«А счастья как не было, так и нет»

Сама Светлана Александровна так охарактеризовала свое творчество: «Я написала пять книг, но на самом деле почти 40 лет я пишу одну книгу. Веду русско-советскую хронику: революция, ГУЛАГ, война, Чернобыль, распад «красной империи». Шла следом за советским временем. Позади море крови и гигантская братская могила. В моих книгах «маленький человек» сам рассказывает о себе. Песок истории. Его никто никогда ни о чем не спрашивает, он исчезает бесследно, унося свои тайны с собой. Иду к безмолвным. Слушаю, выслушиваю, подслушиваю. Улица для меня – хор, симфония. »

Ее книга «У войны не женское лицо» давно уже стала мировой классикой. «Цинковые мальчики» и «Чернобыльская молитва» вызвали неоднозначную реакцию властей и аудитории – в свое время Алексиевич хотели судить за эти книги, обвиняя ее в клевете на советский строй. «Время секонд-хэнд» вышла в финал российской литературной премии «Большая книга» и победила по результатам читательского голосования, а в 2013 году – вошла в шорт-лист Нобеля. Согласитесь, героя Алексиевич, получившего такое широкое международное признание, уже трудно назвать «песком времени» – отныне это уже мейнстрим.

Поэтому мы решили, что будет крайне важным понять, что же герои Алексиевич думают о самых важных вещах: О Боге, о человеке и о наших взаимоотношениях с Творцом.

Когда-то старый священник, которого я, с новеньким университетским дипломом, убеждал, что Бога нет, тянул Бога за бороду на землю, мне этот священник рассказал анекдот. Революция. В одном углу церкви пьют, гуляют красноармейцы, а в другом – их кони жуют овес и мочатся. Дьячок бежит к настоятелю:

– Батюшка, что они творят в святом храме?

– Это не страшно. Эти постоят и уйдут. Страшно будет, когда их внуки вырастут.

( Из рассказа бывшего помощника первого секретаря обкома КПСС. Книга «Зачарованные смертью»)

Вот вы говорите, что мы служили утопии. Но мы искренне верили в эту утопию, мы были ею загипнотизированы, как молнией, как северным сиянием. Не могу найти равновеликого сравнения. Жаль, что так стар. Взглядом отсюда, с конца, все не так, как тогда, и слова как будто незнакомые: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем: мы свой, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем. » Разрушим! Сейчас вдруг вспоминаю, вижу: из разбитой помещичьей усадьбы кто-то выбросил пианино. Деревенские пацаны пасут коров и играют палками на этом пианино. Горит усадьба. Белый высокий дом. Старики крестятся, а мы смеемся. С церкви желтый купол упал, его стащили веревками, катится. Мы смеемся. «Мы свой, мы новый мир построим. » Полуграмотные, полуголодные. Молодые! Из нас легко получались идеалисты, мечтатели. Мы мечтали среди крови – своей и чужой. Любимые стихи: «То сердце не научится любить, которое устало ненавидеть»… Каким-то непостижимым образом кровь и мечта уживались. Человека просто не было – был капиталист, кулак, бедняк, пролетарий, империалист, буржуй. Убитого жалели, если он пролетарий, но как-то мимоходом жалели, на ходу, на марше. Как писал поэт: «Отряд не заметил потери бойца и «Яблочко»-песню допел до конца…». Ни капли, ни грамма сострадания, если – кулак, буржуй. Необъяснимая вещь! У Эсхилла или Эврипида недавно нашел: «Люди не могли бы жить, если бы боги не дали им дара забвения». Меня этот дар покинул. Вдруг задаю себе вопрос (а ведь раньше никогда не задавал): почему я не жалел того мальчишку с распоротым животом, набитым золочеными погонами? Ну, беляк, ну, буржуйский сынок. И все такой же, как ты. Мальчишка. Нет, по законам логики, по законам науки нас судить нельзя. Нас можно судить только по законам религии. А я не верующий.

(Из рассказа Василия Петровича Н., члена КПСС с 1920 года. Книга «Зачарованные смертью»)

Впервые я увидела Москву в семьдесят третьем году. Я уже была замужем, родила дочь. Помню, что шел дождь, холодный, осенний дождь. У меня не оказалось с собой зонтика, но я выстояла шестичасовую очередь к мавзолею. Я шла к Ленину, как идут в храм. Полумрак, цветы. Шепот:

– Проходите. Не задерживайтесь. Осторожно – ступени.

Это был бог. Я плакала, за слезами ничего не разглядела.

Единственное место, куда меня тянет сейчас, – церковь. Но я хотела бы пойти в церковь без людей, и стать на колени, и говорить, не знаю с кем.

О чем? О том, как мы были потрясающе счастливы! Сейчас я в этом абсолютно убеждена. Мы росли нищие, ничего не имели и никому не завидовали. Летом наденешь парусиновые тапочки, начистишь их зубным порошком. Красиво! Зимой – в резиновых ботиках, мороз – подошвы жжет. Весело! Хорошо вспоминать!

