Русская поэтесса Зинаида Гиппиус
Зинаида Гиппиус происходила из семьи обрусевших немецких дворян, которую многие авторы Избы-Читальни бесцеремонно и безапелляционно отнесут в разряд зловредных сионистов, разрушителей России . Впрочем, вы лучше просто почитайте:
Если гаснет свет - я ничего не вижу. Если человек зверь - я его ненавижу. Если человек хуже зверя - я его убиваю. Если кончена моя Россия - я умираю.
Февраль 1918, СПб
Мы, умные,- безумны, Мы, гордые,- больны, Растленной язвой чумной Мы все заражены.
От боли мы безглазы, А ненависть - как соль, И ест, и травит язвы, Ярит слепую боль.
О черный бич страданья! О ненависти зверь! Пройдем ли - Покаянья Целительную дверь?
Замки ее суровы И створы тяжелы. Железные засовы, Медяные углы.
Дай силу не покинуть, Господь, пути Твои! Дай силу отодвинуть Тугие вереи!
Она не погибнет - знайте! Она не погибнет, Россия. Они всколосятся,- верьте! Поля ее золотые.
И мы не погибнем - верьте! Но что нам наше спасенье: Россия спасется,- знайте! И близко ее воскресенье.
Не знаю, плакать иль молиться, Дождаться дня, уйти ли в ночь, Какою верой укрепиться, Каким неверием помочь? И пусть вины своей не знаем, Она в тебе, она во мне; И мы горим и не сгораем В неочищающем огне.
Повелишь умереть — умрем. Жить прикажешь — спорить не станем. Как один, за тебя пойдем, За тебя на тебя восстанем. Видно, жребий у нас таков; Видно, велено так законом, Откликается каждый зов В нашем сердце, тобой зажженном. Будь что будет. Нейти назад: Покорились мы Божьей власти. Подымайся на брата брат, Разрывайся душа на части!
1920 ©Зинаида Гиппиус. Zinaida Gippius
Качаются на луне Пальмовые перья. Жить хорошо ли мне, Как живу теперь я?
Ниткой золотой светляки Пролетают, мигая. Как чаша, полна тоски Душа - до самого края.
Морские дали - поля Бледно-серебряных лилий. Родная моя земля, За что тебя погубили?
Господи, дай увидеть! Молюсь я в часы ночные. Дай мне еще увидеть Родную мою Россию.
Как Симеону увидеть Дал Ты, Господь, Мессию, Дай мне, дай увидеть Родную мою Россию.
Комментарии:
ты что это меня из "ЧС" убрал?
А ну немедленно верни, а то перед нормальными людьми неудобно!
Для избяных ура-патриотов сам факт её эмиграции означает предательство России. Вот если бы её расстреляли на Родине за её сравнение революции с "громадным Безумием", вот тогда бы можно было говорить о патриотизме. А так. Казалось бы, слабая женщина. А ведь хватило же мужества порвать со всем литературным бомондом того времени, принявшим октябрьский переворот как "очистительный ураган"! Вот это я понимаю принципиальность! Вот это и есть, на мой взгляд, патриотизм, проверенный в самых экстремальных условиях.
Отрывок из её "Дневников":
"Валерий Брюсов -- один из наших "больших талантов". Поэт "конца века", -- их когда-то называли "декадентами". Мы с ним были всю жизнь очень хороши, хотя дружить так, как я дружила с Блоком и с Белым, с ним было трудно. Не больно ли, что как раз эти двое последних, лучшие, кажется, из поэтов и личные мои долголетние друзья -- чуть не первыми пришли к большевикам? Впрочем, -- какой большевик -- Блок! Он и вертится где-то около, в левых эсерах. Он и А. Белый -- это просто "потерянные дети", ничего не понимающие, аполитичные отныне и до века. Блок и сам как-то соглашался, что он "потерянное дитя", не больше. Но бывают времена, когда нельзя быть безответственным, когда всякий обязан быть человеком. И я "взорвала мосты" между нами, как это ни больно. Пусть у Блока, да и у Белого, -- "душа невинна": я не прощу им никогда. Брюсов другого типа. Он не "потерянное дитя", хотя так же безответствен. Но о разрыве с Брюсовым я не жалею. Я жалею его самого. Все-таки самый замечательный русский поэт и писатель -- Сологуб, -- остался "человеком". Не пошел к большевикам. И не пойдет. Невесело ему зато живется. Молодой поэт Натан В., из кружка Горького, но очень восставший здесь против большевиков, -- в Киеве очутился на посту Луначарского. Интеллигенты стали под его покровительство". http://az.lib.ru/g/gippius_z_n/text_0070.shtml
Спасибо, Ержан. Давайте просто почитаем.
