Деревня оборотней ⁠ ⁠

Эту историю рассказал мне старый геолог, Богдан Секацкий, работавший в Красноярском крае бог знает сколько времени, с начала тридцатых годов. Живая легенда, опытный и мудрый человек, он вызывал уважение всех, кто приближался к нему. Имя я, конечно, изменил, тем более, что Секацкий уже несколько лет пребывает в другом мире. Всякий, кто знаком с миром красноярской геологии, конечно, легко поймет, кого я имел в виду, но называть этого умного, ироничного и приятного человека настоящим именем не хочется.

А история эта произошла с Секацким где-то перед самой войной, в эпоху Великой экспедиции, когда перед геологами ставились задачи простые и ясные: любой ценой открывать месторождения. Как работать, где, за счет чего — неважно. Сколько людей погибнет и потеряет здоровье — тоже неважно, а важно только находить и разрабатывать.

В те годы нарушение техники безопасности оставалось делом совершенно обычным, и нет совершенно ничего странного, что молодого, 28-летнего Секацкого отправляли в маршруты одного. В том числе в довольно тяжелые маршруты, по малоизвестным местам. В то лето он работал по правым притокам Бирюсы. Той самой, о которой песня: «Там где речка, речка Бирюса…».

Бирюса течет, впадая в речку Тасееву, а та впадает в Ангару. И Бирюса, и Тасеева рассекают темнохвойную тайгу, текут по местам, где хриплая сибирская кукушка не нагадает вам слишком много лет, где округлые холмы покрыты пихтой, кедром и ельником. В этих местах даже летом температура может упасть до нуля, и заморозки в июле месяце не каждое лето, но бывают. В те времена лоси и медведи тут бродили, не уступая человеку дорогу, и Богдан Васильевич рассказывал, как видел своими глазами: медведь копал землю под выворотнем, ловил бурундука, выворачивая из земли небольшие золотые самородки.

— Так, с ноготь большого пальца, — уточнил тогда Секацкий.

— И вы их все сдали?!

— Конечно, сдал. Мы тогда не думали, что можно что-то взять себе, мы мощь государства крепили…

И Богдан Васильевич, пережиток прошлого и живой свидетель, усмехнулся довольно-таки неприятной улыбкой.

Историю эту он рассказал мне года за два до своей смерти. Рассказывал, надолго замолкал, жевал губами и раздумывал, склоняя голову к плечу. На вопрос, рассказывал ли он ее еще кому-то, не ответил, и я не уверен, что ее никто больше не слышал. Передаю ее так, как запомнил.

В этот год Секацкий должен был проделать маршрут примерно в 900 километров. Один, пешком, по ненаселенным местам. То есть раза два на его пути вставали деревни, и тогда он мог оставить в них собранные коллекции, а дневники запечатывал сургучной печатью у местного особиста или у представителя власти (председателя колхоза, например) и возлагал на этого представителя власти обязанность отослать коллекции и дневник в геологоуправление. А сам, отдохнув день или два, брал в деревне муки, крупы, сала и опять нырял в таежные дебри, пробирался то людскими, то звериными тропинками. Бывали недели, когда Секацкий беседовал с бурундуками, чтобы не забыть людскую речь. — Разве за неделю забудешь?

— Совсем не забудешь, конечно… Но потом бывало трудно языком ворочать, И знаешь, что надо сказать, а никак не получается, отвык. Так что лучше говорить: с бурундуками, с кедровками, с зайцами. С бурундуками лучше всего — они слушают.

— Зайцы? Они насторожатся, ушами пошевелят, и бежать…

К концу сезона Богдан Васильевич должен был пересечь водораздел двух рек, Бирюсы и Усолки, проделать звериный путь горной тайгой, примерно километров сто шестьдесят.

