2. Прецедентные тексты как единицы текстовой концептосферы

Проблема жизни текста, его способность продолжать свою эволюцию вне зависимости от воли первоначального создателя, его принципиальная полиинтерпретируемость привлекают к себе все большее внимание современных лингвистов и культурологов. Концепт “текст” начинает приобретать, если пока не в массовом сознании, то в представлении интеллектуальной элиты, выраженные черты одушевленности (ср., например, сам термин “жизнь текста”). Создаются литературные произведения, основными персонажами которых являются тексты (e.g. работы Х. Л. Борхеса). Текст мыслится не как зафиксированная материальная форма, но как процесс. “Текст не может неподвижно застыть (скажем, на книжной полке), он по природе своей должен сквозь что-то двигаться - например, сквозь произведение, сквозь ряд произведений” [Барт, 1994: 415].

Готовность индивида обогатить порождаемый им текст, как письменный, так и устный, фрагментами из воспринятых ранее текстов или аллюзиями на них, т.е. текстовыми реминисценциями, наблюдается во всех видах дискурса. Текстовые реминисценции - “это осознанные vs. неосознанные, точные vs. преобразованные цитаты или иного рода отсылки к более или менее известным ранее произведенным текстам в составе более позднего текста” [Супрун, 1995: 17]. Частотность прибегания к текстовым реминисценциям в речи, умение использовать их адекватно своим коммуникативным целям, количество и жанровая отнесенность текстов, служащих основой для текстовых реминисценций, являются важными показателями при характеристике данного индивида как языковой личности. Не случайно писатели, рисуя портрет того или иного персонажа, часто уделяют существенное внимание его приверженности тем или иным текстам.

Лешка Дульков любил неожиданно щегольнуть литературным оборотом речи. Для этого применялись им ни к селу, ни к городу подписи под иллюстрациями в собрании сочинений Лермонтова. Самой книги Лешка, конечно, не читал, но то, что было напечатано под картинками запало ему в голову, и, надо не надо, он пускал в ход: “Вы странный человек. ”, “Так вот все то, что я любил. ”, “О други, это мой отец. ”, “Мне дурно, - проговорила она. ”, “Блеснула шашка раз и два, и покатилась голова. ”. Ходуля вполне обходился этими познаниями [Кассиль].

Перед нами образ человека, явно не имеющего образования, с узким кругозором и незначительным культурным багажом (источник его постоянного цитирования не просто одна единственная книга, но подписи под иллюстрациями к ней), тем не менее, претендующего на литературность речи. Фасцинативный аспект речи, как он его понимает, важнее для него, нежели информативный (неуместное употребление цитат, естественно, затрудняет восприятие адресатом смысла сообщения).

Совокупность текстовых реминисценций дает возможность для характеристики не только отдельного индивида, но и любого рода группы. В повести С. Витицкого главный герой, описывая настроения периода конца хрущевской “оттепели”, использует для этого перечень цитат, к которым прибегали его родные и близкие:

Наступило новое время. Об оттепели начали забывать. Самые умные уже понимали, что это - теперь уж навсегда. Об этом было лучше не думать.

И пьяный Сеня Мирлин цитировал Макиавелли: “. ибо люди всегда дурны, пока их не принудит к добру необходимость”.

А трезвый Виконт, привычно разыгрывая супермена, цитировал Тома: “Познание не обязательно будет обещанием успеха или выживания; оно может также вести к уверенности в нашем конце”.

А Ежеватов с мазохистским наслаждением цитировал излюбленного своего Михаила Евграфовича: “Только те науки распространяют свет, кои способствуют выполнению начальственных предписаний”.

А мама говорила предостерегающе: “Плетью обуха не перешибешь. Сила и солому ломит” [Витицкий].

Эта подборка цитат, давая ясное представление об общем пессимизме настроений, свойственном в описываемый исторический момент данной социальной группе, демонстрирует, в то же время, изрядную начитанность, типичную для членов этой группы (источники цитирования варьируются от философии эпохи Возрождения до русских пословиц), и их высокую коммуникативную компетентность (умение выбрать цитаты, адекватно выражающие их отношение к действительности).

Значимость уместного использования текстовых реминисценций для достижения поставленных коммуникативных целей, как правило, осознается лицами с высокой коммуникативной компетентностью.

Я человек симпатичный, веселый, с обаянием, имею порядочный жизненный опыт, повидал разного, знаю и помню массу анекдотов к любому случаю, имею наготове латинские изречения, обожаю Козьму Пруткова, - ну и готов незаменимый человек [Герман].

Пример (3) - рассказ крупного мошенника из романа Ю. Германа о том, как ему удавалось втираться в доверие к своим будущим жертвам. Обратим внимание на то, сколь значительное место занимает в его описании перечень текстов, которые он воспроизводил в своей речи (анекдоты, латинские изречения, Козьма Прутков). Тексты эти использовались им в фасцинативной функции, очаровывая адресата и вызывая таким образом симпатию к адресанту.

Воспроизводимость текста может рассматриваться как феномен того же порядка, что и воспроизводимость прочих единиц языка. Основой воспроизводимости текста является его коммуникативная функция как языкового средства крупного масштаба. В качестве такого средства текст может многократно воспроизводиться в речи [Щекотихина, 1996: 18].

Предметом нашего исследования является текстовая концептосфера, включающая в себя фактические сведения, ассоциации, образные представления, ценностные установки, связанные в сознании носителя языка с известными ему текстами. Как отмечают Н.Л. Мусхелишвили и Ю.А. Шрейдер, в процессе понимания текста (которое авторы определяют как способность адресата генерировать новые тексты на базе усвоенных) можно рассматривать два случая:

1) Восприятие полученного текста оставляет в сознании невербальный след и/или ведет к перестройке тезауруса знаний адресата. Сам текст при этом “уничтожается” в процессе восприятия.

2) Воспринятый текст (целиком или фрагментарно) остается в сознании адресата и, затем, включается во вновь порождаемые тексты в виде трансформаций или прямых цитат, являясь при этом предметом рефлексии [Мусхелишвили, Шрейдер, 1997: 86-87]. Эти сохраняющиеся в сознании тексты и формируют текстовую концептосферу той или иной культурно-языковой группы.

