"Перематывая из холстинки прядь. "

Верю, уповаю, что стихи Олега Григорьевича Чухонцева - будут непременно усвоены и сохранены русской культурой.

Он говорит, слава Богу, нетрибунно - без заклинаний, без эстрадности, без крика. "Питух и байбак", раскуривающий трубку подобно Дельвигу, - вот, по свойству и темпераменту, быть может, весьма близкий Чухонцеву образчик пиита.

Чухонцев, казалось бы, не то что меланхолически бормочет под нос (а и бормочет ведь, шепчет, посвистывает, полушепочет даже, и на суахили, что ли, да уж не сам ли он придумал в Переделкине или своем Посаде это словцо - "фифиа", которым назвал книгу; с него станется), а иногда негромко говорит-поет, отфольклорно, а то и отскоморошно, опять-таки с посадской просодией, словно идя по переулочку-переулу (иногда, кажется, чуть ли не с притопом): "В школу шёл, вальки стучали на реке, и в лад валькам / я сапожками подкованными тукал по мосткам. " Это в пречудесном, завораживающем стихотворении "Кукушка", из недавних:

А берёзова кукушечка зимой не куковат. Стал я на ухо, наверно, и на память глуховат. Ничего опричь молитвы и не помню, окромя: Мати Божия, заступница в скорбех, помилуй мя.

Такое прочтешь, и воспаришь в просветленной грусти: как всё здесь красно и усладительно - и интонация-музыка (и разговорная, и песенная ж), и сокращенные формы в первой строке, и третья строка с "опричь" и "окромя", и, наконец, полностью процитированное молитвенное обращение к Богородице. Всё русское вместилось в один катрен: фольклор, культура, вера. И - память, с правдою.

А забудешь ли давнее стихотворение Чухонцева о пасхальном разливе Клязьмы-реки?

. Поплыли по чёрной реке, поднялись по временным сходням, томимые духом Господним, дотоль пребывавшим в тоске. А в храме в дрожаньи огней, в мерцаньи котомок пасхальных свидание близких и дальних читалось ясней и ясней. И в полночь, лишь колокола открыли небесные сферы, я понял: возжаждала веры душа, не избегшая зла. . И чудо свершилось сполна: к рассвету или воскресенью увидели новую землю и - ахнув - узнали: весна! И спала вода, и траву покрыла белёсая плёнка, как мокрую кожу телёнка, рождённого в темном хлеву. И вот уже вниз по реке, по взгорьям и падям весенним - шла Пасха застольным весельем со сдобной ковригой в руке. И день, освященный впотьмах, светился во славу творенья, и радостно, как Откровенье, горел поцелуй на губах!

Это из "Пасхи на Клязьме", на мой взгляд, одного из лучших русских поэтических сочинений второй половины ХХ века. Из-за цензуры оно было впервые опубликовано с искажениями, с названием "Весна на Клязьме", и даже с подзаголовком "По наброску Левитана". Последний факт можно комментировать всяко, однако левитановская зоркость Чухонцеву действительно присуща.

И еще у него о реке-воде, в стихотворении "Зычный гудок, ветер в лицо, грохот колёс нарастающий. ", с эпиграфом из "Слова о полку Игореве" ("Что ми шумить, что ми звенить давеча рано пред зорями"):

. Родина! Свет тусклых полей, омут речной да излучина, ржавчина крыш, дрожь проводов, рокот быков под мостом, - кажется, всё, что улеглось, талой водой взбаламучено, всплыло со дна и понеслось, чтоб отстояться потом.

Новый Иордан для Чухонцева здесь - на Руси, в России, как бы ни был автор по-Курбски или по-Чаадаевски критичен к отечественному мракобесию.