После семисот верст такого пути, двух месяцев в ненаселенной тайге это расстояние казалось уже небольшим. Тем более, Секацкий последние десять дней, по его понятиям, отдыхал, наняв колхозника с лодкой. Обалдевший от счастья мужик за пятьдесят копеек в день возил его на лодке вдоль обрывов, а пока промокший Секацкий сортировал и снабжал этикетками свои сборы — разжигал костер, готовил еду и вообще очень заботился о Секацком, даже порывался называть его «барин» (что Секацкий, из семьи, сочувствовавшей народовольцам, самым свирепым образом пресек). За десять дней мужик заработал пять рублей; при стоимости пшеницы в три копейки килограмм он уже на это мог кормить семью ползимы и пребывал просто в упоении от своей редкой удачи.

А Секацкий прекрасно отдохнул и с большим удовольствием углубился в таежные дебри. За три месяца работ на местности он привык к тайге, приспособился. Засыпая на голой земле, Секацкий был уверен, что если появится зверь или, не дай Сталин, лихой человек, он всегда успеет проснуться. Утром просыпался он мгновенно, с первым светом, и сразу же бодрым, энергичным. Не было никаких переходов между сном и бодрствованием, никаких валяний в постели, размышлений.

Просыпался, вставал, бежал рубить дрова, если не нарубил с вечера, а если нарубил, то разжигал костер. Утра в Сибири обычно сырые, холодные, а в августе еще и туманные. Только к полудню туман опускается, тайга немного просыхает, и идти становится легко. Если бы стоял июнь, Секацкий выходил бы в маршрут не раньше полудня — ведь никто не мешает ему идти весь вечер, если есть такая необходимость и если еще светло. А в июне и в десять часов вечера светло.

Август, и выходить приходилось еще в тумане, да еще и двигаться вверх, к сырости и холоду, к еще более мрачным местам. Пять дней шел он все вверх и вверх, добираясь до обнажений пород в верховьях местных малых речек; по пути Секацкий пел и насвистывал, рассказывал сам себе, как будет выступать, отчитываясь о работе, и выяснять отношения с коллегами. Говорил и пел не только чтобы не забыть человеческую речь, но и чтобы заранее предупредить любого зверя, что он тут. В августе медведь не нападает, но если человек наступит на спящего зверя, просто пройдет слишком близко или появится внезапно — тогда медведь может напасть. Медведи и лоси, которых встречал Секацкий, слышали его издалека и имели время для отхода. А для котла он убивал глухарей и зайцев, даже не тратя времени для охоты. Видел на маршруте подходящего глухаря — такого, чтоб не очень крупный и чтобы не надо было лезть очень уж глубоко в бурелом. Если попадался подходящий — он стрелял, совал тушку в рюкзак и кашу варил уже с мясом.

Поднявшись к обнажениям, Секацкий еще четыре дня работал, не проходя за день больше пятнадцати километров, то есть почти стационарно. А когда все сделал, начал спускаться в долину уже другой реки. Опять он делал переходы по двадцать, по тридцать километров, идя по звериным тропам или совсем без дорог. Тут на карте показана была деревушка, но с пометкой — «нежилая». Секацкий не любил брошенных деревень, и не осознанно, не из-за неприятной мысли про тех, что могут поселиться в брошенных человеком местах, а скорее чисто интуитивно, смутно чувствуя, что в брошенных местах человеку не место. Ведь вы можете быть каким угодно безбожником, но в поселке, из которого ушли люди, вам за вечер много раз станет неуютно, и с этим ничего нельзя поделать. А зачем ночевать там, где ночевка превратится в сплошное переживание и напряжение? Ведь всегда можно устроиться в месте приятном и удобном — на берегу ручейка, под вывороченным кедром или просто на сухой, уютной полянке.