Подобные тексты обозначаются современной лингвистикой как “прецедентные тексты”. Ю. Н. Караулов, который впервые ввел данный термин в научную практику, называл прецедентными тексты “(1) значимые для той или иной личности в познавательном и эмоциональном отношениях, (2) имеющие сверхличностный характер, т. е. хорошо известные и широкому окружению данной личности, включая ее предшественников и современников, и, наконец, такие, (3) обращение к которым возобновляется неоднократно в дискурсе данной языковой личности” [Караулов, 1986: 105]. Нам представляется, что при исследовании прецедентных текстов этот термин имеет смысл понимать несколько шире, сняв некоторые ограничения, введенные его автором. Речь идет о пункте относительно количества носителей прецедентных текстов. Во-первых, можно говорить о текстах прецедентных для узкого круга людей (семейный прецедентный текст, прецедентный текст студенческой группы и т.д.). Во-вторых, существуют тексты становящиеся прецедентными на относительно короткий срок и не только неизвестные предшественникам данной языковой личности, но и выходящие из употребления раньше, чем сменится поколение носителей языка (например, рекламный ролик, анекдот). Тем не менее, в период своей прецедентности эти тексты обладают ценностной значимостью, а основанные на них реминисценции часто используются в дискурсе этого отрезка времени.

Исходя из определения текста, приведенного в Лингвистическом энциклопедическом словаре [Николаева, 1990], под прецедентным текстом в данной работе будет пониматься характеризующаяся цельностью и связностью последовательность знаковых единиц, обладающая ценностной значимостью для определенной культурной группы. Частые отсылки к тексту в процессе построения новых текстов в виде реминисценций есть показатели ценностного отношения к данному тексту и, следовательно, его прецедентности.

Прецедентный текст всегда формирует концепт, т.е. социопсихическое образование, характеризующееся многомерностью и ценностной значимостью. Любой текст, формирующий коллективный концепт, является прецедентным по определению. К прецедентным текстам вполне применима приведенная в  1 классификация. Следует различать микрогрупповые, макрогрупповые, национальные, цивилизационные, общечеловеческие прецедентные тексты. Единственным классом, который необходимо исключить, является класс индивидуальных прецедентных текстов. Такое понятие содержало бы противоречие в самом себе. Текст вполне может служить основой для образования индивидуального концепта, но прецедентным текст становится лишь в процессе коммуникации, когда носителю концепта удается добиться того, чтобы текст был включен в систему ценностей какой-либо группы. Простейшим примером такой коммуникации является общение “автор произведения - читатель (зритель, слушатель)”. Для автора созданное им произведение всегда обладает ценностной характеристикой и формирует индивидуальный концепт. Отсюда, если эта характеристика положительна и автор считает произведение удавшимся, - стремление к ознакомлению с текстом окружающих (путем публикации, постановки, чтения вслух, распространения в рукописном варианте и т.д.) для того, чтобы сформировать в их сознании концепт данного текста. В случае успеха, то есть, если с текстом, во-первых, ознакомились, и, во-вторых, текст произвел достаточное впечатление, чтобы восприниматься как положительная или отрицательная ценность, текст формирует коллективный концепт и становится прецедентным на тот или иной отрезок времени.

Процесс рецепции текста есть процесс смыслообразования, основанного на содержании текста. “Содержание - это наборы предикаций в рамках пропозиционных структур. Эти предикации состоят из единиц, несущих лексические и грамматические значения. Смыслом же называется та конфигурация связей и отношений между множеством компонентов ситуаций (ситуации мыследеятельности и ситуации коммуникативной), восстанавливая которую или создавая которую, реципиент понимает текст. В отличие от содержаний, которые прямо номинированы единицами, легко соотносимыми с референтами, смысл имеет тенденцию к эзотеричности. [. ] Смыслы опредмечены в средствах текстопостроения, поэтому восстановление смыслов предполагает работу распредмечивания, восстановления ситуации мыследействия продуцента” [Богин, 1997: 146-147]. Любой текст является полиинтерпретируемым. Как отмечает Р. Барт, множественность осуществляемых смыслов есть не просто допустимая, но неустранимая характеристика текста [Барт, 1994: 417-419]. Процесс интерпретации текста основывается на ряде типовых ментальных операций. “Несовпадающие интерпретации возникают вследствие того, что объект по-разному воспроизводится в сознании разных субъектов (разное опускается и добавляется), неодинаково членится ими, элементы членения по-разному монтируются, в объекте акцентуируются разные стороны, он проецируется на разные эталоны и, наконец, ему приписывается различная семантика, то есть он подвергается альтернативной символизации” [Борухов, 1989: 10]. Чем большее сходство наблюдается в системах смыслов, усвоенных отдельными членами культурной группы в процессе рецепции и интерпретации текста, тем больше объем коллективного концепта данного текста и тем меньше в нем индивидуальных различий. Поэтому в формировании концепта прецедентного текста значительную роль может играть фигура интерпретатора - индивида или института, берущего на себя распредмечивание смыслов и транслирующего свою смысловую модель на культурную группу.

Это была ее любимая книга, тщательно оберегаемая, завернутая в газетку. [. ] Этот роман, “Борьбу миров” Уэллса, я привез как-то до войны и детально пересказал содержание Серафиме, которая охотно слушала изложение всяких серьезных литературных произведений [. ]. К Уэллсу бабка отнеслась совершенно по-особенному. “Вот он, “Кокалипсис”! - так она припечатала мое устное переложение романа. - Давно хотела узнать, что там сказано, и узнала”. Поскольку Библии в хате не было - ее запрятал осмотрительный дед Иван в начале двадцатых годов [. ], - то “Борьба миров” заняла место священной книги. “Вот здесь, голубушки, все изложено”, - говорила Серафима подружкам, - как будет конец света за грехи наши, как прилетят с планеты Марс черти на трех ногах, будут пищать тоненько и жечь людей огненными фонариками. ” В годы войны, в годы воздушных налетов, прожекторов, зенитной стрельбы, десантов, нашествия всякой грохочущей техники и чертей в глубоких касках, Уэллс был окончательно отнесен к числу пророков. Старушки просто ахали, слушая Серафиму [Смирнов].

Пример (4) демонстрирует нам микрогрупповой концепт романа Г. Уэллса “Борьба миров”. Круг носителей концепта ограничивается локальными, возрастными и половыми рамками (старушки, проживающие в определенной деревне). Первоначально концепт формируется в индивидуальном сознании Серафимы, которая затем, опираясь на свой авторитет в данной группе, ретранслирует этот концепт в коллективное сознание. “Борьба миров” воспринимается не как обычное художественное произведение, но приобретает статус пророчества, священной книги. Построению настолько оригинального концепта способствуют два момента исторической ситуации. Во-первых, черты формального сходства содержания романа с событиями второй мировой войны (воздушные налеты, зенитная стрельба и т.д.), дающие возможность интерпретатору истолковать текст как пророческий. Во-вторых, наличие духовной ниши, образовавшейся из-за невозможности использования традиционного священного текста “Библии”. Характерно, что, описывая данный текст, Серафима прибегает к концепту другого текста, являющегося в христианской культуре стандартом пророчества (“Вот он, “Кокалипсис”!).

