чуть суровей, те цветы. И под нависшим серым небом С колымским талым ветерком Дохнуло вдруг соломой, хлебом, Коровьим теплым молоком. Цветы, цветы. Они — как люди: Им легче, если много их. Где мы еще теперь побудем, Каких путей хлебнем земных. Уж пятый час трясется кузов, И склоны гор опять пусты, А мы в ладонях заскорузлых Все держим нежные цветы.
В стихотворениях Жигулина сочетается жизнь и смерть, любовь и ненависть, красоты и трагедии – подчеркивает хрупкость жизни, любви, красоты. Поэт любит тот уголок России , где жил в детстве.
Памяти Анатолия Жигулина
Илья Дадашидзе о поэте:
Жигулин никогда не был человеком состоятельным и особенно сильно бедствовал в последние годы. Он никогда не был суетным и многословным. Он прошел лагеря Колымы и урановые рудники, навсегда подкосившие его здоровье. Он всегда был честным и прямым, что, впрочем, подчеркивать излишне.
Его лирика на уровне лучших достижений той поэтической традиции, которая берет свое начало у Тютчева и Фета.
Судьба Жигулина-поэта непросто характерна для судьбы русских поэтов в XX веке вообще, но это именно та самая судьба поэта, без которой поэт не существует в России. Он был подлинным и настоящим поэтом.
Нет, не “Железного Феликса” надо поставить напротив Лубянки, а Толю Жигулина, в бронзе и граните. Если бы я был скульптором, то именно с него я бы слепил неизвестного лагерника.
Анатолий Жигулин навсегда останется поэтом Боли и Любви.
О жизнь моя! Не уходи Как ветер в поле, Еще достаточно в груди Любви и боли… “О жизнь моя! Не уходи…”
О том, что поэзия Жигулина жива и нужна современному читателю, говорят до сих пор идущие на адрес поэта письма, которые получают его жена и сын.
Среди писем есть и с такой надписью на конверте: “Дорогие связисты, молю вас: доставьте это письмо в Переделкино, народному поэту Жигулину”.
И письмо дошло до адресата. Его написал инвалид Великой Отечественной войны из Шатурского района, деревни Малеиха Московской области Дмитрий Кузнецов. “Ваши стихотворения со словами, врезающимися глубоко в сердце, меня покорили значимостью и силой звучания”, – писал он.
Исполняется песня на слова А.Жигулина “Сани”.
6 августа 2000 года завершился жизненный путь известного поэта Анатолия Владимировича Жигулина.
Калина красная Дроздами склевана. Калина чёрная Растёт – качается. И память горькая, Печаль суровая Всё не кончается, Всё не кончается…