У каждого, кто встретится случайно Хотя бы раз - и сгинет навсегда, Своя история, своя живая тайна, Свои счастливые и скорбные года.
Какой бы ни был он, прошедший мимо, Его, наверно, любит кто-нибудь. И он не брошен: с высоты, незримо, За ним следят, пока не кончен путь.
Как Бог, хотел бы знать я всё о каждом, Чужое сердце видеть, как своё, Водой бессмертья утолить их жажду - И возвращать иных в небытие.
Тихие окна, черные. Дождик идет шепотом. Мысли мои - непокорные. Сердце полно - ропотом.
Падают капли жаркие Робко, с мирным лепетом. Мысли - такие яркие. Сердце полно - трепетом.
Травы шепчутся сонные. Нежной веет скукою. Мысли мои - возмущенные, Сердце горит - мукою.
И молчанье вечернее, Сонное, отрадное, Ранит еще безмернее Сердце мое жадное.
Сошлись чертовки на перекрестке, На перекрестке трех дорог Сошлись к полночи, и месяц жесткий Висел вверху, кривя свой рог.
Ну, как добыча? Сюда, сестрицы! Мешки тугие,- вот прорвет! С единой бровью и с ликом птицы,- Выходит старшая вперед.
И запищала, заговорила, Разинув клюв и супя бровь: "Да что ж, не плохо! Ведь я стащила У двух любовников - любовь.
Сидят, целуясь.. А я, украдкой, Как подкачусь, да сразу - хвать! Небось, друг друга теперь не сладко Им обнимать да целовать!
А вы, сестрица?" - "Я знаю меру, Мне лишь была б полна сума Я у пророка украла веру,- И он тотчас сошел с ума.
Он этой верой махал, как флагом, Кричал, кричал. Постой же, друг! К нему подкралась я тихим шагом - Да флаг и вышибла из рук!"
Хохочет третья: "Вот это средство! И мой денечек не был плох: Я у ребенка украла детство, Он сразу сник. Потом издох".
Смеясь, к четвертой пристали: ну же, А ты явилась с чем, скажи? Мешки тугие, всех наших туже. Скорей веревку развяжи!
Чертовка мнется, чертовке стыдно. Сама худая, без лица "Хоть я безлика, а все ж обидно: Я обокрала - мудреца.
Жирна добыча, да в жире ль дело! Я с мудрецом сошлась на грех. Едва я мудрость стащить успела,- Он тотчас стал счастливей всех!
Смеется, пляшет. Ну, словом, худо. Назад давала - не берет. "Спасибо, ладно! И вон отсюда!" Пришлось уйти. Еще убьет!
Конца не вижу я испытанью! Мешок тяжел, битком набит! Куда деваться мне с этой дрянью? Хотела выпустить - сидит".
Чертовки взвыли: наворожила! Не людям быть счастливей нас! Вот угодила, хоть и без рыла! Тащи назад! Тащи сейчас!
"Несите сами! Я понесла бы, Да если люди не берут!" И разодрались четыре бабы: Сестру безликую дерут.
Смеялся месяц. И от соблазна Сокрыл за тучи острый рог. Дрались. А мудрость лежала праздно На перекрестке трех дорог.
Как ветер мокрый, ты бьешься в ставни, Как ветер черный, поешь: ты мой! Я древний хаос, я друг твой давний, Твой друг единый, — открой, открой!
Держу я ставни, открыть не смею, Держусь за ставни и страх таю. Храню, лелею, храню, жалею Мой луч последний — любовь мою.
Смеется хаос, зовет безокий: Умрешь в оковах, — порви, порви! Ты знаешь счастье, ты одинокий, В свободе счастье — и в Нелюбви.
