Е. Эткинд. Н.Заболоцкий. «Прощание с друзьями»
Это стихотворение, написанное в 1952 году и принадлежащее к шедеврам поэзии Заболоцкого, было опубликовано лишь четыре года спустя, в сборнике «День поэзии» 1956 года:
ПРОЩАНИЕ С ДРУЗЬЯМИ
В широких шляпах, длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений, Давным-давно рассыпались вы в прах, Как ветки облетевшие сирени.
Вы в той стране, где нет готовых форм, Где всё разъято, смешано, разбито, Где вместо неба - лишь могильный холм И неподвижна лунная орбита.
Там на ином, невнятном языке Поет синклит беззвучных насекомых, Там с маленьким фонариком в руке Жук-человек приветствует знакомых.
Спокойно ль вам, товарищи мои? Легко ли вам? И всё ли вы забыли? Теперь вам братья - корни, муравьи, Травинки, вздохи, столбики из пыли.
Теперь вам сестры - цветики гвоздик, Соски сирени, щепочки, цыплята. И уж не в силах вспомнить ваш язык Там наверху оставленного брата.
По истокам жанра «Прощание с друзьями» близко к дружескому посланию, однако оно адресовано тем, с кем вместе поэт начинал в 1920-х годах свой путь, но кто в 1956 году был уже мертв. В основе стихотворения трагический парадокс: в нем сочетаются элегия, реквием и разговорно-естественный монолог, содержащий к тому же вопросы, которые задаются как бы в надежде получить ответ («Спокойно ль азам, товарищи мои. »). Торжественность реквиема звучит в строфах пятистопного ямба с чередованием перекрестно рифмующих окончаний (по формуле м—ж—м—ж); синтаксическое движение совпадает с движением строк и строф: предложение, распадаясь в большинстве случаев на две части, охватывает всю строфу и оканчивается вместе с ней. Однако женское окончание четных стихов лишает строфу звуковой завершенности (такая каталектика характерна для неторопливо-раздумчивых философских стихотворений Заболоцкого — «Засуха», «Ночной сад», «Еще заря не встала над селом», «Когда вдали угаснет свет дневной», «Сон»). Возможно, что интонация «Прощания. » восходит к пушкинскому «19 октября» (1825), которое тоже — послание к друзьям и тоже содержит горестные размышления о смерти и одиночестве:
В «19 октября» сложная восьмистишная строфа пятистопного ямба, обладающая законченностью: и первая, и вторая ее половины завершаются мужской рифмой. Женские окончания в четверостишиях Заболоцкого придают им медлительность. Впрочем, медлительность создается и другими средствами — ритмом, синтаксисом, обилием эпитетов. В строфе I, например, скорбно-торжественная медлительность образуется и тем, что подлежащему «вы» предшествуют развернутые определения, и эпитетами, и местоимением «своих»:
В широких шляпах, длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений, Давным-давно рассыпались вы в прах, Как ветки облетевшие сирени.
