Оксана Лаврентьева: «В шестнадцать я ушла из дома к бойфренду»

Год Оксана Лаврентьева была колумнистом Tatler. Причем успешным. Ее статьи могли нравиться или не нравиться, но неизменно вызывали волнение в умах. Она писала про то, как научилась не обращать внимание на общественное мнение, а мнение это по отношению к девочке из туманного Питера с не менее туманной биографией никогда не выбирало мягких выражений. О том, как из декоративного приложения к мужчине сама стала почти мужчиной, имея в виду темп жизни, в которую помимо маникюра-педикюра внезапно ворвались подъемы в семь утра, второе высшее и взрослый бизнес-корпорация «Русмода».

Рассуждала о том, на какие кланы поделено светское общество и почему ей неинтересно взасос дружить ни с властительницами столичного света, ни с одноклассниками из той, прошлой жизни (ох, и досталось ей за грустную правду). Наконец, она пыталась ответить на злободневнейший вопрос «Зачем современной деловой девушке муж?».

К моменту написания колонки — сюжет ее символично разворачивался четырнадцатого февраля — Оксана три года была замужем за главой Корпорации развития Северного Кавказа Антоном Паком. И со стороны, для гостей праздников этой молодой ячейки общества, где все было по закону жанра: хлебосольный дом, сияющие любовью глаза и живой Сергей Мазаев на свадьбе, — этот союз казался весьма крепким.

Антон Пак и Оксана Лаврентьева

Меня тогда уже насторожила тема колонки — вряд ли вопрос «Зачем мне муж?» мучает девушек, сильно счастливых в браке. Но Оксане, явно запутавшейся в аргументах и фактах, к финалу статьи удалось вырулить на любовь, которая не спрашивает и не отвечает, а просто любит. И День святого Валентина благополучно миновал.

При этом Лаврентьева, как автор молодой и неопытный, звонила мне ночью и говорила: «Не могу писать по заказу. Мне интересно писать только про то, чем я сейчас живу».

В Instagramе нужную температуру семейного счастья поддерживали отчеты о совместном с супругом пребывании на озерах — от Гарда до Байкала. В июле мы с Оксаной и Антоном уплетали сырники на террасе юрмальской гостиницы Lighthouse. Но уже в августе колумнистка сообщила: «Разводимся».

И вот мы снова едим сырники — теперь уже в новой Оксаниной квартире на Патриарших. Сюда Лаврентьева переехала вдвоем с восьмилетним сыном Егором — старшая дочь, дебютантка Tatler Алина, с сентября учится в Англии. Апартаменты оформляла подруга, бывшая модель и главред журнала L'Officiel Russia, а ныне декоратор Мария Невская. Интерьер вышел подчеркнуто лаконичным, минималистичным и даже мужским. Эдакий сьют нью-йоркского Standard c видом на Митпэкинг-дистрикт. Не зная хозяйку, я бы подумала, что здесь ночует юрист Харви Спектр из сериала «Форс-мажоры», днем озабоченный исключительно тем, как подешевле уволить неугодного топ-менеджера. Четкость, чистота линий, прагматичный холодок — явно неспроста. Это та самая траектория, которую Лаврентьева наметила в бизнесе: реальное, не игрушечное, дело.

За сырниками следуют яйца пашот, булочки с маком, оладьи с домашним вареньем — а ведь я всего-то попросила приготовить на завтрак то, что хозяйка ест сама. Нам помогает няня Егора. Живя с Оксаной восемь лет и став, вопреки советам западных гуру по персоналу, членом семьи, Люда продолжает обращаться к молодой работодательнице официально: «Оксана Алексеевна». Точно так же, я заметила, называют ее и многочисленные сотрудники «Русмоды» — чувствуется, что с подчиненными Лаврентьева намеренно сохраняет дистанцию. Хотя сама она это отрицает: «Я всю жизнь была просто Оксана, а пару лет назад вдруг стала Оксана Алексеевна, даже для самых близких. Наверное, изменилась».

— О тебе говорят много и разное. Какой самый нелепый слух ты слышала?

— У меня ожог на ступне. Очень сильный. Мало кто замечает, но он есть. Так вот одной моей подруге какая-то девушка с пеной у рта доказывала, что, мол, Оксана жила в Питере с бандитом. И когда решила от него уйти, он ее пытал. И девушка чуть ли не собственными глазами это видела. На самом деле мне было три года. Я бежала мыть грязные руки. Обычно я вставала на перевернутое ведро, чтобы дотянуться до раковины. А в тот раз не заметила, что ведро было с кипятком. Ботинок снимали с кожей. Три месяца я лежала в больнице.