(Из рассказа Маргариты Пагребицкой. Книга «Зачарованные смертью»)

Мы, марксисты, взяли на себя роль служителей церкви. Мы сказали, что знаем ответ на вопрос: как сделать всех счастливыми? Как?! Любимая книга моего детства – «Человек-амфибия» А. Беляева. Я недавно ее перечитал. Это же ответ всем утопистам мира. Отец творит из сына человека-амфибию. Он хочет подарить ему мировой океан, осчастливить, изменив человеческую природу. Гениальный инженер. Ему мерещится, что он проник в тайну. Что он – Бог! Он сделал сына самым несчастным среди людей. Природа не открывается человеческому разуму. Она его только заманивает.

(Из рассказа аспиранта Ивана Машовца. Книга «Зачарованные смертью»)

Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там. Там я стала молиться. Я всегда молилась перед боем, читала свои молитвы. Слова простые. Мои слова. Смысл один, чтобы я вернулась к маме и папе. Настоящих молитв я не знала, и не читала Библию. Никто не видел, как я молилась. Я – тайно. Украдкой молилась. Осторожно. Потому что. Мы были тогда другие, тогда жили другие люди. Вы – понимаете? Мы думали иначе, понимали. Потому что. Я расскажу случай. Однажды среди новоприбывших оказался верующий, и солдаты смеялись, когда он молился: «Ну, что тебе твой Бог помог? Если он есть, как он все терпит?» Они не верили, как тот человек, что кричал у ног распятого Христа, мол, если Он тебя любит, почему Он тебя не спасет? После войны я прочла Библию. Всю жизнь ее теперь читаю. И этот солдат, он был уже немолодой мужчина, не хотел стрелять. Отказывался: «Не могу! Я не буду убивать!» Все соглашались убивать, а он нет. А время? Время какое. Страшное время. Потому что. Отдали под трибунал и через два дня расстреляли. Бах! Бах!

К счастью, я. Я не видела тех людей, которых убивала. Но. Все равно. Теперь я понимаю, что убивала. Думаю об этом. Потому что. Потому что старая стала. О своей душе молюсь. Наказала дочери, чтобы после смерти все мои ордена и медали не в музей, а в церковь отнесла. Отдала батюшке. Они приходят ко мне во сне. Мертвые. Мои мертвые. Хотя я их и не видела, но они приходят и смотрят на меня. Я ищу-ищу глазами, может, кто-то раненый, пусть тяжелораненый, но можно еще спасти. Не знаю, как сказать. Но все они мертвые…»

(Из рассказа Веры Сапгир. Книга «У войны не женское лицо»)

В нашей, может быть, наивной вере мы были девственно чисты. Нам казалось: новая власть дает землю и все должны с радостью брать ее. И вдруг. крестьянин не берет землю! Мол, кто ты такой, что можешь дать землю, когда она принадлежит Аллаху. Аллах отмеряет и дает. Нам казалось: мы построим МТС (машинно-тракторные станции), дадим им тракторы, комбайны, косилки, и вся жизнь их изменится. Люди изменятся. И вдруг. они уничтожают МТС! Подрывают наши трактора, как будто это танки. Нам казалось: в век космических полетов смешно думать о Боге. Нелепо! Мы послали в космос афганского парня. Мол, глядите, он там, где ваш Аллах. И вдруг. непоколебимая цивилизацией исламская религия. Можно ли воевать с вечностью?

(Из рассказа рядового N. Книга «Цинковые мальчики»)

Ходила в церковь, с батюшкой беседовала.

– У меня сын погиб. Необыкновенный, любимый. Как мне теперь себя вести с ним? Какие наши русские обычаи? Мы их забыли. Хочу их знать.

– Батюшка, мне очень хочется сказать, что он крещеный, но нельзя. Я была женой молодого офицера. Мы жили на Камчатке. Под вечным снегом. В снежных землянках. Здесь у нас снег белый, а там голубой и зеленый, перламутровый. Он не блестит и не режет глаза. Чистое пространство. Звук идет долго. Вы меня понимаете, батюшка?

– Матушка Виктория, плохо, что не крещеный. Наши молитвы к нему не дойдут.

У меня вырвалось:

– Так я окрещу его сейчас! Своей любовью, своими муками. Через муки я его окрещу.

Батюшка взял мою руку. Она дрожала:

– Нельзя так волноваться, матушка Виктория. Как часто ходишь к сыну?

– Каждый день хожу. А как же? Если бы он жил, мы каждый день с ним бы виделись.

– Матушка, нельзя его беспокоить после пяти вечера. Они уходят на покой.

– Я на работе до пяти, а после еще подрабатываю. Памятник новый ему поставила. Две с половиной тысячи. Долги надо отдать.

– Слушай меня, матушка Виктория, в выходной день приходи обязательно и каждый день к обедне – к двенадцати часам. Тогда он тебя слышит.

Дайте мне муки, самые печальные, самые невыносимые, пусть только доходят до него мои молитвы. Моя любовь.