Так что Секацкий, скорее всего, или совсем не пошел бы в деревню, или постарался бы пройти ее днем, просто заглянуть — что за место? Вдруг пригодится, если здесь будут вестись стационарные работы! Но километрах в десяти от нежилой деревушки Ольховки Секацкий вышел на тропу, явно проложенную человеком, натоптанной до мелкой пыли, с выбитой травой, а в двух местах и с обрубленными ветками там, где они мешали движению. В одном месте по тропе прошел огромный медведь, оставил цепочку следов. Не такой великий следопыт был Секацкий, а подумалось почему-то, что зверь шел на двух задних лапах — наверное, хотел подальше видеть, что там делается на тропе.

Значит, люди все-таки живут! Богдан Васильевич вышел на перевал, к долине малой речки Ольховушки, и уже без особого удивления заметил дымок над деревьями. Вообще-то, сначала он собирался заночевать прямо здесь, благо плечи оттягивал вполне подходящий тетерев, а уже утром идти в деревню… Но тропа как раз ныряла в долину, оставалось километров семь до деревни и часа два до темноты. Как раз! И Богдан Васильевич лихо потопал по тропе.

Путь уставшего человека под рюкзаком, под полутора пудами одних только образцов мало напоминает стремительный марш-бросок чудо-богатырей Суворова. И все же через полтора часа хода показались первые огороды. Странные огороды, без жердей и столбов, без ограды. И какие-то плохо прополотые огороды, где сорняки росли между кустиками картошки, свеклы и моркови. Странно, что все эти овощи росли вперемежку, а не особыми грядками. Тропа стала более широкой, и даже в этом месте различались следы медвежьих когтей: звери ходили и тут.

Еще несколько минут, и в сумерках выплыл деревянный бок строения.

— Эй, люди! Я иду! — прокричал изо всех сил Секацкий. Не из греха гордыни, нет — просто он совершенно не хотел, чтобы им занялись деревенские собаки. Пусть хозяева слышат, что гость подходит к деревне открыто, а не подкрадывается, как вор или как вражеский разведчик.

Ни один звук не ответил Секацкому: ни человеческий голос, ни собачий лай. Тут только геолог обратил внимание, что никаких обычных деревенских звуков не было и в помине. Ни коровьего мычания, ни лая, ни блеяния, ни девичьего пения или голосов тех, кто переговаривается издалека, пользуясь тишиной сельского вечера. Деревня стояла молчаливая, тихая, как будто и правда пустая. Хотя — огороды, и следы на тропе вроде свежие… Да и дымок вон, только сейчас уменьшается, а то валил из трубы, ясно видный.

И на деревенской улице было так же все пусто и тихо. Ни подгулявшей компании, ни старушек на лавочках, ни девичьих стаек, ни парней, спешащих познакомиться с чужим. Никого! И дыма из труб соседних домов не видно.

Уже приглядываясь внимательно, пытаясь сознательно понять, что же не так в этой деревне, Секацкий заметил: возле бревенчатых домов нет коровников, овчарен, свинарников. Запахи скота или навоза не реяли над деревней, солома или сено не втаптывались в грязь, копыта не отпечатывались на земле деревенской улицы. И не было мычания, блеяния, хрюканья, собачьего лая. Совсем не было… Странно.

Вот как будто симпатичный дом: почище остальных, с покосившейся лавочкой у ворот.

— Хозяева! Переночевать не пустите?

Откуда-то из недр усадьбы вывалился мужичонка, и Богдан Васильевич впервые увидел, кто же живет в этой деревне. Странный он был, этот мужик с руками почти до колен, с убегающим лбом, почти что без подбородка. Вывалился, уставился на Богдана глазками-бусинками с заросшего щетиной лица, только глаза сверкают из щетины. Вывалился и стоит, смотрит.

— Здравствуй, хозяин! Можно у вас переночевать? Я геолог, иду от Бирюсы, десять дней пробыл в тайге…

Мужик молчал, и Богдан Васильевич поспешно добавил:

Вообще-то, предлагать плату — решительно не по-сибирски, и даже если вы даете деньги, то делается это перед самым уходом, неназойливо и порой даже преодолевая сопротивление хозяина. Вы не платите, вы дарите деньги. Хозяин хотя для виду сопротивляется, но принимает дар, чтобы вас не обидеть. Условности соблюдены, все довольны, потому что норма жизни в тайге — принимать, укладывать спать и кормить гостя, не спрашивая, кто таков.