— Слухи — удивительное дело. А есть ли что-то, попавшее в прессу, о чем ты жалеешь?

— Я себя и своей истории не стыжусь, но не могу сказать, что мне легко далось подобное отношение. Все, что было в моей жизни, я принимаю, хотя и не все оправдываю. Я ни о чем не жалею, понимая, что в определенные моменты не смогла себя вести иначе. Потому что была тогда совсем другой: как минимум не такой взрослой. В чувстве вины смысла нет, вопрос в том, усвоил ли ты урок. Все мои близкие всё про меня знают. Да, некоторые женщины ничего своим возлюбленным не рассказывают. Я такая, какая я есть, и не хочу быть кем-то другим. Я хочу, чтобы любили именно меня, а не придуманный образ. Если я кого-то не устраиваю, значит, это не мой человек.

Из культурной столицы в «город-сказку, город-мечту» Оксана приехала в 2001 году с двумя полиэтиленовыми пакетами. В одном — одежда. В другом — косметика и белье. Второй пакет был благополучно забыт в поезде.

— Мы с подружкой сели в такси и поехали к ее друзьям по Кутузовскому проспекту. У меня было полное ощущение, что я родом из глухой деревни: вокруг космос. И еще помню воздух. В Питере он всегда сыроват, вечная осень. А тут — май и чувство, будто я приехала на юг, на море. Я поняла, что это мой город и я буду жить здесь.

В той, немосковской жизни Оксаны Алексеевны было много всякого. Родители, чья семейная жизнь напоминала качели. Когда у папы с мамой все было хорошо, дочку забрасывали импортными сластями и нарядами, когда плохо — папа забывал, что Оксана существует, и дочка с мамой, работавшей на заводе, жили на три копейки.

В шестнадцать Оксана ушла из дома к бойфренду. В девятнадцать родила дочь. Едва Алине исполнилось два года, ее отец умер от остановки сердца. Лаврентьева осталась одна с крошечным ребенком в жуткой нищете, когда не на что было купить дочке йогурт.

— Я ненавижу жалостливые пассажи в духе романов Виктора Гюго, — говорит Оксана, — но, наверное, как пел Велюров в «Покровских воротах»: «Когда выходишь на эстраду, стремиться нужно к одному: всем рассказать немедля надо, кто ты, зачем и почему». А то я на светской сцене уже давно, а всякую чушь рассказывают все больше и больше. Когда мы жили с Алининым папой, у ребят была манера собираться в гараже. Однажды кто-то принес туда пистолет и одним выстрелом ранил двух человек, в том числе моего бойфренда. Я сижу дома, ничего не подозревая. Звонок в дверь. Милиция. Мне шестнадцать лет. Меня увозят в участок, заодно из квартиры выносят все ценные вещи. Не дают позвонить маме, никому. Сажают в обезьянник с тремя мужиками: один только что убил жену, второй пьяный, третий какой-то бандит. Что со мной будет? Изнасилуют? Убьют? В клетке две лавки. Я подхожу к одной и говорю: «Так, а теперь все быстро встали и освободили мне место». Типа мужчины — там, а я здесь. Они молча встали и пересели. А меня, хотя я и выглядела невозмутимой, внутри всю трясло.

— Да, наверное, хотя я и слов-то таких не знала. В экстремальной ситуации сначала делаешь, а потом осознаешь. Нет времени подумать. Иногда мне кажется, что вся моя питерская жизнь, да и ранний московский период, были просто реакцией на вызовы жизни вокруг. Какие там бандиты, льющие кипяток на ногу? Вокруг все было таким. Каждый день стреляли у метро, кто-то из знакомых умирал от наркотиков. Кусочек того периода очень хорошо описан у Карины Добротворской в «100 письмах к Сереже». Ощущение того времени — потрясающее. Когда все это вспоминаю, думаю, что меня ангел-хранитель спас.

— В твоем нашумевшем интервью Ксении Собчак есть история про психолога Веру Куприянову, из которой людям, далеким от темы, непонятно ничего, кроме того, что Вера нарушила профессиональный кодекс, рассказав посторонним людям, что у тебя четыре класса образования. Это правда?