Курсивом нами выделены замедляющие слова. В последующих строфах замедлению служат, кроме уже названных приемов, нагнетение синонимов (разъято, смешано, разбито), анафорических конструкций (где — где — где, там — там, теперь — теперь). Траурно-медленному ритму, как было сказано, противоречат интимность разговорной интонации, перечисления подчеркнуто материальных бытовых предметов и особенно парадоксальная миниатюрность «загробного мира». О царстве мертвых писали многие авторы. Веря в подлинность «того света», древние и средневековые поэты воссоздавали его в соответствии со своими и своих современников религиозными представлениями; такова преисподняя в вавилонском эпосе о Гильгамеше, Аид в «Одиссее» Гомера, ад, чистилище и рай в Дантовой «Божественной Комедии», среди поэтов нового времени было немало далеких от веры в реальность потустороннего — для них «загробный мир» оказывался особым художественным пространством, перевоплощением действительности, формой образной материализации лирического переживания; такова у Маяковского заключительная часть поэмы «Про это», озаглавленная «Прошение на имя. », таково и у Заболоцкого «Прощание с друзьями». Однако отсутствие религиозно-мифологической основы, которая некогда объединяла поэта с его слушателями или читателями, не лишает произведение художественной достоверности и даже не ослабляет ее. Творчество поэта — всегда создание целостного художественного мира, управляемого своими внутренними законами. Этому миру свойственно особое образное воплощение реальности; в его пределах господствует своя иерархия жизненных и эстетических ценностей, пространственные и временные отношения, понимание причинности и природы, соотношение природы и человека, вещи и ее названия, мысли и слова, чувства и мысли, нередко даже контуров и цвета, даже цвета и освещенности. Закономерности индивидуально-художественного мира постоянно обнаруживаются в изображении эмпирической реальности; они сказываются в не меньшей, а, может быть, и большей степени, когда предметом воссоздания является пространство воображаемое, например царство мертвых. Будучи сколком с действительности, оно, это пространство, подчинено образным законам авторского мира. В то же время оно и противоположно миру реальному, как смерть противоположна жизни. Загробный мир стихотворения «Прощание с друзьями» — страна, но страна, «где нет готовых форм, / Где все разъято, смешано, разбито». Отсутствие «готовых форм» для Заболоцкого существенно в наивысшей степени: он и ставит этот признак на первое место. Мир Заболоцкого — предельно оформленный, пластически определенный, материальный. В его поэзии, начиная со «Столбцов» и ранних поэм (1926—1933), все сгущается до максимальной, вещественности. Например, жидкая субстанция кажется поэту недостаточно материальной, — он уплотняет ее до твердого тела; об озере говорится: «.. .целомудренной влаги кусок» («Лесное озеро», 1938); небо (а заодно и молния) тоже приобретает свойства твердости: «Удары молнии сквозь слезы / Ломали небо на куски» («Возвращение с работы», 1954). Отвлеченное понятие времени, утрачивая свою бесплотность, сгущается до предметности: «Вскрикнут кони, разломится время. » («Тбилисские ночи», 1948). «Душа», если и противоположна «телу», то отнюдь не своей нематериальностью; Заболоцкий может сказать о душе так: «Покуда / Не вытряхнут душу из этого тела. » («Читайте, деревья, стихи Гезиода», 1946), давая этой метафорой понять, что душа содержится в теле, как твердое в твердом; или: «Многовековый дуб мою живую душу / Корнями обовьет, печален и суров» («Завещание», 1947) — здесь душа метафорически уподоблена камню; или: «Пусть душа, словно озеро, плещет / У порога подземных ворот» («Старая сказка», 1952); что ж, если влага озера превращается в твердый «кусок», то бесплотная душа «плещет», становясь озером, — пропорция сохранена. В образной системе Заболоцкого все сколько-нибудь неопределенное получает отчетливость: вещь оформленное живого существа, поэтому последнее часто приобретает вещественность; однако живое существо оформленнее понятия отвлеченного, духовного, поэтому о жизни можно сказать, что «она, закончив все работы, / Поздней гостьей села у стола»; но в том же стихотворении «Воспоминание» (1952) о далеком северном крае говорится: «Там в ответ не шепчется береза, / Корневищем вправленная в лед. / Там