Но Богдан Васильевич уже решительно не знал, как вести себя в этой деревне. Мужичонка еще с минуту стоял, напряженно наклонившись вперед, и у Секацкого мелькнула дикая мысль, что он принюхивается.

— Ну что ж, ночуй… — произнес мужичонка наконец, посторонился и снова замер в напряженной позе, немного подавшись вперед.

Секацкий прошел в ограду, удивляясь запущенности, примитивности строения. Даже крыльца не было при входе, открывай дверь, шагай — и ты на земляном полу, уже в доме.

В углу возилась, что-то делала крупная женщина, заметно крупнее мужичонки. Возле нее — двое детишек, лет по восемь. Все трое обернулись и так же смотрели на Секацкого. Без злости, угрозы, но и без интереса, без приветливости.

У всех трех было такое же странноватое выражение лиц, низкие лбы, почти полное отсутствие подбородков, как и у того первого мужичонки, что неслышно вошел вслед за Богданом.

— Здравствуйте! — повторил он, изображая милую улыбку. — Можно, я у вас переночую?

Все трое так же смотрели, не выражая почти ничего взглядами, не шевелясь.

— У меня документы в порядке, посмотрите!

И тут никто не шелохнулся. Идти в другой дом? А если и там будет то же самое? И Богдан Васильевич сбросил рюкзак, вытащил банку сгущеного молока, поставил на заросший грязью стол.

— Вот, прошу откушать городского лакомства!

И поймал самого себя за язык, едва не произнеся вслух второй части этой обычнейшей шутки: что в деревнях вот доят, а в городе сгущают и сахарят. Тут, пожалуй, говорить этого не стоило.

— Ночуй… — разлепила губы хозяйка, и дети тоже подхватили вдруг с каким-то ворчащим акцентом:

И хозяйка уже повернулась к гостю спиной, что-то стала делать в углу. Дети повернулись и присоединились к матери, и Богдан остался один стоять посреди комнаты.

— А почему вы, Богдан Васильевич, не выложили им своего свежего тетерева? Логичнее всего, как будто…

— А вот этого я и сам не могу объяснить… Сейчас я думаю, что правильно поступил… Вот расскажу до конца, тогда суди сам, правильно я сделал, что не выложил, или неправильно. Но тогда я ведь не думал ни о чем, просто действовал, как удобнее… психологически удобнее, и все. Как-то мне вот не хотелось им давать тетерева, а почему — не знаю, врать не хочется.

Богдан Васильевич оказался в странном и непочтенном положении: сидел посреди избы на лавке и изо всех сил пытался разговорить хозяев, стоявших к нему спиной. Опыт подсказывал, что рассказы — естественная часть лесной вежливости. Тебя кормят и поят, ты ночуешь в тепле и безопасности и даешь хозяевам то, что в силах им дать, — свои рассказы, информацию о чем-то. Они ведь не знают то, что знаешь ты, не видели мест, где ты побывал, и не шли твоими дорогами. Уважай хозяев, расскажи!

Но эти хозяева не спрашивали ни о чем; они даже и на все разговоры Богдана молчали, не пытаясь отделываться и ни к чему не обязывающими междометиями типа «ай-яй-яй!», «да?» или хотя бы «угу». Они просто молчали, и все. Ни враждебности, ни недовольства не чувствовал Богдан в этих обращенных к нему спинах, но точно так же не чувствовал он к себе и ни малейшего интереса. Уже стемнело, и в избе царила практически полная тьма, а хозяева так же уверенно передвигались по жилищу, так же не нуждались в свете.

— Хозяйка, давай свет зажгу!