(Из рассказа матери погибшего солдата. Книга «Цинковые мальчики»)

Нашел у отца Сергея Булгакова. «Бог создал мир наверняка, то мир не может вовсе не удаться» и нужно «мужественно и до конца претерпеть историю». Так-то. И у кого-то другого. Имя не помню. Помню мысль: «Зло собственно не есть субстанция, но лишение добра, подобно тому, как мрак не другое что есть, как отсутствие света»…

Все живое – на четырех ногах, смотрит в землю и к земле тянется. Один человек на земле стоит, а руками и головой к небу поднимается. К молитве. К Богу. Старушка в церкви молится: «Все нам по грехам нашим». Но ни ученый, ни инженер и ни военный в том не признаются. Они думают: «Мне не в чем каяться. Почему я должен каяться?» Так-то.

Молюсь я просто. Читаю про себя. Господи, возвах меня! Услыши! Только во зле человек изощрен. Но как он прост и доступен в нехитрых словах любви. Слово даже у философов приблизительно по отношению к той мысли, которую они прочувствовали. Слово абсолютно соответствует тому, что в душе, только в молитве, в молитвенной мысли. Я физически это ощущаю. Господи, возвах меня! Услыши!

(Из книги «Чернобыльская молитва»)

Мы были воспитаны в особом советском язычестве: человек – властелин, венец творения. И его право делать с миром все, что он захочет. Мичуринская формула: «Мы не можем ждать милости от природы, взять их у нее – наша задача». Попытка привить народу те качества, те свойства, которых у него нет. Мечта о мировой революции – это мечта о том, чтобы человека переделать и весь мир вокруг. Все переделать. Да! Знаменитый большевистский лозунг: «Загоним железной рукой человечество в счастье!». Психология насильника. Пещерный материализм. Вызов истории и вызов природе.

И это не кончается. Рушится одна утопия, на смену ей приходит другая. Сейчас все вдруг заговорили о Боге. О Боге и рынке одновременно. Почему его не искали в ГУЛАГЕ, в камерах тридцать седьмого, на партсобраниях сорок восьмого, когда громили космополитизм, при Хрущеве, когда рушили храмы? Современный подтекст русского богоискательства лукав и лжив. Бомбят мирные дома в Чечне, уничтожают маленький и гордый народ. А в церкви стоят со свечками. Мы умеем только с мечом. Автомат Калашникова у нас вместо слова. Обгоревших русских танкистов сгребают в Грозном лопатами и вилами. То, что от них осталось. И тут же президент и его генералы молятся. Страна смотрит на это по телевизору.

Что нам нужно? Ответить на вопрос: способна ли русская нация на такой глобальный пересмотр всей своей истории, как оказались на это способны после Второй мировой войны японцы? Немцы? Хватит ли у нас интеллектуального мужества?

(Из рассказа Александра Ревальского. Книга «Чернобыльская молитва»)

Я пою в церковном хоре. Евангелие читаю. Хожу в церковь, потому что только там говорят о вечной жизни. Утешают человека. Больше нигде этих слов не услышишь, а так хочется услышать. Когда мы ехали в эвакуацию, и если по дороге встречалась церковь, то все шли туда. Нельзя было пробиться. Атеисты и коммунисты, – все шли.

(Из рассказа Надежды Выговской. Книга «Чернобыльская молитва»)

Снится мне сон. Мы идем с ним, а он идет босиком. «Почему ты всегда необутый?»

«Да потому, что у меня ничего нет».

Пошла в церковь. Батюшка меня научил: «Надо купить тапочки большого размера и положить кому-нибудь в гроб. Написать записку – что это ему».

Я так и поступила. Приехала в Москву и сразу – в церковь. В Москве я к нему ближе. Он там лежит, на Митинском кладбище. Рассказываю служителю, что так и так, мне надо тапочки передать. Спрашивает: «А ведомо тебе, как это делать надо?»

Еще раз объяснил. Как раз внесли отпевать дедушку старого. Я подхожу к гробу, поднимаю накидочку и кладу туда тапочки.

– А записку ты написала?

– Да, написала, но не указала, на каком кладбище он лежит. – «Там они все в одном мире. Найдут его».

(Из рассказа Людмилы Игнатенко, жены погибшего пожарника Василия Игнатенко. Книга «Чернобыльская молитва»)

Как живем, так и умираем… Я и в церковь хожу, и крестик ношу, а счастья как не было, так и нет. Не собрала я счастья. И уже не допросишься. Скорей бы умереть… Скорей бы царствие небесное, надоело терпеть.

(Рассказ Анны Ильиничны. Книга «Время секонд-хенд»)

Вы – инженер человеческих душ. Хотите меня утешить? Писатель у нас больше, чем писатель. Учитель. Духовник. Это раньше, а сейчас уже не так. Много людей в церквях на службе стоит. Верующих глубоко мало, большинство страдающих. Как вот и я… с травмой… Я не по канону верю, а по сердцу. Молитв не знаю, а молюсь… Батюшка у нас – бывший офицер, все про армию проповеди читает, про атомную бомбу. Про врагов России и масонские заговоры. А я других слов хочу, совсем других слов… Не этих. А кругом только эти… Много ненависти… Нет места, где можно душой приткнуться.