Прецедентные тексты непременно вписаны в идеологический контекст эпохи, и, в этом смысле, они тесно связаны с рассматривавшимся В.Н. Волошиновым феноменом жизненной идеологии, определяемой им как “вся совокупность жизненных переживаний и непосредственно связанных с ними жизненных выражений”. Жизненная идеология - стихия неупорядоченной и незафиксированной внутренней и внешней речи, осмысливающей каждое действие и состояние человека. Именно жизненная идеология вовлекает произведение в конкретную социальную ситуацию. Произведение связывается со всем содержанием сознания воспринимающих, интерпретируется в духе данного содержания, освещается им по-новому. "В каждую эпоху своего исторического существования произведение должно вступить в тесную связь с меняющейся жизненной идеологией, проникнуться ею, пропитаться новыми, идущими из нее соками. Лишь в той степени, в какой произведение способно вступить в такую неразрывную, органическую связь с жизненной идеологией данной эпохи, оно способно быть живым в данную эпоху (конечно, в данной социальной группе). Вне такой связи оно перестает существовать, ибо перестает переживаться как идеологически значимое” [Волошинов, 1993: 100].

Под влиянием изменений в жизненной идеологии нации непрерывно меняется корпус национальных прецедентных текстов, прежние тексты вытесняются, на их место приходят новые. Реминисценции, апеллирующие к прежним прецедентным текстам, не воспринимаются в качестве таковых и могут сами приобрести статус прецедентности, стать основой для новых реминисценций. “Общеизвестен роман В. Пикуля “У последней черты”. Многие знают, что это название заимствовано из ленинской оценки кризиса царизма. Но мало кто помнит, что вождь наш использовал для своей характеристики название нашумевшего романа М. Арцыбашева “Последняя черта”, романа, который вызвал яростные споры и даже был предметом судебного разбирательства” [Поляков, 1994: 402]. Идеологическому влиянию подвержен не только состав прецедентных текстов. Меняться может и отношение к способу их функционирования в дискурсе. Например, процесс общей демократизации литературы в 1860-70-х годах нашел отражение в широком распространении использования пословиц и крылатых выражений в качестве заглавий художественных произведений. До этого заглавия-пословицы считались уместными лишь в драматических произведениях [Кожина, 1986: 19]. В Советской Грузии наблюдалось учащение цитирования молитв и других религиозных текстов в тостах, являющихся для грузинской культуры одним из наиболее значимых жанров. Исследователи связывают этот факт с интеллектуальным сопротивлением режиму и стремлением к укреплению собственной системы ценностей [Kotthoff, 1995]. В фашистской Германии был распространен обычай давать новорожденным имена, ассоциировавшиеся с “Песней о Нибелунгах” [Клемперер, 1998: 155]. Л. Н. Синельникова отмечает, что в современных риторических текстах по большей части отвергается прямое цитирование, ему предпочитается игра с цитатой, что вызвано негативным отношением к недавней цитатомании [Синельникова, 1996: 13].

Потребности идеологического характера могут повлечь за собой даже изменения самого авторского текста в процессе получения им статуса прецедентности и превращения его в концепт, что произошло, например, с фразой К. Маркса “Религия есть опиум народа”, которая в массовом сознании видоизменилась в “Религия есть опиум для народа”, несмотря на то, что такая формулировка совершенно искажает мысль автора.

Языковой состав национального корпуса прецедентных текстов зависит от существующей в данном социуме языковой ситуации. Например, для современной России характерен монолингвизм, поэтому прецедентными для современной отечественной культуры становятся тексты либо созданные на русском языке, либо переведенные на него. Иной была ситуация в дореволюционной России, где бытовал связанный с религиозным фактором билингвизм. Как отмечает В.И. Супрун, в языковое сознание русского православного человека входили не только заимствованные литературным языком церковнославянизмы, но и целый набор текстов на церковнославянском языке. “Их состав, объем и понимание зависели от степени воцерковления носителя языка, уровня его образования, собственно лингвистических параметров языкового сознания (языковое чутье, языковая догадка, способность к усвоению языка, врожденная грамотность и т.п.). [. ] В значительной степени эти тексты воспринимались как факты родного языка, особенно краткие молитвы, почти не содержащие единиц, нуждающихся в переводе” [Супрун, 1998: 6-7].

Реминисценции, основанные на апелляции к концептам прецедентных текстов, должны отвечать следующим условиям:

1) осознанность адресантом факта совершаемой им реминисценции на определенный текст;

2) знакомство адресата с исходным текстом и его способность распознать отсылку к этому тексту;

3) наличие у адресанта прагматической пресуппозиции знания адресатом данного текста.

Иными словами, прибегая к концепту прецедентного текста, отправитель речи осознает это сам и рассчитывает на то, что это будет понято получателем речи, что и происходит в действительности. Ниже мы продемонстрируем на примерах случаи нарушения вышеперечисленных условий.

Героиня рассказа А. Аверченко актриса Ирина Рязанцева, сама того не замечая, реагирует на любую жизненную ситуацию фразами и монологами из сыгранных ею ролей, чем вызывает крайнее раздражение у своего возлюбленного.

- Я тебя не обвиняю. Никогда я не связывала, не насиловала свободы любимого мною человека. Но я вижу далеко, далеко. Нет! Ближе. Совсем близко я вижу выход: сладкую, рвущую все цепи, благодетельницу смерть.

- Замолчи. Кашалотов, “Погребенные заживо”, второй акт, сцена Базаровского с Ольгой Петровной. Верно?

- Ты хочешь меня обидеть? Хорошо. Мучай меня, унижай, унижай сейчас, но об одном только молю тебя: когда я уйду с тем, кто позовет меня по настоящему, - сохрани обо мне светлую, весеннюю память.

- Не светлую, - хладнокровно поправил я [. ], - а “лучезарную”. Неужели ты забыла четвертый акт “Птиц небесных”, седьмое явление?

[. ] Она обратила на меня глаза, полные слез, и сказала только одно тихое слово:

- Слушай! - сказал я, укоризненно глядя на нее. - Прекратится ли когда-нибудь это безобразие. Вот ты сказала одно лишь слово - всего лишь одно маленькое слово, и это не твое слово, и не ты его говоришь.

- А кто же его говорит? - испуганно прошептала она, инстинктивно оглядываясь.

- Это слово говорит графиня Добровольская (“Гнилой век”, пьеса Абрашкина из великосветской жизни в четырех актах. ). Та самая Добровольская, которую бросает негодяй князь Обдорский и которая бросает ему вслед одно только щемящее слово: “Уходишь?” Вот кто это говорит!

- Неужели? - прошептала сбитая с толку Ирина, смотря на меня во все глаза [Аверченко].

