Книжная полкаИсторик архитектуры Александра Селиванова о любимых книгах

В РУБРИКЕ «КНИЖНАЯ ПОЛКА» мы расспрашиваем журналисток, писательниц, учёных, кураторов и других героинь об их литературных предпочтениях и изданиях, которые занимают важное место в их книжном шкафу. Сегодня своими историями о любимых книгах делится историк архитектуры Александра Селиванова.

Александра Селиванова

Кандидат архитектуры, руководительница Центра авангарда на Шаболовке, старший научный сотрудник НИИ Теории архитектуры и градостроительства РААСН, старший научный сотрудник Музея Москвы

Лет до пятнадцати я хотела только читать. Учила меня бабушка, наверное, года в три-четыре; я никак не могла понять, как соединять буквы вместе, а она придумала, что их надо петь. Конечно же, скоро это перестало всех радовать — остальное меня не интересовало, так что я получила прозвище «крючок». Свои библиотеки тогда были у всех большие, и, включая прабабушкину, их было целых пять. Собрания сочинений, конечно же, повторялись, но было и много специфического — например, художественные альбомы или москвоведческая литература. Самые «вкусные» книги — а вообще я воспринимаю литературу, особенно поэзию, на вкус — были родительские и детские бабушкины.

Среди них — «Сто тысяч почему» и «Который час» Михаила Ильина 1930-х годов. Меня цепляли чёрно-белые маленькие рисунки Лапшина — особенно план трогательного путешествия по комнате, от раковины к шкафу и посудной полке; на каждой «станции» оказывались удивительные истории о повседневности разных эпох, рассказанные легко и иронично. Этот пристальный и любопытный взгляд на мелочи, за которыми скрывается что-то значительное и глубокое, стал для меня определяющим. От него шаг до всего, чем я занята сегодня: это и микроистория, и частная память, и даже Музей Москвы, в котором я работаю. В прошлом году я делала выставку «Конструктивизм детям», о детских книжках 1920-х, объясняющих, как устроен мир. Это совершенно особенное ощущение, когда спустя тридцать лет ставишь в витрину любимые издания и наконец понимаешь, как же это ловко сделано, раз волшебство за столько лет не исчезло.

Книги в школьные времена были бегством, хотя спасаться мне, в общем-то, было незачем и неоткуда. Не путешествия, не приключения, а именно полностью выстроенные миры со своей логикой и законами: мифы, особенно скандинавские, все «Эдды» и «Беовульф», а от них — прямой путь до Толкиена; затем настала эпоха латиноамериканцев, потом Павича и Кафки. Параллельно были какие-то невероятные по глубине и сложности уроки литературы, где открылись Мандельштам, Платонов, Замятин, Маяковский, обэриуты — здесь уже важно было не только «что», но и «как». Совершенно блестяще была построена программа, в которой авторы изучались не по хронологии, а по близости или, напротив, оппозиционности идей, философии, инструментария. Мне невероятно повезло со школьным учителем, так что в диалогах с Ириной Борисовной Сиполс тексты, несмотря на препарирование, не теряли силы и привлекательности. Тогда, в середине 90-х, такие экспериментальные «семинарские» форматы ещё были возможны. Вообще, я чудом не пошла на филологический в РГГУ — победило убеждение, что я непременно должна быть художником.

В десятом классе случился Булгаков, другого слова я подобрать не могу — не тот самый роман, а именно рассказы, «Белая гвардия», «Последние дни», фельетоны. Это была поворотная для меня встреча: я сделала проект музея и пошла работать в квартиру 50 на Садовой. Там я провела яркие тринадцать лет — время становления музея. Справедливости ради надо сказать, что Хармса я люблю так же сильно и аналогичную историю с музеем тоже пыталась осуществить — но Питер там, а я здесь, и делать это дистанционно, видимо, всё-таки невозможно. А дальше романы с рассказами уступили место нон-фикшну, и последние лет десять я читаю почти исключительно нехудожественную литературу. Вероятно, я проглотила в детстве и подростковом возрасте слишком много, и свободного места, чтобы встроить в себя ещё один мир, у меня просто больше нет. Всё прочитанное во мне разбухает, прорастает и становится выставками, текстами, работами — и слишком многое ещё не выстрелило. Например, я лет пять хожу с нереализованной выставкой о Платонове в голове, и это тяжело.

Культурологические, искусствоведческие, исторические исследования, особенно если они посвящены повседневности ХХ века, дневники, воспоминания — теперь мне все они кажутся гораздо живее и насыщенные, чем самая прекрасная художественная литература. Это, конечно же, не касается книг из букинистических, где я регулярно охочусь за фельетонами, рассказами, производственными романами и «литературой факта» 1920-х — начала 1930-х годов. Лучшие букинисты, конечно же, в Питере: на Литейном, на Рижском проспекте; оттуда я всегда возвращаюсь со стопками забытой и никому не нужной литературы.

Недавняя такая находка — роман «Художник неизвестен», последнее авангардное произведение Каверина. Эти книги ценны для меня и как артефакты — вместе с оформлением, оттенками пожелтевшей бумаги и ошибками набора. Именно поэтому я не могу читать электронные издания: кажется, что они проваливаются в пустоту, не задерживаясь. Не могу я читать и в тишине и дома: все сложные тексты я всегда проглатывала в транспорте, лучше всего в метро. Переезд ближе к центру и сокращение маршрутов стали серьёзным ударом. Чтобы изучить что-то важное, приходится выдумывать какие-то специальные места и обстоятельства: улица, библиотека, перелёт, кольцевая линия метро. Теперь думаю освоить для этой цели МЦК.