Давний чухонцевский текст, за который его фактически не пускали к публикациям, "Чаадаев на Басманной", - про думающего индивида совсем как будто из сегодняшнего дня (настолько точно, настолько в теме, что, кажется, и имена действующих лиц слышны). И из вчерашнего дня, и из позавчерашнего. И, увы, похоже, из завтрашнего:

Как червь, разрезанный на части, ползёт - един - по всем углам, так я под лемехами власти влачусь, разъятый пополам. . Да я и сам не знаю, где я, как будто вправду жизнь моя загадка Януса - идея раздвоенности бытия. . Зачем в заносчивом смиренье я мерюсь будущей судьбой, тогда как сам я - в раздвоенье - и не бывал самим собой. Да что я, не в своем рассудке? Гляжу в упор - и злость берёт: ползет, как фарш из мясорубки, по тесной улице народ. Влачит своё долготерпенье к иным каким-то временам. А в лицах столько озлобленья, что лучше не встречаться нам.

И ведь это было поэтом сказано - когда о том принято было молчать; в безбожной стране, в нашей дорогой советской родине. И так сказано, что ты, провинциал-комсомолец, запоминал слова сразу, прочно, на всю жизнь.

Именно таким и должно быть слово. И, действительно, зачем говорить много, умножая дурную безконечность, к чему порождать томищи, проистекающие не от таланта, а от энтропического страха? "Достойно есть" такое стоическое литературное бытие, как у Олега Григорьевича: говорение редко, значительно.

Немалое он чувствовал и понимал еще тогда - когда почти весь народ впал в "скорбное безчувствие", развращенный десятилетиями безпамятства, лжи, неделания, пьянства. Прозорлив был Александр Галич, сказавший в 1974 г.: "По-моему, это звезда первой величины. Сейчас я очень мало могу назвать имен. Среди них, пожалуй, первый - по дарованию, по необыкновенной пронзительной точности языка - Олег Чухонцев".

Пересказывают такую байку Чухонцева: "Пришел ко мне как-то слесарь чинить водопровод. Спрашивает: "Ты, хозяин, по профессии кто?" "Поэт", - говорю я сдуру. "И что же ты, поэт, написал? "Евгения Онегина", "Тёркина". "

Байка хороша, всякому стихотворцу полезна как прививка от самовозвеличивания. И почти веришь, что русский слесарь знает эти таинственные слова: "евгений онегин" да "тёркин".

Из чухонцевских стихов, обращенных к возлюбленной, приведу это, знаменитое:

Три раза в году цветёт тамариск и только один - джуда, от этих сухих сумасшедших брызг кипит зеленей вода, и солнцем каждый листок пригрет, и зной, да такой, в тени, что если ты хочешь сказать мне нет, то лучше повремени.

Пусть зной спадёт и падёт роса, и жук пролетит ночной, и вспыхнут холодные небеса над нами, тобой и мной, и к тамариску прильнёт джуда, и грянет, да так, с ветвей, что если ты хочешь сказать мне да, то лучше сказать скорей.

Более четверти века я знаю этот текст, порой твержу его, но не уверен, что он стал мне с годами ясней. За кажущейся простотой скрывается щемящая, непостижимая тайна: и в соотнесенности мужской сущности тамариска c женской - джуды, и в загадочной арабской алгебарической кратности - три к одному. Утешить нас призван успокоительный глагол "прильнёт".

Что там? Босой и сонный, выберусь из постели, дверь распахнув, услышу, как на дворе светает: это весенний гомон - на лето прилетели, это осенний гогот - на зиму улетают.

Круг завершен, и снова боль моя так далёка, что за седьмою далью кажется снова близкой, и на равнине русской так же темна дорога, как от стены Китайской и до стены Берлинской. . Бог мой, какая малость: скрипнула половица, крикнул петух с насеста, шлёпнулась оземь капля. Это моя удача клювом ко мне стучится, это с седьмого неба наземь спустилась цапля.

Вот уже песня в горле высохла, как чернила, значит, другая повесть ждёт своего сказанья. Снова тоска пространства птиц подымает с Нила, снова над полем брезжит призрачный дым скитанья.

Так говорит Чухонцев - словно переминающийся с ноги на ногу в яблоневом осеннем саду.