При нарушении первого условия, т.е. если адресант, используя в своей речи элементы ранее усвоенных текстов, делает это неосознанно, мы имеем дело не с прецедентным текстом, а с речевым стереотипом. У отправителя речи в подобных случаях отсутствует интенция использования ранее усвоенного текста для достижения своих коммуникативных целей. В цепи ассоциаций “ситуация ® ранее усвоенный текст ® вербальная реакция на ситуацию” отсутствует второй элемент, а, следовательно, мы не можем говорить об эмоциональной или иной ценностной значимости исходного текста для коммуниканта. К этой же группе будут относиться все случаи использования слов и выражений, первоначально связанных с прецедентными текстами, но затем в результате частого употребления получивших статус самостоятельных единиц языка. Таковыми прежде всего являются имена собственные, чье переносное значение было конвенционализировано, превратив их таким образом в нарицательные. Как отмечает А.Д. Шмелев, далеко не всем носителям русского языка, употребляющим слова хам или ловелас, известны носители соответствующих имен - библейский персонаж и герой романа С. Ричардсона, что не препятствует адекватному использованию ими этих лексем. На полпути к нарицательности находятся также имена Иуда, Плюшкин, Манилов, Янус, Гамлет, Отелло и т.п. [Шмелев, 1997: 75]. Аналогичным образом многие фразы из популярных произведений приобретают устойчивость и становятся привычными фразеологическими метафорами, полностью утратив ассоциативную связь с текстовым источником. Например, выражение рыльце в пушку имеет своим источником басню И.А. Крылова “Лисица и сурок”; выражение отрезанный ломоть - редуцировалось из пословицы Отрезанный ломоть к караваю не приставишь [ФРР]. Фраза Короче, Склифосовский!, прочно вошедшая в современное арго [см.: Елистратов, 1995], не всегда связывается в сознании носителей языка с фильмом Л.И. Гайдая “Кавказская пленница”. Интересным представляется происхождение фразеологизма петь Лазаря. Это выражение также связано с прецедентным текстом, но не является цитатным. Духовный стих “Лазарь бедный”, основанный в свою очередь на библейском сюжете, был известен на Руси как любимая песня бродячих нищих [ФРР]. Отсюда употребление этого фразеологизма в значении “стремиться разжалобить, имея в виду какую-либо выгоду”. Прецедентным здесь было не столько содержание текста, сколько исполнение его членами определенной социальной группы. С исчезновением данной группы текст перестал быть прецедентным, а выражение петь Лазаря, утратив связь с текстовым источником, превратилось в обычный фразеологизм.

Необходимо отметить, что наряду с процессом потери концептом текста ассоциативной связи с некоторыми знаковыми единицами, может наблюдаться обратный ему процесс обогащения концепта, когда в сознании носителей языка возникает связь между концептом определенного текста и какой-либо фразой или выражением, не являющимся в действительности частью этого текста. Так, например, В.Г. Гак отмечает случаи, когда Библии приписываются высказывания, которых в ней нет, что свидетельствует о значительном престиже этого текста:

Мне кажется, что ныне, в условиях возникновения двух новых государств, старая библейская истина - мертвый хватает живого - как нельзя более актуальна [Пример В.Г. Гака из “Независимой газеты”].

Выражение Мертвый хватает живого не имеет к Библии отношения, восходя на самом деле к французской юридической максиме семнадцатого века [Гак, 1998: 743]. Е.Ю. Куницына, анализируя шекспиризмы, констатирует, что при составлении фразеологических словарей языковая личность Шекспира оказывает большое влияние на лексикографов, заставляя их приписывать ему создание тех фразеологизмов, которые были лишь популяризированы в текстах его пьес [Куницына, 1998: 10-11]. Разумеется, подобные случаи не являются широко распространенными, однако они служат еще одним свидетельством того, что прецедентные тексты формируют культурные концепты, характеризующиеся потенциальной способностью терять связь с одними знаковыми единицами и притягивать к себе другие.

При нарушении второго условия, когда адресат ошибочно оценивает определенный текст как прецедентный, происходит срыв коммуникации, так как часть сообщения, основанная на апелляции к тексту, не воспринимается адресатом, вызывая у него чувство раздражения, или воспринимается неверно. Именно это происходит с шуткой новоиспеченного российского государя, героя антиутопии В. Пьецуха “Государственное дитя”:

Злоткин разрешил носить галстуки [. ] и распорядился, чтобы все дееспособные граждане завели себе визитные карточки, каковым первый и дал пример.

царь, раб, бог, червь

было начертано на прямоугольничке плохого картона, однако остроумия нового государя никто не оценил, так как стихи Гаврилы Державина россияне позабыли давно и дружно [Пьецух].

Случаи нарушения третьего условия, т.е. отсутствие у адресанта пресуппозиции знания адресатом исходного текста, являются обычными текстовыми реминисценциями, основанными на воспроизведении непрецедентных текстов, и могут быть разделены на три основные группы в зависимости от того, оговаривается ли отправителем речи факт использования им чужого текста:

а) текстовая реминисценция, сопровождающаяся указанием на исходный текст:

Ведь ты знаешь, Сережа, я страстно, до помешательства люблю нашу Россию. То есть я отлично понимаю, что, в сущности, любить ее не за что, тут, как писал Гоголь из Рима, только снега да дураки, - вот вам и вся Россия. [Пьецух].

б) текстовая реминисценция, рассчитанная на свойственное коммуникативно компетентному индивиду умение распознать в речи собеседника элементы иных текстов. Это чувство аллюзии выражается, как правило, вопросом “Откуда это?”:

- Смелый ты парень, Мишкоатль! - неожиданно сказал Ренат и хитро поглядел на Мишку.

- Потому что любовь и смерть всегда вдвоем.

- Это откуда? Из песни?

- Из устава караульной службы. - засмеялся Хузин [Поляков].

в) плагиат, как особый вид текстовой реминисценции:

- В нынешние времена, мутер, - сказал он, презрительно пожимая плечами, - у кого есть голова на плечах и большой карман в панталонах, тот и хорошего происхождения, а у кого вместо головы седалище тела человеческого, а вместо кармана мыльный пузырь, тот. нуль, вот что-с!

Говоря это, Егорушка попугайничал. Эти самые слова слышал он два месяца тому назад от одного семинариста, с которым подрался в биллиардной [Чехов].

Различные реминисценции, в виде которых прецедентные тексты функционируют в дискурсе, являются ассоциативными стимулами, оживляющими в сознании носителя языка концепты прецедентных текстов (подробнее о механизме свертывания и хранения таких текстов в виде отдельного слова, словосочетания, фразы см.: Костомаров, Бурвикова, 1994). Можно выделить пять основных видов реминисценций, служащих средством апелляции к концептам прецедентных текстов: упоминание, прямая цитация, квазицитация, аллюзия и продолжение.