Охладевая, творю молитву, Любви молитву едва творю. Слабеют руки, кончаю битву, Слабеют руки. Я отворю!
Да, Олег. Замечательная.
Тебя приветствую, мое поражение, тебя и победу я люблю равно; на дне моей гордости лежит смирение, и радость, и боль — всегда одно.
Над водами, стихнувшими в безмятежности вечера ясного, — все бродит туман; в последней жестокости — есть бездонность нежности, и в Божией правде — обман.
Люблю я отчаяние мое безмерное, нам радость в последней капле дана. И только одно здесь я знаю верное: надо каждую чашу пить до дна.
Серая комната. Речи неспешные, Даже не страшные, даже не грешные. Не умиленные, не оскорбленные, Мертвые люди, собой утомленные… Я им подражаю. Никого не люблю. Ничего не знаю. Я тихо сплю.
ЧТО ЕСТЬ ГРЕХ? В.Ф. Нувелю
Грех — маломыслие и малодеянье, Самонелюбие — самовлюбленность, И равнодушное саморассеянье, И успокоенная упоенность.
Грех — легкочувствие и легкодумие, Полупроказливость — полуволненье. Благоразумное полубезумие, Полувнимание — полузабвенье.
Грех — жить без дерзости и без мечтания, Не признаваемым — и не гонимым. Не знать ни ужаса, ни упования И быть приемлемым, но не любимым.
К стыду и гордости — равнопрезрение… Всему покорственный привет без битвы… Тяжеле всех грехов — Богоубьение, Жизнь без проклятия — и без молитвы.
СООБЩНИКИ В. Брюсову
Ты думаешь, Голгофа миновала, При Понтии Пилате пробил час, И жизнь уже с тех пор не повторяла Того, что быть могло — единый раз?
Иль ты забыл? Недавно мы с тобою По площади бежали второпях, К судилищу, где двое пред толпою Стояли на высоких ступенях.
И спрашивал один, и сомневался, Другой молчал, — как и в былые дни. Ты все вперед, к ступеням порывался… Кричали мы: распни Его, распни!
Шел в гору Он — ты помнишь? — без сандалий… И ждал Его народ из ближних мест. С Молчавшего мы там одежды сняли И на веревках подняли на крест.
Ты, помню, был на лестнице, направо… К ладони узкой я приставил гвоздь. Ты стукнул молотком по шляпке ржавой, — И вникло острие, не тронув кость.
Мы о хитоне спорили с тобою, В сторонке сидя, у костра, вдвоем… Не на тебя ль попала кровь с водою, Когда ударил я Его копьем?
И не с тобою ли у двери гроба Мы тело сторожили по ночам? ……………………………….
Вчера, и завтра, и до века, оба — Мы повторяем казнь — Ему и нам.
Не буду голословной, приведу пример другого мнения.
. Расставался и прощался И однажды ты попался… Сам себе ты не признался Думал - нет, не пропаду Поиграю и уйду Будет жарко - отойду Но все было как в аду: Ангел, дьявол, бес, пророк Нет обратных здесь дорог Описать - не хватит строк Этот жизненный урок Пережить его не смог Подхватил меня поток Бурных чувств, и ощущений И поставил на колени Так никто меня не ставил Нету здесь законов, правил Здесь гармония и хаос Не присутствует здесь жалость Нету здесь и доли смысла Не считаются здесь числа Не читаются здесь строки Здесь одни не одиноки Мертвое не умирает Здесь огонь не обжигает Здесь у спящих нету снов Так рождается любовь.
Великие мне были искушенья. Я головы пред ними не склонил. Но есть соблазн. соблазн уединенья. Его доныне я не победил.
Зовет меня лампада в тесной келье, Многообразие последней тишины, Блаженного молчания веселье - И нежное вниманье сатаны.
Он служит: то светильник зажигает, То рясу мне поправит на груди, То спавшие мне четки подымает И шепчет: "С Нами будь, не уходи!
Ужель ты одиночества не любишь? Уединение - великий храм. С людьми. их не спасешь, себя погубишь, А здесь, один, ты равен будешь Нам.