Поразительное, однако, дело: человек не кричит, а его внятно слышно! Если вдуматься, то в современном гвалте, "посредине этого разгула", как сказал бы Высоцкий, меж повсеместных, уже по Мусоргскому, "песен и плясок смерти" (не лишь в музыкальной, кинематографической или иной какой изобразительной попсе), где все визжат и провокативно что-то непотребное "демонстрируют", - пожалуй, только и можно расслышать что негромкий голос, молитвенную интонацию. По части эпитета "молитвенный" не все со мною согласятся, в частности, Александр Семенович Кушнер; а я и его не считаю внерелигиозным поэтом, числю в своих сокровенных собеседниках, и его слово тоже нередко почитаю как спасительное. (К слову, мы рады видеть у себя на харьковских поэтических фестивалях - Памяти Чичибабина и "Двуречье" - лучших, на наш вкус, поэтов современности - С. Кекову, Ю. Кублановского, А. Кушнера, А. Пурина, других хороших и разных. Гости, коих мы привечаем, дивятся переполненным залам и отмечают характер и особенное качество харьковской публики. Жаль, что Олег Григорьевич к нам пока не доехал.)

Новейшие сочинения Чухонцева редки, но каждая его публикация оказывается в фокусе любителей словесности. "Дар Чухонцева с возрастом не тускнеет, - писал А. Кушнер в 1997 г., - он вообще поэт меняющийся, и хотя пишет немного, зато с неизменным приращением интонационной, эмоциональной и интеллектуальной мощи. Я отметил все переклички, а это не только Некрасов, но и Пушкин, конечно, и Фет, и Пастернак, и Кузмин, и Ходасевич, и некоторые поэты-современники, а иначе ничего и не бывает: свой голос, а я берусь отличить и узнать голос Чухонцева в любой разноголосице, возникает только там, где существует опора на предшественников (и некоторых современников)".

Олег Чухонцев, оставаясь самим собой, с тем самым, по Баратынскому, "лица необщим выраженьем", демонстрирует на нашей русской поэтической скамеечке, на завалинке самостоятельный, на удивление, голос, и в этом явлено чудо, ведь откуда бы им браться, самостоятельным интонации, просодии, в обильной роще русских замечательных поэтических сочинений? Но - берется ведь! И вот его арсенал: Чухонцев, по точному замечанию А. Скворцова, "переплавил в личном поэтическом тигле множество разнородных и характерных для современной поэзии примет: интерес к необработанной, бытовой речи и тягу к бесконечно ветвящемуся синтаксису, опыты моностиха и примеры гигантских повествовательных структур, полицитатность, пересыпанную каламбурами. и воздушную легкость верлибра, реабилитацию заезженных размеров и сложную строфику. "

Именно как в плавильне, откуда заемная, ложащаяся на ухо, терзающая изнутри как надоедливое порхающее насекомое ("Всю ночь точил меня комар, а утром пионер. ") чужая просодия претворяется в новую гармонию, быть может, и оснащенную современными диссонансами, как партитура Шостаковича или Шнитке, а то и Свиридова и Гаврилина. Ибо звук, "погудка" - первичны.

Но и о смысле и значении складываемых слов - по традиции Державина, Батюшкова, Баратынского, Пушкина - вместе с Чухонцевым мы не забудем.

Как не оставим без внимания и чеховскую зрительную пристальность поэта Чухонцева.

Полагаю, А. Чудаков сформулировал весьма точно: ". Он (Чухонцев - С.М.) ввел мандельштамовскую сложность стиховой ткани в стихи на есенинско-народную тематику".

И мне как читателю и сочинителю это чухонцевское соединение - "победившего всех" Мандельштама (по Ахматовой) с фольклорной интонацией посадского мелоса - тоже представляется чрезвычайно плодотворным. (К слову, О. Чухонцев - глава инициативной группы по воздвижению в Москве памятника Осипу Мандельштаму.)