Упоминанием мы будем называть апелляцию к концепту прецедентного текста путем прямого (т.е. нетрансформированного) воспроизведения языковой единицы, являющейся именем данного концепта. Такой единицей обычно служит заглавие произведения.

- В нашем районе нет ни одной английской школы, представляешь, кошмар!

- Миш, а тебе не кажется, что мы зажрались? Ну не будет знать английский, человеком бы вырос.

- Раньше интеллигенция без окна в мир была немыслима. Почитай “Войну и мир”. Целые главы на французском! [Садиев].

В примере (11) коммуникант в персуазивных целях апеллирует к концепту ‘Война и мир’ путем упоминания названия текста. Возможно говорящий не уверен, что адресат знаком с самим текстом романа или хорошо помнит его (отсюда - Почитай “Войну и мир”). Однако у него есть пресуппозиция наличия у адресата общего представления о произведении “Война и мир”, его авторе, знания того, насколько авторитетным является этот текст в культуре, т.е. существования в сознании адресата концепта, который будет актуализован словосочетанием “Война и мир”.

Иногда при апелляции к концепту прецедентного текста путем упоминания языковым средством служит имя автора текста:

Улыбка у Валета стала тонкой, как у героев Дюма [Крапивин].

В данном случае налицо апелляция к концепту, базирующемуся не на отдельном произведении, но на совокупности произведений Дюма, являющихся прецедентными для данной культуры. Очень часто подобного рода апелляция представляет собой метонимию, построенную по принципу “автор вместо произведения”:

Гляжу в окно на улицу. Ну чем не Бунюэль?

Кино сплошное крутится оттеда и досель [Шаов].

Прямая цитация - дословное воспроизведение языковой личностью части текста или всего текста в своем дискурсе в том виде, в котором этот текст (отрывок текста) сохранился в памяти цитирующего. Для цитации, основанной на прецедентном тексте, характерна имплицитность, т.е. отсутствие ссылки на источник цитирования.

Массовое отсутствие сколько-нибудь приемлемого уровня текстовой компетенции в сегодняшней России побуждает к самым печальным размышлениям о соотношении общественного быта и общественного бытия. Не выручает даже привычно-ироническое “Все смешалось в доме Облонских”. Было бы чему смешиваться. [Дымарский].

Квазицитация - воспроизведение языковой личностью части текста или всего текста в своем дискурсе в умышленно измененном виде.

Лапшин вдруг явственно услышал голос одного из актеров [. ]:

- Да полно вам, дурак ваш Лапшин! [. ] Чинуша, чинодрал, фагот!

“Почему же фагот? - растерянно подумал Лапшин - Что он, с ума сошел?” [Герман].

Пример (15), как и приводившийся ранее (7), демонстрирует срыв коммуникации в силу непрецедентности цитируемого текста для лица, воспринимающего высказывание, в случае (7) - это адресат сообщения, в случае (15) - подслушивающий. Если в (7) при прямом цитировании произошел полный срыв коммуникации, то в (15) слушателем (Лапшиным) была понята интенция говорящего (негативная оценка Лапшина). Характерно, однако, что, даже уловив общий смысл сказанного, коммуникант испытывает, тем не менее, чувство недоумения и дискомфорта, так как, будучи неспособным распознать квазицитацию, он не понимает именно ту часть высказывания, которая является цитатной (Почему же фагот?).

Объектом квазицитирования может быть и заглавие произведения: например, название книги А. Коржакова “Борис Ельцин: от рассвета до заката” содержит квазицитацию заглавия популярного фильма ужасов “От заката до рассвета”.

Необходимо подчеркнуть, что поскольку предметом исследования в данной работе являются не собственно прецедентные тексты, а концепты прецедентных текстов, то есть не материальные, а ментальные единицы, то под квазицитацией мы будем понимать лишь умышленные изменения той языковой формы, в которой прецедентный текст сохранился в памяти носителя культуры, призванные выполнить определенные коммуникативные задачи. Все же случаи неумышленного искажения (О.В. Берковой они классифицируются на следующие 6 групп: замена устаревших и редких слов форм; компрессия (сжатие); усиление; изменение под влиянием распространенных фразеологизмов; грамматическая генерализация, т.е. использование более внетекстовых форм, особенно инфинитивов вместо личных форм глагола; наличие нескольких переводов иноязычных текстов [Беркова: 1991]) будут отнесены нами к простой цитации. Трансформация в подобных случаях происходит не в момент цитирования. Она имела место при восприятии исходного текста и формировании концепта этого текста. Индивид цитирует текст в том виде, в каком он вошел в понятийную составляющую концепта данного текста. Квазицитация же - это всегда сознательная трансформация текста для достижения определенного перлокутивного эффекта. Например, обозначение в примере (4) “Апокалипсиса” как “Кокалипсис” малообразованным носителем языка нельзя считать квазицитацией, так как именно в форме лексемы “Кокалипсис” вошел этот прецедентный текст в текстовую концептосферу данного индивида.

Аллюзия - наиболее трудноопределимый и емкий вид текстовой реминисценции, что явствует уже из этимологии этого термина (от фр. allusion - намек). Прием аллюзии состоит в соотнесении предмета общения с ситуацией или событием, описанным в определенном тексте, без упоминания этого текста и без воспроизведения значительной его части, т.е. на содержательном уровне. Например, персонаж романа Булгакова “Мастер и Маргарита” поэт Рюхин, глядя на памятник Пушкину, размышляет:

[. ] Стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие.

ти слова являются аллюзией на стихотворение В.В. Маяковского “Юбилейное”:

Сукин сын Дантес!

Мы б его спросили:

- А кто ваши родители?

Чем вы занимались

до семнадцатого года? -

Только этого Дантеса бы и видели.

Какого-либо формального сходства между (16) и (17) обнаружить невозможно, ни одна лексема не совпадает. Сходство имеется лишь на содержательном уровне. Рюхин, как и Маяковский, обращается к памятнику Пушкину. В обоих отрывках Дантес характеризуется при помощи политических штампов 20-х и 30-х годов, приравнивающих его к так называемым “чуждым элементам”: в (17) - А кто ваши родители? Чем вы занимались до семнадцатого года?, в (16) - белогвардеец. Вся эта аллюзия является частью другой аллюзии, более обширной и не сугубо текстовой, которая соотносит персонажа Рюхина с историческим лицом - Маяковским, используя подробности биографии последнего.