над нею в обруче мороза / Месяц окровавленный плывет»; «жизнь» стала конкретным персонажем, «гостьей», а «береза» и. «мороз» — предметами. Таково же и метафорическое преображение «души» в стихотворении, призывающем к неустанной творческой активности: «Не позволяй душе лениться! / Чтоб в ступе воду не толочь, / Душа обязана трудиться / И день и ночь, и день и ночь! / Гони ее от дома к дому, / Тащи с этапа на этап, / По пустырю, по бурелому, / Через сугроб, через ухаб. » (1958). Для Заболоцкого важно слово «лицо», но и его он неизменно опредмечивает — даже в страстном «Признании» (1957): «Отвори мне лицо полуночное, / Дай войти в эти очи тяжелые, / В эти черные брови восточные, / В эти руки твои полуголые». Или в другом стихотворении того же цикла «Последняя любовь»: «Как открывается заржавленная дверь, / С трудом, с усилием, — забыв о том, что было, / Она, моя нежданная, теперь / Свое лицо навстречу мне открыла» («Встреча», 1957). Так всегда и повсюду — эта особенность образного мира Заболоцкого стабильна на протяжении всех тридцати лет творчества. С нею связаны и другие черты его поэтики. Например, Заболоцкий не скажет «много листьев», или «множество», или как-нибудь столь же неопределенно; он скажет: «Сто тысяч листьев, как сто тысяч тел, / Переплетались в воздухе осеннем», и в том же стихотворении: «Легли внизу десятки длинных теней, / И толпы лип вздымали кисти рук.. .» («Ночной сад», 1936). Он не ограничится сообщением о том, что лестница высокая или, может быть, бесконечная, — он непременно скажет точно: «По выступам ста треугольных камней / Под самое небо я лезу» («Башня Греми», 1950). Рассказывая об Италии, он дважды повторит не слишком достоверную, но образно убедительную цифру: «Четыреста красавцев гондольеров / Вошли в свои четыреста гондол» («Случай на Большом канале», 1958). Конкретное число отличается от обобщенного «множество» так же, как существительное, обозначающее твердое тело, от отвлеченного понятия. С той же особенностью связана замкнутость пространства в поэтическом мире Заболоцкого — оно не только конечно, но и со всех сторон ограничено, как дом. Даже вселенная не беспредельна, о ней говорится: «И в темном чертоге вселенной, / Над сонною этой листвой / Встает тот нежданно мгновенный, / Пронзающий душу покой» («Прохожий», 1948); или — еще определеннее: «В который раз томит меня мечта, / Что где-то там, в другом углу вселенной, / Такой же сад, и та же темнота.. .» («Когда вдали угаснет свет дневной», 1948) — здесь вселенная сужена до комнаты; в другом случае комната-лаборатория может быть названа вселенной, но структура образа та же: «И в углу невысокой вселенной, / Под стеклом кабинетной трубы. » — т. е. микроскопа («Сквозь волшебный прибор Левенгука», 1948). Природа постоянно отождествляется со зданием — чертогами, храмом: «В твоей ли, пичужка ничтожная, власти / Безмолвствовать в этом сияющем храме?» («Соловей», 1939); поэтому так часто у Заболоцкого слово «архитектура»: «. мир / Во всей его живой архитектуре — / Орган поющий, море труб, клавир. . .» («Метаморфозы», 1937), или: «Архитектура Осени. Расположенье в ней / Воздушного пространства, рощи, речки, / Расположение животных и людей. » («Осень», 1932), и в начале того же стихотворения: «Осенних рощ большие помещенья / Стоят на воздухе, как чистые дома». Даже дождь превращается в своеобразный дом: «Шумит над миром и дымится / Сырая хижина дождя. / И я стою в переплетенье / Прохладных вытянутых тел. » («Под дождем», 1955). Даже леса, парки и сады предстают колонными залами или фасадами классических зданий. «В холодных садах Ленинграда, / Забытая в траурном марше, / Огромных дубов колоннада / Стояла, как будто на страже» («Прощание [Памяти С.М. Кирова)», 1934). Даже время года превращается в помещение — Заболоцкий может сказать: «Зима. Огромная, просторная зима. / Деревьев громкий треск звучит, как канонада. / Глубокий мрак ночей выводит терема / Сверкающих снегов над выступами сада» («Урал», 1947). Вот почему так существенно, что антимир — страна, «где нет готовых форм»; в системе Заболоцкого это первое и главное, что противопоставляет его миру живых, миру стройно организованной материи: здесь — гармония, там — хаос, там «все разъято, смешано, разбито». «Потусторонний мир» — отрицательный: в нем «нет готовых форм», его характеризуют негативные слова: неподвижна, невнятном, беззвучных, не в силах — это в прямом смысле слова «антимир». К тому же он в отличие от «чертогов» реальности не имеет своей архитектуры: он расположен не то под сводом могильного холма, не то над ним («Травинки, вздохи, столбики из пыли»). У .