— Ну не четыре. Когда мне было четырнадцать лет, отец уехал в командировку в Венгрию. Год жил один, а потом вызвал нас с мамой. Мы жили в военном городке, и там не было школы. Вечернюю школу я оканчивала, уже будучи беременной Алиной. Я этого не скрываю, напротив — горжусь тем, что сейчас я там, где я есть. Естественно, я всегда понимала, что учиться важно, но мне надо было ребенка кормить и маме помогать. Как только появилась возможность, я получила первое высшее — Финансовая академия, потом второе — Высшая школа экономики. И конечно, о том, что я школу окончила не в шестнадцать лет, как все, я особо никому не рассказывала. У меня даже комплексы были на эту тему. Поэтому было, мягко говоря, неприятно, что доктор, которой я доверяла, позволила себе пересказывать мою жизнь как пикантный анекдот.

Если описать путь Оксаны Алексеевны от двух полиэтиленовых пакетов к современному офису «Русмоды» на Трехгорке, выходит наша любимая редакционная байка про богатейшего индийского металлурга, чья официальная биография гласит: «Уехал из нищего города Пондишери, чтобы в Мумбае возглавить мощную сталелитейную корпорацию». Некоторый монтаж. Отсутствие важного звена в резюме.

На вопрос «Чем ты поначалу занималась в Москве?» Лаврентьева улыбается. Врать — благо мы приятельствуем — ей не хочется, а любая правда неизменно выведет на тему знакомства с отцом Егора. Говорить про него в диктофон Лаврентьева решительно отказывается, хотя вне диктофона всегда отзывалась об этом человеке с уважением и благодарностью.

Оксана поясняет: «Из своего опыта могу сказать, что все состоявшиеся и состоятельные героини Tatler состоялись не случайно. Считается, что земных благ заслуживают только добрые высокодуховные люди. Но практика — критерий истины — показывает, что, как правило, у таких людей ничего нет, и именно они нуждаются в помощи. А отец моего сына очень много мне дал. В первую очередь, в человеческом плане. Он невероятно умный и прекрасно образованный человек, я всегда тянулась за ним, читала что-то, фильмы смотрела, старалась быть ему интересной. Он показал мне, как можно и нужно работать — сутками, если занимаешься любимым делом. Ведь если человек что-то получает, это всегда аванс от жизни. Но если может это удержать — значит, и правда его достоин».

За судьбоносным знакомством последовал период бурной медиаэкспансии. Клипы Димы Билана, реклама косметического бренда «Эгомания», постеры «Космос Золота» с Лаврентьевой в образе жгучей Софии Лорен: папе Егора все это явно нравилось, а вот доставляло ли удовольствие самой Оксане?

— Тогда мне было просто весело: какой женщине не понравится сниматься в клипах? Ты красивая, все вертится вокруг тебя. Сейчас я уже это переросла и не смогла бы так, да и публичное внимание уже не люблю. Никогда бы не смогла величественно позировать перед пятью сотнями фотографов.

Дима Билан и Оксана Лаврентьева на съемках клипа «Невозможное возможно»

Я рассматриваю те старые снимки — на них Оксана очень похожа на себя сегодняшнюю, с фотографий Мэтта Ирвина: в ней столько вызова, провокации, сексуального, безбашенного. Работу на тему «Психоаналитические аспекты исследования моды» (так назывался дипломный труд выпускницы магистерской программы ВШЭ Оксаны Алексеевны Лаврентьевой) такая девушка не стала бы писать.

А потом вдруг она изменилась. Завела серьезное дело. Коротко подстриглась, сошла с каблуков — новый темп жизни могли выдержать только лоферы и кроссовки, надела джинсы, кашемировый свитерок. Поставила будильник на семь утра. Но меня не покидало ощущение, что в ней все время жила озорная девочка, покусывающая палец с бриллиантовым кольцом. Просто она на время затаилась.

— Ты в чем-то права. Спроси меня, когда я себе больше всего нравилась внешне, и я отвечу: именно тогда, в период клипов и рекламы. Это был не только сценический образ. Именно так я выглядела в жизни. Внутренний посыл был именно такой: яркая жизнерадостная красотка с улыбкой и без проблем. Помню, в ресторане мужчины бежали за мной до туалета просить телефон. Притом что я ужинала не одна. Во многом уверенность в собственной привлекательности дает мужчина рядом.

— Ты не считаешь, что мужчин влечет уязвимость, ранимость?