В рамках аллюзии может встречаться некая языковая отсылка, воспроизведение какой-либо части исходного текста, но лишь незначительной. Причем отсылка эта будет выступать как вторичное средство по отношению к смысловому сходству. Например, в романе У. Эко “Имя розы” отношения между средневековым монахом-сыщиком и молодым послушником, от лица которого ведется повествование, в сочетании с именами этих персонажей (Вильгельм Баскервильский и Адсон), являются аллюзией на героев А. Конан Дойла Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Однако, будучи переброшены в содержательно иной текст, эти имена вряд ли бы вызвали у читателя ассоциации Адсон ® Ватсон и Вильгельм Баскервильский ® “Собака Баскервилей” ® Шерлок Холмс. В качестве превалирующих в аллюзии всегда выступают содержательные, а не языковые ассоциации.

Продолжение - текстовая реминисценция, основой которой, как правило, служат лишь художественные тексты и использование которой является обычно прерогативой профессиональных писателей. Продолжение состоит в создании самостоятельного литературного произведения, действие которого разворачивается в “воображаемом мире”, уже известном носителям культуры из произведений другого автора, из мифологии или из фольклора (e.g. в романе А. Рипли “Скарлетт” использован “воображаемый мир” “Унесенных ветром” М. Митчелл; в повести Л.-Х. Ольсена “Эрик - сын человека” - мир скандинавской мифологии). Автор рассчитывает при этом на то, что в пресуппозицию читателя входят знания об основных персонажах этого мира, связях между ними, действующих в этом мире законах. Более того, автор уверен, что исходный текст воспринимается в рамках данной культуры как культурная ценность (т.е. является концептом) и обладает притягательной для читателей силой, которая будет способствовать популяризации написанного им продолжения. Термин “продолжение” вовсе не подразумевает обязательного описания событий, хронологически следующих после окончания текста-источника. Объектом описания могут быть предшествующие события (e.g. “Приключения Бена Ганна” Р.Ф. Дерделфилда и “Долговязый Джон Сильвер” Д. Джуда выстраивают версии жизни персонажей “Острова сокровищ” до описанного Р.Л. Стивенсоном плаванья на “Испаньоле”). Продолжение может обрисовывать те же события, что и источник, но с иной точки зрения (e.g. в пьесе Т. Стоппарда “Розенкранц и Гильденстерн мертвы” действие “Гамлета” показано глазами эпизодических шекспировских персонажей Розенкранца и Гильденстерна). Используя термин “продолжение”, мы имеем в виду продолжение развития или переосмысление художественного мира другого текста, противопоставляя ему “творение” как создание собственного мира (это никоим образом не умаляет самостоятельной высокой художественной ценности некоторых продолжений, как, например, “Янки при дворе короля Артура” М. Твена). Очень часто продолжение является реакцией на резкий взлет статуса того или иного текста в данном социуме, расцвет его прецедентности (e.g. “Кольцо тьмы” Н. Перумова, продолжившее эпопею Дж. Р. Толкиена “Властелин колец”, было создано в разгар “толкинистского” движения в России).

По мнению Ю.Н. Караулова, состав отечественного корпуса прецедентных текстов формируется в основном из авторских и фольклорных произведений, русской, советской и мировой классики [Караулов, 1986: 106]. Количественное соотношение различных видов прецедентных текстов в современной русской культуре будет рассмотрено в следующем параграфе, пока же мы считаем целесообразным отметить, что согласно материалам нашего исследования прецедентность отнюдь не является прерогативой художественных произведений.

- Таким вот образом, Наина Киевна! [. ] Надо нашего нового сотрудника устроить на две ночи. Позвольте вам представить. м-м-м.

- А не надо, - сказала старуха, пристально меня рассматривая. - Сама вижу. Привалов Александр Иванович, одна тысяча девятьсот тридцать восьмой, мужской, русский, член ВЛКСМ, нет, нет, не участвовал, не был, не имеет, а будет тебе, алмазный, дальняя дорога и интерес в казенном доме, а бояться тебе, бриллиантовый, надо человека рыжего, недоброго, а позолоти ручку, яхонтовый. [Стругацкий, Стругацкий].

Данный пример, будучи отрывком из смехового произведения, направлен на создание комического эффекта путем столкновения двух являющихся социально контрастными текстовых концептов: во-первых, анкеты, во-вторых, гадания. Первый концепт основан на конкретном тексте - общеупотребительной анкете советских времен, и от читателя ожидается знание этого текста, умение распознать в словах мужской, русский, член ВЛКСМ, нет, нет, не участвовал, не был, не имеет реакции на определенные анкетные графы. Без этого шутка останется невоспринятой. Текст анкеты является объектом пародирования, что, как мы продемонстрируем в следующем параграфе, есть признак прецедентности. Неудивительно, что текст анкеты стал прецедентным именно в советском обществе, где высокий уровень бюрократии сочетался с жестко культивировавшимся единообразием применяемой деловой документации, заставляя индивида в течение жизни регулярно сталкиваться с одним и тем же анкетным текстом. В США, например, где каждый штат и каждая фирма могут иметь различные анкетные образцы, такое явление едва ли возможно. Аналогичную ситуацию можно наблюдать и в современной России, утратившей былую централизованность. Поэтому в дальнейшем мы будем исходить из того, что любой текст может приобрести статус прецедентности при наличии благоприятствующих тому особенностей языкового коллектива.

Пример (18) дает нам возможность обратиться к еще одному феномену, принадлежащему к текстовой концептосфере. Если прошлое героя старуха описывает при помощи прецедентного текста анкеты, то, обращаясь к его будущему, она использует языковые средства, в которых носитель русской культуры однозначно распознает цыганское гадание. Апеллируя к концепту ‘анкета’, автор стремится спровоцировать воспроизведение в сознании читателей конкретного, ранее ими воспринятого текста. Апелляция же к концепту ‘гадание’ направлена на актуализацию не какого-то определенного текста, а знакомого адресатам традиционного плана текстовой композиции. Тексты, в основе которых лежит определенный целостный композиционный план (e.g. “сказание”, “последние известия”, “рассказ”, “инструкция”), Х. Изенберг определяет как “построенные” (“имеющие внутреннее строение”) тексты и противопоставляет им “непостроеннные” (“не имеющие внутреннего строения”) тексты (“komponierende - nicht komponierende Texte”) [Изенберг, 1978: 47-51]. Композиционные структуры построенных текстов, которые знакомы членам той или иной культурной группы и обладают для них ценностной значимостью, мы будем обозначать как “прецедентные жанры”.

Мы пьем чай в старых квартирах,

Ждем лета в старых квартирах.

В старых квартирах, где есть свет,

Газ, телефон, горячая вода,

Санузел раздельный, дом кирпичный,

Одна семья, две семьи, три семьи,

Много подсобных помещений,

Первый, последний не предлагать,

Рядом с метро, центр. [Цой].