предшественников Заболоцкого бывало наоборот: именно Аид у треков, преисподняя у христиан отличались замкнутостью от мира земного. Отсюда и перечисления разнородных фактов, не слагающихся в единство, принадлежащих разным областям действительности: «. корни, муравьи, / Травинки, вздохи, столбики из пыли», «…цветики гвоздик, / Соски сирени, щепочки, цыплята. ». Небытие для Заболоцкого — это бытие, раздробленное на отдельные несоединимые элементы, разъятое и перемешанное, это материя, утратившая структуру и превратившаяся в хаотическую по видимости смесь. Вообще же иерархия ценностей в поэзии Заболоцкого такова: на нижней ступени, за гранью бытия,— хаос; над ним — по-своему, пусть даже неразумно и неполноценно, но все же организованная природа и выше всего — целесообразная, творящая высшую гармонию человеческая мысль. В прямой форме это высказано в декларативном стихотворении 1947 года, начинающемся строфой: «Я не ищу гармонии в природе! / Разумной соразмерности начал / Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе / Я до сих пор, увы, не замечал». Здесь ночь названа слепой, вода устала «от буйного движенья. / От бесполезно тяжкого труда», здесь «огромный мир противоречий» насыщается «бесплодною игрой», здесь самой природе не мила ее «дикая свобода, / Где от добра неотделимо зло», и ей самой снится «блестящий вал турбины, / И мерный звук разумного труда, / И пенье труб, и зарево плотины, / И налитые током провода». Эта иерархия — тоже постоянная идея Заболоцкого, начало которой можно отметить уже в гротеске «Меркнут знаки Зодиака» (1929), где комическому кошмару, карикатурной фантасмагории ночной природы («Ведьма, сев на треугольник, / Превращается в дымок. / С лешачихами покойник / Стройно пляшет кекуок») противостоит высокий и деятельный разум («Кандидат былых столетий, / Полководец новых лет, / Разум мой! Уродцы эти — / Только вымысел и бред»). В одном из предсмертных стихотворений Заболоцкого есть строфа, содержащая обобщение его мысли: «Два мира есть у человека: / Один, который нас творил, / Другой, который мы от века / Творим по мере наших сил» («На закате», 1958). Второй для Заболоцкого выше первого. Поэзия относится ко второму — это мир, творимый человеком. Хаос небытия преодолевается художественным космосом стихотворения о нем. Даже у Заболоцкого, изощренного мастера поэтической формы, редко встретишь такую тщательность композиционной организации, такую симметрию мельчайших деталей, такую продуманность поэтической структуры, как в «Прощании с друзьями». Кажется, что он и в самом деле сознательно старался противопоставить «стране, где нет готовых форм, / Где все разъято, смешано, разбито», законченную «готовую форму» — форму высокого поэтического совершенства. Законченность достигается не только внешним приемом — редким у Заболоцкого полным повтором строк, открывающих и завершающих стихотворение: «В широких шляпах, длинных пиджаках, / С тетрадями своих стихотворений» (в первой строфе эти определения к местоимению «вы» сопровождаются глаголом «рассыпались», а в последней, шестой, им предшествует глагол «исчезли»). Стихотворение распадается на две части по три строфы; обе начинаются с обращения к ушедшим — первое обращение утвердительное, второе вопросительное («Спокойно ль вам, товарищи мои?»). Строфы I и VI посвящены воспоминанию, а значит, их «действие» происходит в реальном мире. Строфы со II по V ведут нас в мир мертвых. Из этих четырех внутренних строф две говорят о загробном пространстве, две — о потустороннем времени. Строфа II содержит анафору где — где — где (стихи 1, 2 и 3), строфа III — синонимичную предыдущей анафору: там — там (строки 1 и 3); это — характеристика пространства. Строфы IV и V объединены анафорой теперь — теперь, а также формулой «Теперь вам братья» (следует перечисление) — «Теперь вам сестры» (следует перечисление). Заключительные два стиха строфы V перекликаются с начальными двумя стихами строфы III:
Там на ином, невнятном языке Поет синклит беззвучных насекомых.
V И уж не в силах вспомнить ваш язык Там наверху оставленного брата.
