Режиссер своей жизни: Всеволод Шиловский

Одни люди сами режиссируют свою жизнь, другие играют отведенную им кем-то роль. Актер, режиссер и педагог Всеволод Шиловский — из первой категории. «Свою судьбу я с самого раннего детства делал сам. И студентов своих, и сыновей всегда приучал к этому, потому что убежден: мужчина обязан строить собственную жизнь самостоятельно, без чьего бы то ни было вмешательства», — говорит Всеволод Николаевич накануне своего 70-летия.

— Всеволод Николаевич, у вас за плечами почти 50-летний преподавательский стаж, более 100 ролей в кино, множество теле- и киноработ, где вы выступали в качестве режиссера…

А личную жизнь строили по принципам какой из ваших трех профессий: актерской, режиссерской или педагогической?

— Действительно, в профессии я — «трехстволка», но в жизни, отдельной от работы, — только режиссер, все сам режиссировал. С самого раннего возраста привык принимать решения самостоятельно. Например, стать актером решил в три (!) года, как бы нагло ни звучало такое заявление. Но я точно помню, что именно тогда твердо сообщил об этом маме. Так же, как, перейдя в третий класс, сказал ей: «Мам, я учусь для себя, и ты забудь про школу, вообще не думай о ней». В результате мама пришла туда только один раз — на выпускной вечер… Детство у меня было типичное для людей моего возраста.

Война, эвакуация, возвращение в Москву… Нет, были еще и довоенные события, связанные с отцом, о которых я знаю, конечно, только по рассказам мамы. Папа мой возглавлял крупное авиационное предприятие. Человек был яркий, неординарный, талантливый. Диапазон образования неслабый: Московская консерватория по классу композиции и Военно-воздушная академия имени Жуковского. Свободно владел четырьмя языками, грассировал, был красив, удивительно артистичен. Играть мог на любом инструменте, даже на пиле. Его отец, Владимир Константинович Шиловский, коннозаводчик, владел театром в Малаховке, во время пожара погиб вместе со своим театром. Мама — графиня Елизавета Сергеевна Шереметева — побеждала на конкурсах красоты в Париже… При таком родстве мой отец в сталинские времена уцелел чудом.

Однажды его друзья, а это были первые Герои Советского Союза Громов, Водопьянов и Молоков, пришли к нам домой, сообщили папе о том, что подписан приказ о его аресте, убедили немедленно собрать необходимые вещи и уезжать. Отъезд был подготовлен. Отца посадили в автомобиль и проводили до самолета, отправляющегося в Якутию, в порт Тикси — там он уже был назначен на должность начальника этой бухты… Той же ночью за папой пришли сотрудники НКВД, но он был уже недосягаем, практически на краю земли, дальше сослать было невозможно. Как только началась война, отец добровольцем пошел на фронт. Там у него началась другая личная биография. Когда вернулся, очень переживал по поводу сложившейся двойственной ситуации, хотел вновь наладить отношения с мамой, но она была бескомпромиссна.

Из моей жизни папа все-таки не исчез — мы с ним поддерживали отношения, периодически общались, переписывались.

Однако поднимала меня мама одна — как говорится, с кровушкой, из последних сил. Работала заведующей инструментальным цехом на авиамоторном заводе, который во время войны был эвакуирован в Казань. Плыли туда на баржах ночами, а днем прятались, спасаясь от бомбежек. Еще вспоминается, как провалился на барже в глубокий люк — летел метров, наверное, десять. Помню ощущение полета и то, как вдруг очутился словно в люльке, — оказывается, матрос случайно подставил свой бушлат и чудом спас меня, 3-летнего. Жили мы в Казани в сарайчике из фанеры, в 12-метровой комнате, разделенной простыней на две семьи. Рядом — лагерь с заключенными. Начальник этого заведения, в моем представлении хороший, добрый дядька, почему-то меня очень полюбил, все баловал чем-то…

Когда вернулись в Москву, мама отдала меня в детский сад-пятидневку, поскольку сама практически неделями не выходила с завода, вкалывала там вместе со всеми — для фронта, для победы.

Бывало, приносила домой конфеты «Раковые шейки». Я брал штучку и начинал облизывать — медленно, осторожно, чтобы это счастье продлилось как можно дольше, под такое удовольствие мог целый чайник с кипятком опорожнить. А однажды, по случаю какого-то праздника, мама за огромные деньги купила на толкучке целую буханку хлеба. Я еле дотерпел до вечера. Мы вскипятили чай, чинно уселись за столом, мама подстелила под хлеб чистую салфеточку — чтоб ни крошки не потерять.

Стала разрезать, и… посыпались опилки — это оказался муляж. Никогда больше — ни до, ни после — не видел, чтобы мама так горько и безутешно плакала. Вообще не видел, чтобы она плакала. Мама — очень сильный человек. Помню, регулярно ходила сдавать кровь раненым фронтовикам, хотя сама выбивалась из последних сил. Когда с фронта в отпуск приехал отец и я рассказал ему об этом, он очень расстроился и сильно ругал маму. Приезд папы конечно же был событийным — он привез множество вкусных гостинцев, но больше всего меня потряс мед в бочонке. Не мог оторваться от этого лакомства. В результате так объелся, что тяжело заболел. Вообще болел очень много — мало того что был дистрофиком, так еще и перенес, кажется, все существующие детские болезни. Но никогда не ныл, никакого повышенного внимания к себе не терпел.