Пример (19) демонстрирует апелляцию к прецедентному жанру “объявление”. Легко узнаваемая композиционная структура этого жанра делает возможным плавное перетекание оригинального авторского текста в общеизвестный текст объявления. Прецедентные жанры, как и прецедентные тексты, служат основой для формирования лингвокультурных концептов и являются единицами существующей в сознании носителей языка текстовой концептосферы. Так, в примере (19) автор, представитель молодежной субкультуры 80-х годов, прибегает к концепту ‘объявление’ как к символу ценностных установок и ориентаций “старшего поколения”, неприемлемых, для представляемой им возрастной группы.

Текстовая концептосфера занимает большое место в тезаурусе языковой личности. Реминисценции, основанные на ее единицах, регулярно используются в процессе общения для достижения различных целей. Рассмотрим пример коммуникативной ситуации, насыщенной обращениями к концептам прецедентных текстов:

- Дневник ты дашь мне, - подытожила Роза Анатольевна. - [. ] Совсем охамели. Недаром журналисты в газетах охают: “Что за поколение! Откуда такие нищие духом?”

- Кто-кто? - спросил глупый Карасев.

- Ты, Карась, хотя бы “Тома Сойера” прочитал, - сказала Светка Бутакова. - Даже там про это есть. “Блаженны нищие духом, ибо они. ” Помнишь, Том Сойер молитву для школы не мог выучить? Такой же тупой, как некоторые.

- Совершенно верно, - Классная Роза благосклонно взглянула на Бутакову. - Именно в убогом обществе насилия и наживы сильным мира выгодно, чтобы больше людей вырастали нищими духом. То есть с убогим умом, не умеющие самостоятельно мыслить. Потому-то Иисус Христос и обещал таким людям царствие небесное. Это написано еще в Ветхом завете, в Евангелии.

- Евангелие - это Новый завет, - вдруг отчетливо сказал Ямщиков. - А у выражения “блаженны нищие духом” там совсем другой смысл. Оно означает: “Счастливы те, кто стал нищим, отказался от богатства и наживы по велению своего духа”.

Классная Роза растерянно мигнула, но отозвалась ехидно:

- Да? Любопытная трактовочка.

- Это он “Мастера и Маргариты” начитался, - произнесла томная Симакова и потрогала сережки. - Там Иисус Христос положительный персонаж.

- В “Мастере” об этом не написано. Лучше почитай статью в двухтомнике “Мифы народов мира”. Широкое издание для массового читателя, - в голосе Веньки прозвучала несвойственная ему язвительность. - Тоже помогает от нищеты духа.

- Не знаю, что там в двухтомнике, - сухо сказала Роза Анатольевна, - а твои высказывания, Ямщиков, отдают. Еще в давние времена хитрые йидеологи разных мастей пытались доказать, что.

Она запнулась, подбирая формулировку, а Егора дернуло за язык. Ну, совершенно неожиданно!

- Йи ты, Ямщиков, с такими взглядами надеешься попасть в девятый класс? - возгласил он так похоже на Классную Розу, что все грохнули. Роза онемела. А когда ржание поутихло, она печально произнесла:

- Докатились. Ямщиков и Петров в одной упряжке. С чего бы это?

- А я тоже люблю библейские тексты. Вы тут на Редактора нажали, я и вспомнил: “Плохо, если человек один. Недоброе это дело и суета сует. Когда упадет, кто поднимет его?” Это из “Экклезиаста”, глава такая [Крапивин].

Рассмотрим краткую схему общения между семью коммуникантами: Р. А. - Роза Анатольевна/Классная Роза, К. - Карасев, С. Б. - Светка Бутакова, В. Я. - Венька Ямщиков/Редактор, С. - Симакова, Е. П. - Егор Петров, Кл. - класс.

Р.А. в ответ на противоречащее ее установкам поведение Кл. обращается к авторитетному концепту ‘газета’, цитируя в ходе этого обращения библейскую прецедентную фразу о “нищих духом”. К., не обладающий необходимой культурной компетенцией, не распознает цитату и, следовательно, не понимает смысла сообщения. Для С.Б. цитата “нищие духом” ассоциируется не с концептом ‘Библия’, а с концептом ‘Приключения Тома Сойера’. В ее сознании происходит корреляция данного концепта с прививаемой школой системой ценностей и с нынешней коммуникативной ситуацией: то, что задано, нужно учить; Том Сойер не мог выучить заданный отрывок о “нищих духом” ® Том Сойер глуп; К. также не знает отрывка о “нищих духом” ® К. глуп как Том Сойер. Такая цепь ассоциаций получает одобрение Р.А., продолжающей обращение к концепту ‘Библия’, источником которого в ее сознании является явно не сам текст Библии, а идеологизированные второисточники. Ее концепт ‘Библия’ вступает в противоречие с концептом ‘Библия’ В.Я.. В.Я., во-первых, обращает внимание на фактические ошибки Р.А. (“Евангелие - это Новый завет”), а во-вторых, приводит другую интерпретацию фразы о “нищих духом”. Разумно игнорируя первую часть высказывания В.Я., указывающую на ее информационную некомпетентность относительно данного концепта и, следовательно, угрожающую ее авторитету у Кл., Р.А. стремится сосредоточить общее внимание на второй части этого высказывания и заклеймить концепт ‘Библия’ В.Я. как “идеологически чуждый”. Поддерживающая ее С. апеллирует к концепту ‘Мастер и Маргарита’. Ассоциативная цепь, приведшая ее к этому концепту, такова: Библия ® Иисус Христос ® “Мастер и Маргарита”. В исторический момент, в который протекала коммуникация, роман М.А. Булгакова “Мастер и Маргарита” еще не являлся официально признанной классикой (иначе упоминание романа в сочетании с глаголом “начитался” было бы неприемлемо в школьных стенах). В массовом сознании в концепт ‘Мастер и Маргарита’ входил признак некоторой неполной легальности, диссидентства. Слова “Мастера и Маргариты” начитался в данной ситуации по авторской интенции сродни фразе Больно умный. Неожиданное вступление в общение Е.П., пародирующего прецедентное высказывание Р.А. по поводу девятого класса, полностью уничтожает эффект идеологических сентенций Р.А. в глазах Кл., сопоставляя их со стандартной школьной угрозой и осуществляя таким образом то, что М.М. Бахтин называл снижением, то есть “переводом всего высокого, духовного, идеального, отвлеченного в материально-телесный план” [Бахтин, 1965: 25]. Свой неожиданный поступок Е.П. мотивирует, вновь цитатно обращаясь к концепту ‘Библия’.