Совпадают завершающее стих слово «язык» и начинающее следующий стих слово «там». Значение первого слова сохраняется — это «невнятный» живому, «иной» язык другого мира; значение второго слова меняется: в строфе III оно значило «там — внизу», т. е. было произнесено от живого — мертвым; в строфе V оно сопровождается уточняющим «наверху» и, значит, произносится от мертвых — живому. Еще одно слово — «оставленного брата» — сцепляет строфу V с IV, где сказано: «Теперь вам братья…». Наконец, строфа VI носит действительно итоговый, характер, сцепляясь отдельными элементами с четырьмя четверостишиями: слова «Ему еще не место. » связывают ее со строфой V («И уж не в силах вспомнить. »: мертвые уже не помнят живого, живой еще не вправе соединиться с мертвыми), слова «. в тех краях» — со строфой II («Вы в той стране. » : — это синонимический повтор), слово «легкие» — со строфой IV («Легко ли вам?» — там в духовном смысле, здесь — в физическом), слова «В широких шляпах. » и т. д. — со строфой I. Многочисленные подхваты и повторы усиливают ощущение завершенности, даже закругленности композиции, создают полную замкнутость формы. Этому единству целого противостоит не только отмеченная выше видимая хаотичность перечислений отдельных, не связанных друг с другом элементов материи, потерявшей структуру, но и словосочетания, создающие центральные образы каждой строфы. В строфе I это подробно перечисленные признаки живых людей, упирающиеся в глагол, который констатирует небытие: .«рассыпались вы в прах», и обращение к ним как к живым, отмененное тем же глаголом, В строфе II это загадочное и потому особенно страшное сочетание: «Где вместо неба — лишь могильный холм / И неподвижна лунная орбита». «Могильный холм» — это взгляд снаружи или изнутри? Вероятно, изнутри, потому что — «вместо неба»; но тогда там — другая «лунная орбита», только неподвижная? В строфе III — парадоксальное соединение: «Поет синклит беззвучных насекомых», — в том мире другие законы, там вообще беззвучно; но, кроме того, еще сталкиваются слова различных стилистических пластов: «синклит… насекомых». Столь же поразительно по неожиданности сочетание «жук-человек». О строфах IV и V, содержащих перечисления, уже говорилось. Отметим еще только многочисленные слова с уменьшительными суффиксами, превращающими страшный мир небытия в миниатюрный, чуть ли не трогательно-комический: с маленьким фонариком, травинки, столбики, цветики, щепочки. Это столкновение страшного и смешного создает еще одно из противоречий стихотворения. Впрочем, не менее выразительным противоречием является то, что в мире небытия все до предела материально: даже невещественные, казалось бы, вздохи стоят в одном ряду со словами травинки и столбики из пыли. Это связано со всей концепцией Заболоцкого, о которой говорилось выше. В стихотворении «Сон» (1953, опубл. 1965) эта безнадежная материальность даже небытия выражена в прямой форме: герой «покинул этот свет / И очутился в местности безгласной» — «Там по пространству двигались ко мне / Сплетения каких-то матерьялов. ». Там он лишается «воли и страстей», не испытывает никаких порывов или душевных движений. «Со мной бродил какой-то мальчуган, / Болтал со мной о массе пустяковин. / И даже он, похожий на туман, / Был больше матерьялен, чем духовен». Вот что такое для Заболоцкого смерть: торжество материи над духом, но материи неорганизованной, ибо в организованности ее — проявление родственного человеческому сознанию начала. Этой идее посвящено написанное пятью годами раньше «Завещание» (1947), первые две строфы которого гласят:
Когда на склоне лет иссякнет жизнь моя И, погасив свечу, опять отправлюсь я В необозримый мир туманных превращений, Когда мильоны новых поколений Наполнят этот мир сверканием чудес И довершат строение природы, — Пускай мой бедный прах покроют эти воды, Пусть приютит меня зеленый этот лес. Я не умру, мой друг. Дыханием цветов Себя я в этом мире обнаружу. Многовековый дуб мою живую душу В его больших листах я дам приют уму, Я с помощью ветвей свои взлелею мысли, Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли И ты причастен был к сознанью моему. (109)
Здесь главное, что противостоит безнадежности «Сна», — слова о том, что новые поколения «довершат строение природы», т. е. усовершенствуют организованность материи. Заболоцкий, развивая стих Пушкина («Нет, весь я не умру. / Душа в заветной лире. »), высказывает веру в бессмертие мысли — залог этого бессмертия в том, чтобы потомок «причастен был к сознанью моему». Поэтому так мажорно звучат строки «Завещания»:
Нет в мире ничего прекрасней бытия. Безмолвный мрак могил — томление пустое. (109)
Есть, однако, скрытый оптимизм и в трагическом «Прощании с друзьями», стихотворении, весьма далеком от декларативности «Завещания». Он обнаруживается и в совершенстве поэтической формы — высшем создании духа, творящего из хаоса гармонию, — однако не только в нем. Детали стихотворения многоплановы, они ведут в глубь лирики Заболоцкого ж раскрываются лишь тому, кто знаком с нею в полном объеме. Это прежде всего строки: «Там на ином, невнятном языке / Поет синклит беззвучных насекомых». Чтобы до конца осознать их значительность, надобно помнить, какой смысл имеет в поэтическом мире Заболоцкого музыка. Музыка — высшее проявление гармонии, красоты, совершенства. Природа безобразна там, где она дисгармонична, и прекрасна там, где музыкальна. Метафоры Заболоцкого чаще всего связывают природу с музыкой. О саде он может сказать: «О, сад ночной, таинственный орган, / Лес длинных труб, приют виолончелей!» («Ночной сад», 1936). О ночной природе, как ее видит печальный мыслитель Лодейников: «Природа пела. / Лес, подняв лицо, / Пел вместе с лугом. / Речка чистым телом / Звенела вся, как звонкое кольцо. » («Лодейников», 1934). Однако наиболее гармоничная и совершенная музыка — это творение ума и рук человека. Тот же Лодейников видит огни огромного города — и тотчас появляется музыкальная метафора:
Разрозненного мира элементы Теперь слились в один согласный хор, Как будто, пробуя лесные инструменты, Вступал в природу новый дирижер. Органам скал давал он вид забоев, Оркестрам рек — железный бег турбин И, хищника отвадив от разбоев, Торжествовал, как мудрый исполин. И в голоса нестройные природы Уже вплетался первый стройный звук. (70)
Когда горят над сопками Стожары И пенье сфер проносится вдали, Колокола и сонные гитары Им нежно откликаются с земли. Есть хор цветов, неуловимый ухом, Концерт тюльпанов и квартет лилей. Быть может, только бабочкам и мухам Он слышен ночью посреди полей. В такую ночь, соперница лазурей, Вся сопка дышит, звуками полна, И тварь земная музыкальной бурей До глубины души потрясена. И засыпая в первобытных хорах, Твердит она уже который век Созвучье тех мелодий, о которых Так редко вспоминает человек. («Творцы дорог», 1947, 107—108)
Неслышная музыка, выражающая гармонию бытия, пронизывает мир Заболоцкого, как ультрафиолетовые лучи солнца, которые не видны глазом, но воспринимаются всем организмом, как радиоволны, которые не слышны без специального аппарата, но проходят сквозь человека. Неуловимый хор насекомых в антимире не нарушает общих закономерностей индивидуально-художественного мира Заболоцкого. Небытие имеет свою, пусть беззвучную музыку, как и свою поэзию: поэзию полного слияния с элементарной, потерявшей организованную структуру материей. Смерть у Заболоцкого — это распад на малые и мельчайшие составные части («Давным-давно рассыпались вы в прах»); отсюда миниатюрность образов в его загробном мире и столь обильные здесь уменьшительные формы. Впрочем, они для поэзии Заболоцкого и вообще характерны: в «Прощании с друзьями» они появились не впервые. Так, в раннем стихотворении «Птицы» (1933) шла речь об этих, с точки зрения простодушно-сентиментального обывателя, прелестных маленьких созданиях, которые, однако, безжалостно свирепы по отношению к тем, кого они сильнее: «В камышах сидела птица, / Мышку пальцами рвала, / Изо рта ее водица / Струйкой на землю текла». Мышка, водица, струйка — это про мышь относительно птицы и про птицу относительно человека (на картине Пикассо «Кошка» милое домашнее животное изображено кровожадным чудовищем — в восприятии птички, которую оно держит в окровавленной пасти). Никаких уменьшительных нет и не может быть в «Лодейникове», где живые существа уравнены между собой, — все они хищники, среди которых более сильные истребляют более слабых:
. Над садом Шел смутный шорох тысячи смертей. Природа, обернувшаяся адом, Свои дела вершила без затей. Жук ел траву, жука клевала птица, Хорек пил мозг из птичьей головы, И страхом перекошенные лица Ночных существ смотрели из травы. Природы вековечная давильня Соединяла смерть и бытие В один клубок, но мысль была бессильна Соединить два таинства ее.