Ты будешь и не слышать, и не видеть, С тобою - только Мы, да тишина. Ведь тот, кто любит, должен ненавидеть, А ненависть от Нас запрещена.
Давно тебе моя любезна нежность. Мы вместе, вместе. и всегда одни; Как сладостна спасенья безмятежность! Как радостны лампадные огни!" . . . . . . . . . . . . . . . . . .
О, мука! О, любовь! О, искушенья! Я головы пред вами не склонил. Но есть соблазн,- соблазн уединенья, Его никто еще не победил.
В своей бессовестной и жалкой низости, Она, как пыль, сера, как прах земной. И умираю я от этой близости, От неразрывности ее со мной.
Она шершавая, она колючая, Она холодная, она змея. Меня изранила противно-жгучая Ее коленчатая чешуя.
О, если б острое почуял жало я! Неповоротлива, тупа, тиха. Такая тяжкая, такая вялая, И нет к ней доступа — она глуха.
Своими кольцами она, упорная, Ко мне ласкается, меня душа. И эта мертвая, и эта черная, И эта страшная — моя душа! 1905, СПБ
Не разлучайся, пока ты жив, Ни ради горя, ни для игры. Любовь не стерпит, не отомстив, Любовь отнимет свои дары.
Не разлучайся, пока живешь, Храни ревниво заветный круг. В разлуке вольной таится ложь. Любовь не любит земных разлук,
Печально гасит свои огни, Под паутиной пустые дни. А в паутине — сидит паук. Живые, бойтесь земных разлук! Январь 1913, СПБ
ТИШЕ Громки будут великие дела. Сологуб, 7.8.14
Поэты, не пишите слишком рано, Победа еще в руке Господней. Сегодня еще дымятся раны, Никакие слова не нужны сегодня.
В часы неоправданного страданья И нерешенной битвы Нужно целомудрие молчанья И, может быть, тихие молитвы. 8 августа 1914
В нашем прежде — зыбко-дымчато, А в Теперь — и мглы, и тьмы. Но срослись мы неразнимчато — Верит Бог! И верим мы. Март 1915, СПБ
Радостные, белые, белые цветы. Сердце наше, Господи, сердце знаешь Ты.
В сердце наше бедное, в сердце загляни. Близких наших, Господи, близких сохрани! Март 1915, СПБ
Нет, никогда не примирюсь. Верны мои проклятья. Я не прощу, я не сорвусь В железные объятья.
Как все, пойду, умру, убью, Как все — себя разрушу, Но оправданием — свою Не запятнаю душу.
В последний час, во тьме, в огне, Пусть сердце не забудет: Нет оправдания войне! И никогда не будет.
И если это Божья длань - Кровавая дорога — Мой дух пойдет и с Ним на брань, Восстанет и на Бога. Апрель 1916, СПБ
Страшно оттого, что не живется — спится. И все двоится, все четверится. В прошлом грехов так неистово много, Что и оглянуться страшно на Бога.
Да и когда замолить мне грехи мои? Ведь я на последнем склоне круга. А самое страшное, невыносимое, — Это что никто не любит друг друга. Август 1916, СПБ
СЕГОДНЯ НА ЗЕМЛЕ
Есть такое трудное, Такое стыдное. Почти невозможное — Такое трудное:
Это поднять ресницы И взглянуть в лицо матери, У которой убили сына.
Но не надо говорить об этом. 20 сентября 1916, СПБ
НЕПОПРАВИМО Н. Ястребову
Невозвратимо. Непоправимо. Не смоем водой. Огнем не выжжем. Нас затоптал — не проехал мимо! — Тяжелый всадник на коне рыжем.
В гуще вязнут его копыта, В смертной вязи, неразделимой. Смято, втоптано, смешано, сбито — Все. Навсегда. Непоправимо. Октябрь 1916, СПБ
Если гаснет свет — я ничего не вижу. Если человек зверь — я его ненавижу. Если человек хуже зверя — я его убиваю. Если кончена моя Россия — я умираю. Февраль 1918
Она не погибнет, — знайте! Она не погибнет, Россия. Они всколосятся, — верьте! Поля ее золотые.