— Их влечет амбивалентность. Когда он до конца не понимает, кто ты.

После свадьбы Оксана стала выглядеть умиротворенной и довольной жизнью. Всем казалось, что новобрачные невероятно счастливы.

— Почему вы все-таки приняли решение развестись?

— Мы с Антоном остаемся близкими, родными людьми, и я не хочу выносить на публику нашу личную жизнь. Я слишком его для этого уважаю. Но свои чувства и ощущения я бы хотела объяснить. Вот представь, что ты была летчиком. В один прекрасный день твой самолет разбился, ты пережила долгую реабилитацию, собрала себя по кусочкам и приняла решение, что летать больше не будешь. Будешь жить как все — крепко стоя на земле. Устроила свою жизнь, пошла работать, например в банк, место, с точки зрения общественности, прекрасное: зарплата, отношения с коллективом, востребованность, профессиональный рост.

— Твой социальный статус узаконен.

— Я сейчас не про себя. Про летчика, который стал бухгалтером. И скоро будет финансовым директором. И вот ты приходишь на работу и говоришь: «Мне тут очень хорошо, конечно, но я ведь умею еще и водить самолеты и хочу летать». А тебе в ответ: «У нас здесь нет самолетов. Нам летать не нужно». А ты понимаешь, что не можешь не летать. Все вокруг говорят: «Наконец-то у тебя все как надо. Все как у всех». А ты понимаешь, что живешь чужой жизнью.

— Но ты ведь не знаешь наверняка, возьмут ли тебя обратно летать.

— Конечно. Такой риск есть всегда. Тебе могут сказать, что ты сбитый летчик. Или не проходишь по возрасту. Неизвестность всегда пугает. Легко уходить, когда все плохо. А попробуй уйти, когда не страдаешь, когда тебе не делают ничего дурного и у вас мир, покой и благополучие.

— Твой брак был ошибкой?

— Как я могу считать ошибкой человека, с которым четыре года была счастлива? Антон многое мне дал. В том числе и то, что мне больше не хочется страданий. Он прекрасный человек. Уверена, что с ним кто-то будет очень счастлив – и я от души ему этого желаю.

— Был ли некий момент истины, когда ты поняла: либо сейчас, либо никогда?

— Да. Летом в Сен-Тропе. Алина готовилась к Балу дебютанток, и мы пригласили учителя, с которым я раньше занималась танго. У нас никогда не было времени сесть и спокойно поговорить – просто уроки. И тут за ужином завязалась живейшая беседа. Оказалось, Хоакин был успешным адвокатом в Буэнос-Айресе, работал на правительство. И вдруг в сорок лет решил стать учителем танго. Ему говорили: «У тебя поехала крыша». Но он сделал то, что хотел. Когда Хоакин танцует, понимаешь, что это не техника, это оттуда, сверху, что он отмечен Богом — у него танцует все, каждый мускул.

— И в этот момент ты осознаешь, что преступлением для него было бы продолжать работать законником.

— Да. Причем как только он принял решение, поступило предложение, которого он ждал всю свою карьеру юриста. Такая проверка, готов ли он. Он не отступил. Хоакин за тем ужином сказал: «Я не знаю, на что буду жить завтра, где, что со мной произойдет. Но я очень счастлив. Я только сейчас чувствую, что живу».

— И тебе, разумеется, показалось, что эту историю Вселенная рассказывает тебе.

— Сто процентов. Кирпичики складываются один за другим, а потом раз – встает последний, и ты видишь здание целиком. Поверь, у меня точно так же нет никаких гарантий. Полная неизвестность.

— Не могу не спросить тебя вот о чем. Правильно я понимаю, что, пройдя через определенные испытания, ты бы никогда больше не вступила в отношения с женатым мужчиной?

— Я тебе так скажу: у любви правил нет. Я считаю, что ответственность в подобных случаях лежит на том, кто изменяет своему супругу. Именно поэтому, кстати, я сразу объявила о нашем решении с Антоном развестись. Я не хочу ставить ни его, ни себя в дурацкое унизительное положение. Но сегодня я бы не стала жить с женатым мужчиной не потому, что это плохо или аморально. Любовь не может быть аморальна. Но если человек любит, он не будет мучить ни себя, ни любимую женщину, ни жену. Я больше не могу позволить себе быть не единственной.