Обязательно следует привести здесь суждение Дмитрия Сухарева, поэта, ученого и человека мной высокочтимого, тоже, к радости харьковчан, побывавшего гостем Чичибабинского фестиваля в 2007 году. Стихотворение Олега Чухонцева ". И дверь впотьмах привычную толкнул" в беседе с бардом С. Трухановым, опубликованной в "Иерусалимском журнале" в 2006 году, Сухарев называет одним из вершинных в современной поэзии. И заключает: "Поэты Серебряного века так мощно писать ещё не умели".

Затем следует важный, принципиальный для Сухарева (и для автора этих строк) пассаж: "Возможно, Чухонцев дорог мне тем, что он угрюмо сосредоточен на русской трагедии. Пожалуй, даже так: Чухонцев выражает русскую трагедию, пользуясь нетривиальными художественными средствами, анализ которых вызывает во мне не просто профессиональный интерес, но нечто большее - чувство благодарности. Раньше я любил его поэзию безотчётно. Недавно "поверил алгеброй" и при сравнении нынешнего Чухонцева с ранним сделал вот какое открытие: в некотором важном отношении Чухонцев повторил путь, пройденный Пушкиным. Они оба, уже будучи зрелыми стихотворцами, обладая солидными познаниями в европейской поэзии и свободно владея русским литературным языком, вдруг резко повернулись к языку русского народа и стали вводить в свою практику элементы народной поэтики".

Он мало говорит, но в малом являет многое. "В преддверии времен "после лирики, после эпоса", Чухонцев явил в горстке страниц некий лироэпос густейшей концентрации", - отметила И. Роднянская.

И не в том ли одна из причин его художнического успеха? Может, это есть и составляющая рецепта?

И как не вспомнить икону "Ангел благого молчания"! Хороша была бы и заповедь - впору уже, наконец, занести ее на скрижали - особливо для нынешних многоглаголающих господ сочинителей: "Не трынди!"

Присоединюсь и к суждению М. Амелина, что Чухонцев - продолжатель "умного делания" древнерусских исихастов, что новый способ говорения Чухонцева "заставляет вспомнить такой тип православной аскезы, как "умудренное юродство", причем именно в русском, "неправильном", изводе, без "ругания миру".

Чухонцев сострадательно говорит и размышляет о "чудиках", о "неправильных" (с обывательской точки зрения), Божьих людях. Это тоже - русская традиция.

А новый способ, поясним, - это приход к новому языку, вырастающему из молчания, порою мучительно продирающемуся словно крылья сквозь лопатки. Экклезиастова новизна.

А кто видит мир без червивых дыр, а пылающим куполом как потир, световою сам становясь мембраной, понимает, что я хочу сказать, перематывая из холстинки прядь золотую на безымянный.

И каждому молодому стихотворцу, вопрошающему, а как же нужно писать, я скажу: сегодня следует писать вот так. Как Чухонцев. Учись у мастера, коему 8 марта 2008 г. исполнилось 70 лет. Не становись вторым Чухонцевым, но поучись, попробуй понять, как он это делает. Хотя бы - ради высокой утешительной цели, чтоб уяснить: великая русская поэзия жива и сегодня. г. Харьков Справка Чухонцев Олег Григорьевич родился в 1938 г. в Павловском Посаде, под Москвой. Выхода первой книги, "Из трех тетрадей", ждал 17 лет. К пятидесяти годам пришел автором лишь 3 книг; потом появилась четвертая - небольшое избранное. Сегодня он - автор 7 лирических книг: "Из трех тетрадей". М.: Советский писатель, 1976; "Слуховое окно". М.: СП, 1983; "Ветром и пеплом". М.: Современник, 1989; "Стихотворения". М.: Худ. лит., 1989; "Пробегающий пейзаж". СПб.: ИНА ПРЕСС, 1997; "Фифиа". СПб.: Пушкинский фонд, 2003; "Из сих пределов". М.: ОГИ, 2005.

Лауреат Государственной премии России, Пушкинской премии, Международной Пушкинской премии фонда А. Тёпфера, премии "Триумф", премии Александра Блока, премии "Поэт". Член редколлегии журнала "Новый мир". Живет в Москве.