В рюкзаке у Богдана Секацкого, среди всего прочего, был и огарок свечки.

Это были первые слова, сказанные хозяйкой за весь вечер, и после этих слов она с ворчанием, сопением наклонилась к печке, стала на что-то дуть и выпрямилась с сосновой щепочкой длиной сантиметров двадцать, ясно горящей с одной стороны. Лучина! Богдан, конечно, слышал о таком, но никогда не видел, даже в самых глухих деревнях.

Хозяйка сунула лучину в щель между бревнами стены, совершенно не боясь пожара, и стукнула об стол чугунком. Богдан понял, что это и есть ужин, и удивился: вроде бы никто ужином не занимался. Да, это и был ужин — неизвестно когда сваренные клубни картошки и свеклы. Сварены они были неочищенными и, судя по всему, непромытыми — на зубах все время хрустел песок, губы пачкала земля. Хозяева ели все прямо так, не очищая. Богдан слышал о семьях старообрядцев, где не полагается чистить картошку, чтобы есть ее «как сотворил Господь», но тут-то было что-то другое… да и молитвы перед едой никто не прочитал.

Богдан открыл банку сгущенки (до него никто к банке и не прикоснулся), дал одному из мальчиков полизать сладкую струю. Парень тут же сграбастал банку, стал шумно сосать из нее. Младший потянул банку к себе, возникла борьба, и мать быстро, ловко дала каждому по подзатыльнику. Банка осталась у младшего, и Богдан счел разумным достать еще одну. Банка была последняя, но идти оставалось от силы два дня, уже не страшно…

Что еще было странно, так это какие-то скользящие, не прямые взгляды исподтишка, которые бросались на него. В любой деревне, где он бывал до того, его рассматривали в упор, откровенно, как всякого нового человека. А тут— никакого интереса к рассказам, никакого общения, только эти странные быстрые взгляды. А из всей остальной деревни вообще никто не пришел посмотреть на гостя…

Стоило подумать об этом — и удивительно бесшумно, с какой-то неуклюжей грациозностью возник в дверном проеме еще один человек — крупнее хозяина, но мельче хозяйки, с такими же длинными руками и убегающим лбом (как, наверное у всех в этой деревне).

Гость стоял в сторожкой позе, наклонившись вперед, и Секацкому опять пришла в голову неприятная мысль, что сосед тоже принюхивается.

Гость кивнул обросшим лицом в сторону Секацкого, вошел и сел, а хозяева не поздоровались.

— Не расскажете, как выйти в жилуху? — обратился к гостю Секацкий. Он чувствовал, что еще немного — и начнется нервный срыв от всей этой напряженной, звенящей неясности.

Голос у гостя трескучий, нечеткий.

— Не расскажете, как выйти к другим людям?

— А… К людям. Это пойдешь по тропе, вдоль ручья. Тропа выведет на просеку. По ней пойдешь до дороги. По дороге будет уже близко.

— По просеке сколько идти?

— До самой дороги, сворачивать не надо.

— А километров сколько?

Гость раздраженно дернул плечом, буркнул что-то неопределенное. Они с хозяином переглянулись, вышли.

Секацкий тоже вышел вслед за ними, разминая в пальцах папиросу. Хозяин и гость стояли возле забора и что-то бормотали на непонятном языке… или просто показалось так Секацкому? Позже он не был уверен, что эти двое издавали членораздельные звуки.

Богдан чиркнул спичкой, закурил. Мужики не сдвинулись с места, когда он вышел, а теперь сделали несколько шагов, отодвигаясь от папиросного дыма.

— Не курите, мужики?

В ответ — невнятное ворчание.

— Ну не курите — и не курите, мне больше останется… А ручей — он в той стороне?

Богдан трепался еще несколько минут — пока курил эту папиросу и еще одну, вслед за первой. Мужики так и стояли неподвижно, в тех же сутулых, напряженных позах.