Уже здесь, в неразумной природе — смертоносный хаос, противостоящий мысли. Уменьшительные формы появляются там, где страдают беззащитно-слабые, — например, в «Засухе» (1936): «Как страшен ты, костлявый мир цветов, / Сожженных венчиков, расколотых листов, / Обезображенных, обугленных головок, / Где бродит стадо божиих коровок!». В них чувствуется покровительственная сила человека, вооруженного разумом и назначенного быть господином над миром:
Мы, люди, — хозяева этого мира, Его мудрецы и его педагоги, Затем и поет Оссианова лира Над чащею леса, у края берлоги. От моря до моря, от края до края Мы учим и пестуем младшего брата, И бабочки, в солнечном свете играя, Садятся на лысое темя Сократа. («Читайте, деревья, стихи Гезиода», 1946, 92)
«Младший брат» — это и бабочка (недаром она так ласково-уменьшительно называется), и кузнечик — один из любимых «персонажей» в лирике Заболоцкого. Ср.: «И прекрасное тело цветка надо мной поднималось, / И кузнечик, как маленький сторож, стоял перед ним» («Всё, что было в душе», 1936); или: «Кузнечик, маленький работник мирозданья, / Все трудится, поет, не требуя вниманья, — / Один, на непонятном языке. » («Голубиная книга», 1937); или: «Как маленький Гамлет, рыдает кузнечик. » («Читайте, деревья, стихи Гезиода»). В поэме «Творцы дорог» вслед за огромным махаоном «неслась толпа созданьиц, / Подвесив тельца меж лазурных крыл. / Кузнечики, согретые лучами, / Отщелкивали в воздухе часы.. .». Таким образом, можно сказать, что уменьшительные формы «Прощания с друзьями» как бы процитированы из многих предшествующих стихотворений Заболоцкого — они обладают более глубоким смыслом, чем казалось первоначально, они отражают отношения человека и его «младших братьев». Еще одна цитата подобного рода — сочетание «жук-человек». Жук, как и кузнечик, частый персонаж Заболоцкого, В раннем стихотворении «Школа жуков» (1931) создана особая мифология, согласно которой жуки некогда заведовали земным пространством, а кузнечики отмеряли время:
Время кузнечика и пространство жука Вот младенчество мира. (253)
В прологе поэмы «Деревья» (1933) герой ее, Бомбеев, вступает в такой разговор:
Б о м б е е в
А вы, укромные, как шишечки и нити, Кто вы, которые под кустиком сидите?
Г о л о с а
— Мы глазки Жуковы. — Я гусеницын нос. — Я — возникающий из семени овес. — Я дудочка души, оформленной слегка. — Мы не облекшиеся телом потроха. — Я то, что будет органом дыханья. — Я сон грибка. — Я овечки колыханье. — Возникновенье глаза я на кончике земли. — А мы нули. — Все вместе мы — чудесное рожденье, откуда ты ведешь свое происхожденье.
Б о м б е е в
Покуда мне природа спину давит, Покуда мне она свои загадки ставит, Я разыщу, судьбе наперекор, Своих отцов, и братьев, и сестер!