Этот год стал богат на сенсационные каминг-ауты с феминистским уклоном, прилюдные ковыряния в душевных ранах, призванных сообщить миру о нелегком поиске женской сущности. В этом смысле Лаврентьева — с тем бесстрашием и отчаянностью, с каким отдает себя на растерзание публики (заклюют ведь, закидают), — вполне вписывается в тренд, даром что работает в модной индустрии. В 2010 году Оксана затеяла бизнес с Аленой Ахмадуллиной. Потеряла приличные деньги, разругалась с модельером вдрызг, до первых полос газет.

— Сначала никакого бизнес-плана не было. Просто Алена пришла ко мне за помощью, и все это закончилось приобретением части ее компании — как я думала. Но потом оказалось, что компания не ее и права продавать она не имела. Но к тому моменту мне и самой стало интересно. Я вникла в процесс и нашла Сашу. Alexander Terekhov уже носили Светлана Бондарчук и Рената Литвинова, но за спиной самого дизайнера не было никакой поддержки.

— Ко мне по очереди приходили едва ли не все русские дизайнеры, но Саша был и остается единственным, на мой взгляд, профессионалом старой школы, умеющим делать своими руками абсолютно все. Но главное — ему интересно и важно быть именно модельером, а не светским персонажем или директором марки имени себя. Он любит клиенток, ему нравится видеть свои платья на реальных людях, он готов работать сутками на результат. Самая ужасная новость для него – узнать, что какая-то вещь продается хуже других. У нас, мне кажется, очень удачный дуэт: мы уважаем друг друга и у каждого есть свое пространство принятия решений.

Возможно, в санкционную эпоху, которая косой прошлась по модному потребительскому бизнесу, для компании настал благоприятный момент, и Лаврентьева не преминет им воспользоваться. В конце концов более патриотического названия, чем «Русмода», не придумаешь. Саша Терехов, родившийся в крошечных Вязниках в семье военного и преподавательницы музыки, никогда не заигрывал с Западом. Любопытно, что наряды Терехова Оксана носила еще в эпоху клипов Димы Билана — наблюдательная общественность помнит появление ее с дочерью в одинаковых белых платьях в ресторане «Турандот». Обжегшись на истории с Ахмадуллиной, Лаврентьева, которой всегда хотелось заниматься модой, уже не слушала советчиков. Внушительные инвестиции в молодого дизайнера она сделала сердцем, и сердце не подвело. Плач о том, что модный бизнес в России не может быть успешным, разносившийся на Санкт-Петербургском экономическом форуме, Лаврентьеву забавляет.

— Полная ерунда. Надо просто не страдать, а работать. В наш первый сезон — помните коллекцию в горошек? — заказ в шоу-руме составил двести тысяч евро. Сейчас минимальная закупка — пятьдесят тысяч евро, и у нас около ста оптовых клиентов в России и еще двадцать — в Европе и Азии.

Формула Сашиного успеха, несмотря на очевидную пиар-составляющую, объясняется вполне рационально. Его платья хорошо сидят на любой фигуре. Они женственные и сексуальные, но не вызывающие. Удобные: ничто не тянет и не сковывает движения энергичных хозяек, — их можно именно что носить, а не стоять, как мумия. Они сделаны из дорогих тканей. Но главное, платье Терехова можно достать из гардероба на Патриарших через десять лет, и оно будет вполне себе. Оксана, нередко позволяющая себе лаконичный кутюр Dior и кружева Dolce&Gabbana, утверждает, что как бы ни ругали ее цены, в приличных зарубежных брендах за такие деньги вечернее платье в пол не купить.

— Но все равно ведь дорого, Оксан. Многие мои подруги любят Сашу, но сетуют: невозможно покупать свитер за пятьдесят тысяч рублей.

— Эти свитеры мы делали на фабрике, где шьют Chanel и Loro Piana. И их, кстати, все равно раскупили. Другое дело, что мы не можем продавать их оптовым клиентам, потому что сами покупаем их дорого. Поэтому сейчас мы занимаемся поиском фабрик в Непале, где качество не хуже. Итальянцы сами у них производят, а потом перепродают. И свитер будет стоить уже двадцать тысяч рублей, тридцать – максимум. Мы постоянно работаем с ценовой политикой, тем более что наша региональная сеть расширяется. Много молодых девушек хотят быть модными и носить Терехова, надо дать им такую возможность. Основная и преколлекция сегодня сильно различаются — в преколлекции есть платья и за двадцать тысяч, и даже длинные за сорок.