И мы не погибнем, — верьте! Но что нам наше спасенье: Россия спасется, — знайте! И близко ее воскресенье. Февраль 1918
ШЕЛ… Белому и Блоку 1
По торцам оледенелым, В майский утренний мороз, Шел, блестя хитоном белым, Опечаленный Христос.
Он смотрел вдоль улиц длинных, В стекла запертых дверей. Он искал своих невинных Потерявшихся детей.
Все — потерянные дети, — Гневом Отчим дышат дни, — Но вот эти, но вот эти, Эти двое — где они?
Кто сирот похитил малых, Кто их держит взаперти? Я их знаю, Ты мне дал их, Если отнял — возврати…
Покрывало в ветре билось, Божьи волосы крутя… Не хочу, чтоб заблудилось Неразумное дитя…
В покрывале ветер свищет, Гонит с севера мороз… Никогда их не отыщет, Двух потерянных — Христос. Май 1918, СПБ
А. БЛОКУ Дитя, потерянное всеми…
Все это было, кажется, в последний, В последний вечер, в вешний час… И плакала безумная в передней, О чем-то умоляя нас.
Потом сидели мы под лампой блеклой, Что золотила тонкий дым, А поздние распахнутые стекла Отсвечивали голубым.
Ты, выйдя, задержался у решетки, Я говорил с тобою из окна. И ветви юные чертились четко На небе — зеленей вина.
Прямая улица была пустынна, И ты ушел — в нее, туда…
Я не прощу. Душа твоя невинна. Я не прощу ей — никогда. Апрель 1918, СПБ
У каждого свои волшебные слова. Они как будто ничего не значат, Но вспомнятся, скользнут, мелькнут едва, — И сердце засмеется и заплачет.
Я повторять их не люблю; я берегу Их от себя, нарочно забывая. Они мне встретятся на новом берегу: Они написаны на двери Рая. Июнь 1918, СПБ
Я больше не могу тебя оставить. Тебе я послан волей не моей: Твоей души, чтоб душу жечь и плавить, Чтобы отдать мое дыханье — ей. И связанный и радостный, свободно Пойду с тобой наверх по ступеням, Так я хочу — и так Ему угодно: Здесь неразлучные — мы неразлучны там. 1918
Добрый день, Сергей! Церковь во все времена вызывала вопросы из-за того, что она обязана была представлять перед обществом различные виды Утопий, которые естественно зависели от тех священников, которые в конкретный момент истории толковали своё восприятие Великих книг - Торы, Библии, Корана. Тем не менее нельзя отрицать позитивное значение института церквей в развитии и образовании в человеческом сообществе понятий нравственности и морали, которые и есть по сути Утопии.
РПЦЗ и Московская патриархия жили и выжили в разных условиях. Отсюда в каждой из них образовались свои мерзости и паразиты. Но их объединение позитивно с точки зрения всей российской культуры. Да и церквям это позволяет быстрее избавиться от своих заблуждений и ошибок из 20-го века, чтобы строить нормальное будущее для всех православных христиан, числящих себя россиянами.
Кто и как определит, где святое, а где нет? Кто свят, а кто нет? Разве возможны жесткие определения этому? У любого человека есть отличные от других представления о святом. Для того человек и выдумал церковь, чтобы кто-то обобщал представления людей о нравственности и морали. Это дело долгое и сложное. Судить легко, а вот образ Патриарха Тихона в романе М.А.Булгакова "Мастер и Маргарита" в качестве первосвященника Каифы, который заявляет прокуратору (то есть Императору России Николаю Второму) прямо, какую Истину несёт в Россию Иешуа или Лжепророк, подымая чернь на бунт . Отделю пост об этом. Почитайте М.А.Булгакова с моими комментариями и подумайте. Ержан.
Это взгляд М.А.Булгакова на взаимоотношения российской власти с церковью, предшествовавшие 1917-ому году.
Отрывок из главы 2 "Понтий Пилат".
«- О нет! – воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось легче и легче: не нужно было больше притворяться, не нужно было подбирать слова. – Слишком много ты жаловался кесарю на меня, и настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы
(о просвещении народа говорит он),
напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать щиты с вензелями императора со стен
(то есть законодательно вводить ограничения власти самодержца),
перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспомни мое слово: увидишь ты здесь, первосвященник, не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и стенания! Вспомнишь ты тогда спасенного Вар-раввана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирной проповедью!»