Эти слова — братья и сестры — появятся через двадцать лет в «Прощании с друзьями»; в поэме «Деревья» первое место среди них занимает жук. Позднее он удержит свои позиции в мире природы. В стихотворении «Осень» (1932) жук, сопровождаемый повторенным эпитетом маленький и уменьшительными формами, окажется едва ли не в центре природы:
Жук домик между листьев приоткрыл И, рожки выставив, выглядывает, Жук разных корешков себе нарыл, И в кучку складывает, Потом трубит в свой маленький рожок И вновь скрывается, как маленький божок.
Понятно, почему именно жук, который в поэтической мифологии Заболоцкого изначально заведовал пространством и был непосредственным предшественником человека, а потом стал его «младшим братом», — почему именно жук «с маленьким фонариком в руке» встречает «знакомых» на пороге загробного мира. Кстати о слове «знакомые». Бытовое, домашнее, оно резко контрастирует с печальной торжественностью реквиема, сближаясь в тексте с намеренно прозаическим описанием старомодной одежды ушедших — «В широких шляпах, длинных пиджаках. ». «Знакомые» возвращает читателя к лексике Хлебникова, охотно использовавшего стилистическую экспрессию этого слова (ср.: «Ночь в окопе», 1920: «Как гости, как старинные знакомые, / Входили копья в крикнувшее тело», или «Праздник труда», где говорится о красногвардейцах, воюющих «за свободу знакомых»). Гротескный «жук-человек», который как гостеприимный обыватель на пороге своего «дома» с безмятежностью сослуживца или пенсионера «приветствует знакомых», — этот жук оказывается центральной фигурой трагической, сниженной мифологии Заболоцкого, хозяином его кошмарно-миниатюрного Тартара. Свою историю имеет и слово-образ «столбик» — оно тоже составляет часть поэтического мира Заболоцкого. «Столбик» восходит к наиболее хлебниковскому произведению Заболоцкого, к поэме «Торжество земледелия» (1929—1930), первая глава которой называется «Беседа о душе», — здесь мужики обсуждают вопрос, формулированный одним из крестьян: «Живет ли мертвецов душа?», или, как сказано в самом начале главы: «Крестьяне, храбростью дыша, / Собираются в кружок, / Обсуждают, где душа? / Или только порошок / Остается после смерти? / Или только газ вонючий? ..». Пастух рассказывает о «красавице-душе», которую он однажды видел и которая «пресветлой ручкой / Машет нам издалека. / Вся она как будто тучка, / Платье вроде как река. / Своими нежными глазами / Все глядит она, глядит, / А тело, съедено червями, / В черном домике лежит». Старик, посасывающий трубку, сообщает, что встречал ее: «Она, как столбичек, плыла / С могилки прямо на меня / И, верно, на тот свет звала, / Тонкой ручкою маня. / Только я вбежал на двор,/ Она на столбик налетела / И сгинула. Такое дело!». В разговор вступает еще один собеседник, солдат, дающий самое простое и даже естественнонаучное объяснение души: «Частицы фосфора маячат, / Из могилы испаряясь. / Влекомый воздуха теченьем, / Столбик фосфора несется / Повсюду, но за исключеньем / Того случая, когда о твердое разобьется. / Видите, как все это просто!». Вот каковы истоки «столбиков из пыли» — это и четверть века спустя для Заболоцкого не только просто, но очень страшно: впрочем, на вопрос крестьянина из «Торжества земледелия» Заболоцкий ответил не одним «Прощанием с друзьями», ко и всей своей философской лирикой. «Прощание с друзьями» — горестное, трагическое и гротескное стихотворение последовательно мыслящего материалиста о безнадежной необратимости физической смерти и в то же время, взятое в контексте всего творчества поэта, прославление могущества творящей мысли человека.
<1> Н. А. Заболоцкий. Стихотворения и поэмы. Изд. «Советский писатель», М.—Л., 1964, стр. 125—126. (Библиотека поэта. Малая серия). В дальнейшем страницы этого издания указываются в тексте.<2> А.С.Пушкин, Поли. собр. соч., т. II,Изд. АН СССР, М.-Л.,1947, стр. 428.
Эткинд Е.Г. Н. Заболоцкий. «Прощание с друзьями» // Поэтический строй русской лирики. Л.: Наука, 1973. С. 298-310.