ЭПИЧЕСКИЕ УРОКИ МИХАИЛА ЩЕРБАКОВА

Еще в середине восьмидесятых годов один неудачливый щербаковский персонаж, "капитан бравый, но отставной. назвал сына Павел, а дочь Нинель". На семантическую двойственность этих имен, разъясняя авторскую аллюзию, обратил внимание Лев Аннинский в эссе о поэте: "Нинель - имя отраженное, читаемое зеркально, справа налево. Павел - псевдоним, павший на Савла по дороге в Дамаск".

Такая двойственность есть не что иное, как уход от традиционного для российской поэзии элегического способа мышления; это чужесть, безадресность по отношению к лирическому сюжету - и шаг навстречу сюжету эпическому, ибо дар поэта именно таков, начиная с юношеских "Ветра" и "Февраля" (1980, 1981) и заканчивая "Цыбиным" и "Тиром "Баярд" (2006).

Стихотворец Щербаков сочиняет песни и сам их исполняет. Песня - тоже своего рода эпос, поскольку она позволяет автору посмотреть на себя со стороны, "уйти в артисты", создать "театр одного поэта". В таком театре автор сам становится одним из многих персонажей - с большим или меньшим от них отчуждением. Так работали Галич, Ким и Высоцкий; лицедейства у них было много - не в последнюю очередь потому, что отцы-основоположники жанра профессионально завязаны были на театре и кино. А главное - хрущевская "оттепель" явила на свет новую поэзию и новых, не знаемых доселе персонажей, нашедших в ней свое место. Так теперь работает Михаил Щербаков, с той существенной разницей, что лицедейство его - целиком в единении музыки с изящной словесностью, а это единение - уже качество Окуджавы. Щербаков, имеющий "лица необщее выраженье", - поэт, дикция и просодия которого сродни слаженному оркестру.

Иосиф Бродский дал нашей лирике большие, порою многочастные стихотворения - почти поэмы. Эпик Щербаков уже в новейшие времена всерьез озаботился их новым формообразованием. Альбомы последних лет "Ложный шаг" (1998), "Deja" (2000), "Once" (2001), "Если" (2002) и "Райцентр" (2005) мыслились и осуществились именно в этом ключе; щербаковские слово и музыка его и создают. Пьесы-фрагменты в циклах Щербакова явлены с большей или меньшей взаимосвязью. Ощутимее всего она видится в творческой кульминации поэта - альбоме "Deja", где каждая последующая пьеса есть продолжение и развитие предыдущей. А обо всем материале можно говорить как о настоящей поэме с ясным лирическим и музыкальным сюжетом.

Несколько ослаблена композиция в цикле "Если". Еще свободнее - "Ложный шаг" с одноименным программным монологом и с фрагментами-опорами "Циркач", "Красные ворота", "Рыба" и "Жалоба". Ну, а далее следуют альбомы "Райцентр" и "Once". Причем композиция у Щербакова, как правило, выполняет чисто художественную функцию, ибо эпический его дар лишен какой-либо идеологии и решает исключительно стиховые и музыкальные задачи. Это искусство для искусства, в самом настоящем смысле. Постмодернизм? Ну, пусть будет так; тогда в постмодернисты следует, пожалуй, перевести Мандельштама, поэтика цитаты которого широко заимствует приемы киномонтажа, театрального декора, специальную и социальную лексику.

Формотворчество Михаила Щербакова, уже в силу своей художественной свободы, есть монтаж высоких образцов изящной словесности и современной массовой музыки, ироикомические, словно ищущие сцены и экрана, "бемоля и ямба гибриды" - элегия и блюз, пейзаж и рэп, стансы и шансон, послание и романс. И чем драматичнее и откровеннее в щербаковских пьесах лирический конфликт, тем незаметнее дистанция между автором и персонажем и горше его всегдашняя ирония по отношению к себе и к миру. И музыка соответствующая - более насыщенная симфоническими, нежели камерными элементами. Когда же автор хочет сохранить дистанцию меж собою и персонажем, ему на помощь приходит что-то из буффонады, цирка, оперетты, или совсем уж, как в "Быстрове" или "Цыбине", уголовно-бытовое, исполняемое, как определяет сам автор, "на народно-задушевный, бандитский распев". Причем цирк и кинематограф, по щербаковской шкале штилей, - искусства, стоящие выше театра и эстрады. Жизнь на такой высоте - неистребима, но и "апофеоз отчаяния" там означает - descensus ad inferos. Вот вертикаль, по которой автор добирается до подлинной метафизики жизни и искусства, оставаясь предельно свободным и открытым в поэтическом изъяснении, не драматизируя и без того предельную ситуацию, не повышая голоса в ее описании. Апофеоз отчаяния привычен для щербаковского эпоса, состояние поражения и чувство благодарности за него для щербаковских героев - норма. Зато и уроки такого мировидения - плодотворны.

Не буквально, так синтаксически превратив "никогда" в "нигде", над кремнистым путем классически подпевает звезда звезде. Я в торжественном их приветствии не нуждаюсь, но не горжусь: ничего, как-нибудь впоследствии я им тоже не пригожусь.

Осень. Дожди. Дремота. Бездонный омут. Бессонный гнет. Бледный на фото кто-то вот-вот очнется и подмигнет: помнишь кофейню в Сохо? Конечно, помню. Да толку что! Рыба, мне очень плохо. Мне даже хуже, чем только что.

ступени от порта наверх,

большую корзину маслин.

присущий тебе аромат.

Везувий не заговорит.

к такому приволью привык,

на ощупь, вслепую почти.

обратно и слыша вослед:

конечно. Конечно, прощай. "

Витий вокруг полно, говорунов хоть отбавляй, сирен горластых тут и там не счесть, и внятны речи их. Но неприятны мне.

гробах.

Будет сновать по городу он, как мы, ядами выхлопными дыша, дыша. Спрашивать у себя самого: не взять ли взаймы? И отвечать себе же: dejа, dejа.

Тебя полюбят до гроба, усыновят, приютят. И ты не жмись там особо. Третируй всех как котят.

Вовсю топчи этикеты, груби, бесчинствуй, вреди. Коль скоро там нет вендетты, ты там ее учреди.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