(мировую катастрофу пророчествует прокуратор иудейский Понтий Пилат. Его устами ругает автор всю христианскую мораль, что прячет под своей защитой в Швейцарии, во Франции, в Германии и в Великобритании известных всему миру революционеров, социал-демократов, меньшевиков, единомышленников Вар-раввана. Неизбежный приход мировой революции предрекает прокуратор.
Не террористов ли Аль Кайды или нашествие талибов имеет в виду под арабской конницей М.А.Булгаков?
Сам, описывая ужас предстоящих картин свержения строя и развала империи, в бессилии своем, противореча себе, прокуратор, вступая в спор с первосвященником, сворачивает на скользкую дорогу компромисса с собственной совестью.
Переносит прокуратор все беды, обрушившиеся на Россию, с самодержавия и себя на милосердную православную нравственность и её главного проповедника первосвященника Иосифа Каифу. Понтий Пилат, понимая, что решение о казни уже принято, даёт волю своей отцовской скорби о беззащитном сыне, нисколько уже не рискуя изменить справедливый выбор).
«Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил: - Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь!
(и первосвященнику очевидно противоречивое внутреннее состояние прокуратора)
Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Ершалаим, и ты, всадник
(уважительно, сравнивая с Георгием Победоносцем, обращается первосвященник к прокуратору),
это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи!»
(первосвященник перечисляет набор известных лозунгов большевиков, которыми они взбаламутили народ, разрешив разбой, освободив совесть от моральных запретов, столкнув между собой родных братьев. 1. Грабь награбленное. 2. Религия – опиум для народа. 3. Гражданская война).
«Но я, первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Пилат? – И тут Каифа грозно поднял руку: - Прислушайся, прокуратор!
Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря, подкатывающего к самим стенам сада Ирода Великого. Этот шум поднимался снизу к ногам и в лицо прокуратору. А за спиною у него, там, за крыльями дворца, слышались тревожные трубные сигналы, тяжкий хруст ног, железное бряцание, - тут прокуратор понял, что римская пехота уже выходит, согласно его приказу, стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников предсмертный парад».
(конкретным словом обозначает конец самодержавия М.А.Булгаков. Что ещё могут обозначить слова «предсмертный парад», как не прощальный выход лично преданных Императору воинских частей? Абсолютно точно указывает здесь мастер и М.А.Булгаков на виновника всего происходящего в России. Только для обмана цензоров не называет он конкретного имени самого главного организатора всех ужасающих испытаний, выпавших на долю Российской Империи в 20-ом веке – Иешуа или В.И.Ленина).
«- Ты слышишь, прокуратор? – тихо повторил первосвященник. – Неужели ты скажешь мне, что все это, - тут первосвященник поднял обе руки, и темный капюшон свалился с его головы, - вызвал жалкий разбойник Вар-равван?
(шепотом вразумил первосвященник Понтия Пилата, утихомирил его ярость, пристыдил).
Прокуратор тыльной стороной кисти вытер мокрый, холодный лоб, поглядел в землю, потом, прищурившись в небо, увидел, что раскаленный шар почти над самой его головой
(потупившись, смотрит в землю прокуратор, утирая тыльной стороной ладони холодный пот со лба; не от жары взмок Понтий Пилат, а от стыда и ужаса испариной покрылось его лицо),
а тень Каифы совсем съежилась у львиного хвоста, и сказал тихо и равнодушно: - Дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем надо продолжать. В изысканных выражениях извинившись перед первосвященником
(не равнодушно и неприязненно выпроваживает первосвященника прокуратор, как думают многие читатели, а учтиво, соглашаясь со своей неправотой),
он попросил его присесть на скамью в тени магнолии и обождать, пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с казнью
(взял себя в руки прокуратор, успокоился и перешел к процедурным вопросам).
Каифа вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался в саду, а Пилат вернулся на балкон
(милосердно и с достоинством держит себя первосвященник, без излишнего пафоса и злорадства принимая извинения прокуратора, щадя израненную, болезную душу царя).