Данный пример наглядно демонстрирует многообразие апелляций к текстовой концептосфере в дискурсе. Участники коммуникации обращаются к общечеловеческим текстовым концептам (‘Библия’), межнациональным (‘Приключения Тома Сойера’), национальным (‘Мастер и Маргарита’), прецедентным текстам данного школьного класса (очевидно, не раз повторявшаяся фраза классной руководительницы “Йи ты надеешься попасть в девятый класс?”). Налицо также апелляции к концептам, не имеющим своей основой конкретных прецедентных текстов, но также относящимся к текстовой концептосфере. Таковым является концепт ‘газета’. Словами “Лучше почитай статью в двухтомнике “Мифы народов мира”. Широкое издание для массового читателя” В.Я. обращается к авторитетному для советской культуры концепту ‘печатное слово’: то, что официально издано в виде двухтомного справочника не может содержать ложной информации. К данному моменту авторитетность этого концепта существенно ослабла.

Ю.Н. Караулов отмечал, что знание прецедентных текстов есть показатель принадлежности к данной эпохе и ее культуре, тогда как их незнание, наоборот, есть предпосылка отторженности от соответствующей культуры [Караулов, 1986: 105-106]. Прецедентные тексты входят в коллективные общие основания (см.  1). Национальный корпус прецедентных текстов является существенным элементом культурной грамотности. В теории лакун Ю.А. Сорокина при рассмотрении культуротаксисов, т.е. сфер, создаваемых этносами вокруг себя для притяжения или отталкивания автохтонных или неавтохтонных моделей общения, прецедентные тексты определяются как вид лакун, который является наиболее диагностирующим степень совместимости одного культуротаксиса с другим [Сорокин, 1994].

За каждым прецедентным текстом стоит своя уникальная система ассоциаций, вызываемых им в сознании носителей языка. Именно эта включенность в ассоциативные связи с другими языковыми концептами обусловливает регулярную актуализацию прецедентных текстов в различных видах дискурса. Эти ассоциативные связи мы будем в дальнейшем называть аспектами прецедентности. Таковыми могут быть личность автора, принадлежность к исторической эпохе, сюжет, наиболее впечатляющие отрывки, величина текста, особенности авторской стилистики, история написания и т. д. В структуре концепта прецедентного текста могут быть выделены внутритекстовые (e.g. название, отдельные отрывки, имена персонажей) и внетекстовые (e.g. время и ситуация создания, отношение к тексту со стороны социальных институтов) аспекты прецедентности.

В качестве примеров рассмотрим некоторые данные ассоциативного словаря русского языка. Реакцией ‘Библия’ испытуемые отвечали на следующие стимулы: ‘ангел’, ‘вечно’, ‘книга’, ‘милостыня’, ‘от бога’, ‘причастие’, ‘пустыня’, ‘религия’, ‘свято’, ‘стоящий’, ‘Христос’. Эти материалы позволяют говорить о том, что для носителей русского языка текст ‘Библия’ является прецедентным в таких своих аспектах как содержание и персонажи (‘ангел’, ‘Христос’), предполагаемое авторство (‘от бога’), культурная или мистическая ценность (‘вечно’), связь с определенной сферой общественного сознания (‘религия’), связь с ритуальной деятельностью определенного общественного института (‘причастие’). Реакцию ‘Мертвые души’ вызвали стимулы ‘Гоголь’, ‘жечь’, ‘отдай’, что указывает на прецедентность аспектов авторства и истории создания (реакция на стимул ‘жечь’, по-видимому, связана с фактом уничтожения Гоголем второго тома произведения).

Наличие внетекстовых аспектов прецедентности является для единицы текстовой концептосферы обязательным, поскольку, формируя концепт, прецедентный текст непременно должен быть вписан в контекст прочих ценностей данной культуры, обретя с ними ассоциативную связь. В качестве примера рассмотрим отрывок из мемуаров А.Б. Закс “Круг чтения в детстве и юности”:

Вернемся к художественной литературе. В эти годы выдвинулись три замечательные фигуры - Маяковский, Есенин и стоящий особо, с клеймом “гнилой Запад”, но и особо притягательный Игорь Северянин. [. ] Лидером, конечно, был Маяковский. “Довольно жить законом, данным Адамом и Евой, истории клячу загоним, левой, левой, левой” и “Наш бог бег. сердце наш барабан”, “Тише, товарищи, ваше слово, товарищ Маузер” (я долго считала Маузера каким-то деятелем). Его мощный голос, сама фигура поражали воображение. Но. футуристические выкрутасы я не любила, а презрительный тон по отношению к слушателям его публичных выступлений меня возмущал. И все же - университетские студенты ставили вопрос: ты за Маяковского? Если да, значит, ты за Советскую власть [Закс].

Пример (21) демонстрирует, насколько значительна роль внетекстовых аспектов в формировании концепта прецедентного текста. Оценивая тексты Маяковского, мемуарист не может и не хочет провести границу между собственно творчеством и личностью автора. Большую роль при этом играет способ усвоения текстов - публичные выступления писателя [об особенностях аксиологического восприятия звучащего текста см.: Анашкина, 1996]. Решающим же в построении ценностного отношения к тексту оказывается не персональное мнение автора мемуаров, а оценочный стереотип референтной группы (Ты за Маяковского? Если да, значит, ты за Советскую власть). Пример (21) демонстрирует также достаточно четкую дифференциацию единиц текстовой концептосферы, основанную на тех же социальных стереотипах: тексты Игоря Северянина стоят особняком, с клеймом “гнилой Запад”.

Существует ряд текстовых концептов, актуальный слой которых (см.  1) формируется лишь внетекстовыми аспектами. Внутритекстовые же аспекты оказываются в пассивном слое концепта, а иногда составляют только его внутреннюю форму, известную узкому кругу специалистов. Например, большинству носителей современной русской культуры известно о существовании од, написанных Ломоносовым. Они имеют представление о том, что эти оды являют собой большую культурную ценность и сыграли важную роль в становлении отечественной литературы. Однако у них отсутствует сколько-нибудь четкое представление о содержании данных текстов, в их речи не используются аллюзии на эти тексты и цитаты из них. Единственной формой реминисценции, апеллирующей к концептам подобных текстов, может быть упоминание.

Недостаток применения метода ассоциативного опроса для выявления аспектов прецедентности текста заключается в том, что лаконичность ответов реципиентов не дает возможности с уверенностью определить, каким именно аспектом прецедентности была вызвана та или иная ассоциация (e.g. ‘Библия’ ¬ ‘стоящий’, ‘Мертвые души’ ¬ ‘отдай’).

Для адекватного изучения концептов национальных прецедентных текстов необходима методологическая основа, дающая возможность выявления, во-первых, состава национального корпуса прецедентных текстов, во-вторых, аспектов прецедентности отдельных текстов.