Вот щенок же ведь был совсем, но допустить, чтобы меня жалели, не хотел ни в коем случае. И сыновья у меня такой же закалки, особенно младший, Пашка. Тот всегда болел мужественно. Даже напоровшись виском на гвоздь, не пикнул. Ни по дороге в больницу, ни перед операцией, ни после, хотя совсем шкет был. Хирург тогда сказал: «Ну у вас и мальчик. »

Очень рано я понял, что жизнь — штука жесткая, а в мальчишеском коллективе царят особенно жестокие порядки. Все вопросы решаются без жалости и снисхождения. Победителем может стать только сильнейший, а я, тщедушный дистрофик, был слабее всех. При этом самолюбие обостренное, да еще стремление к лидерству зашкаливает. Мне стало ясно: надо что-то делать. Решил всерьез заняться спортом. Пошел в бассейн.

Тренер, проходившая мимо со своей группой, бросила на меня взгляд и сказала как отрезала: «Дистрофиков не принимаем». Другой от обиды и унижения, может, вообще никогда больше не перешагнул бы порог бассейна, а я — наоборот. Стал приходить в спорткомплекс каждый день, как на службу. Через две недели тренер не выдержала и взяла меня в группу. Тренировался я до изнеможения, до судорог, зато через полгода получил первый юношеский разряд. А как только это свершилось — ушел. Из мести, чтобы «они» жалели о моем уходе. И рванул в конькобежный спорт. Заболел этим делом, стал заниматься самозабвенно, вошел даже в сборную Москвы. Но тут увидел гения — Харлампиева, создателя самбо, и… пропал. Оказалось, что попасть к нему в секцию совсем легко. Я вошел, и он со словами «Ребята, повозитесь» сразу поставил меня в бой с разрядником.

Несколько дней после этого поединка я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, даже в школу не ходил. Все тело было синего цвета. Как потом оказалось, это была проверка на прочность: вернешься после этого на занятия — значит, ты спортсмен, будешь заниматься. Я вернулся. А через несколько месяцев на соревнованиях меня опять поставили в поединок с тем самым парнем. Вот тогда я отплатил ему по полной. Он и просил меня, и кричал, и хлопал себя по бедру — так положено, если боец признает, что проиграл, но я не выпускал его, вцепился мертвой хваткой. Еле-еле тренер оторвал. Ну и всыпал мне, конечно, будь здоров как… Вот так и завоевывал лидерство. И это если не считать бесконечных проверок на «настоящего мужчину», которые мы, мальчишки, постоянно устраивали. Например, используя карбид, организуем взрыв, и чем сильнее взрывается, чем спокойнее ты отбегаешь, тем тебя больше уважают.

А то соревновались так: кто сумеет перебежать рельсы наиболее близко перед идущим трамваем. Или «ловили» трамвай на ходу, вскакивая в него, уцепившись за поручень.

— Кажется, авторитет в мальчишеской среде утверждается победами не только в спортивных состязаниях и уличных забавах. Вроде бы надо лидировать еще и в покорении девичьих сердец. Как у вас обстояли дела на этом фронте?

— Нормально. Меня называли «первый любовник Сталинского района». Правда, не по той причине, о которой вы могли бы подумать. В драмкружке Дворца пионеров в спектаклях «Плутни Скапена» и «В добрый час» я играл героев-любовников, и все девчонки Измайлова специально приходили «на Севу Шиловского». А я был влюблен во всех, у кого были длинные косы.

И за всеми ухаживал. Свидания назначал, в кино водил, мороженым угощал — специально копил деньги на все это. Я вообще натура влюбчивая, поэтому пассии мои постоянно менялись. Особенно много влюбленностей было в пионерлагерях, причем в каждую смену — новая симпатия. А это значит, что к той девочке уже никто не смел подойти, потому что Севка — первый. А я и правда лидировал во всем: одновременно председатель совета и отряда, и дружины, и физорг, и в сборной лагеря по футболу, и чтец, и певец, и танцор. Вообще отношение к девчонкам было очень трогательное. Если что — на защиту бросался как оголтелый. Однажды парень из параллельного класса обидел мою одноклассницу. Мы с ним сцепились, но в школе нас разняли, и он, уходя, пригрозил: «Ты теперь только сунься на каток!» Ну, мы с моим другом Горюновым (он сейчас геолог, и мы до сих пор дружим) и сунулись.

И оказались вдвоем против человек пятнадцати. Изметелили нас по первое число. Лиц не было вообще — сплошные синяки и кровоподтеки. Мама, когда утром увидела, просто ахнула. Но я, как обычно, сказал: «А чего такого, мам, не переживай, все нормально». Короче говоря, приходим мы с Горюновым в школу, заходим в соседний класс и при всех, открыто, обрабатываем тех, кто накануне разбирался с нами. Они тут же бегут к родителям, и те немедленно приходят к директору — с жалобой на нас. Но когда мы заходим в директорский кабинет, все взрослые, увидев наши лица, приходят в ужас, а потом извиняются за своих детей и даже говорят что-то уважительное по поводу нашей мужественности — мы же не ныли и не жаловались. Вот так отстаивалась девчоночья честь и закалялся характер.