Они не знали совершенно ничего про самые обычные вещи: про сельпо, про геологические партии, про электричество или, скажем, про строительство ДнепроГЭСа. Не знали, или не понимали, про что ведет речь Секацкий?! Богдан Васильевич был не в силах этого понять и вернулся укладываться спать.

— Хозяйка! Куда мне лечь? Сюда можно?

В ответ — невнятное ворчание из глубины угольно-черной избы, какое-то повизгивание, поскребывание. Судя по звукам, хозяйка с детьми легла на широкой лавке, под окном. У противоположной стены свободна другая лавка, и на ней-то устроился Богдан. Было ясно, что никакого постельного белья тут не будет, и Секацкий стал пристраивать на лавке свой спальный мешок. Лавка оказалась липкая, пропитанная кислым мерзким запахом; Богдан с ужасом подумал, как он будет потом отстирывать спальник… да и постелил его на пол, оставив лавку между собой и комнатой.

Где-то ворочалась, возилась хозяйка, повизгивали дети, как собачонки, хозяин так и не пришел. Богдан Васильевич только сейчас понял, что не знает имен никого из этих людей.

Не спать до утра? Секацкий готов был не спать, не то чтобы из страха, но все же смутно опасаясь непонятного. Хорошо хоть, что он знал, куда идти: сказанное гостем подтверждало известное по карте. Для Богдана было главное узнать, как удобнее дойти от этой деревни до просеки, уже показанной на его карте. Если вдоль ручья вьется тропа — все просто, как таблица умножения,

Нет, ну кто они, эти непонятнейшие люди?! Убежавшие от Советской власти? Но почему такие странные? За несколько лет не могло появиться у них обезьяньих черт! Может, это старообрядцы?! Говорят, есть такие, сбежавшие в леса еще при Екатерине. Но и за двести лет не могли они превратиться в человекообразных обезьян.

Богдан размышлял, вдыхая холодное, липкое зловоние скамейки, жалел, что нельзя закурить; все вокруг него поплыло от усталости. Не спать бы… А с другой стороны, так недолго и потерять силы. Тогда, может быть, завтра утром убежать из деревни и уже на просеке поспать? Мысли путались, словно пускались в пляс, и Богдан незаметно уснул.

Стояла глухая ночь, не меньше часу ночи, когда Секацкий вдруг проснулся. Когда долго проживешь в лесу, чувства обостряются. Как в тайге Секацкий не боялся, что к нему неожиданно подойдут, так и здесь, в избе, почувствовал — кто-то рядом, кто-то подвигается все ближе. Это не был испуг, не было чувство опасности, — но он точно знал, что он не один.

Какое-то время Секацкий тихо лежал с открытыми глазами, привыкал к угольно-черной темноте. Постепенно обозначились стены, стол, за которым ели, лавка… Секацкий не столько видел их, сколько угадывал по еще более густой, черной тени. Еще одно пятно, чернее окружающей черноты, медленно двигалось к нему. Ага! Предчувствие не обмануло. Вот обозначились контуры плотного тела, удлиненной башки с круглыми ушами… Медвежья голова легла на лавку, и Богдан резко присел, рванулся из спального мешка.

Тьфу ты! Почудится же такое… Давешний мужичонка-хозяин стоял на коленях у лавки. Что принесло его — неясно, и, может быть, с самыми черными мыслями тихо крался он к лежащему Богдану… Но был это он, хозяин дома, со своей заросшей харей; с чего это почудилось Богдану? Ну, подбородка нет, низкий лоб, всклоченные волосы принял за волосы на шее медведя, «ошейник»… Глупо до чего!

Какое-то время они так и стояли по разные стороны скамейки, и их лица разделяло сантиметров семьдесят, не больше.

— Слышь… У тебя ватник есть? — спросил вдруг хозяин Богдана. Тот вздрогнул, чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Ну, есть у меня ватник… Тебе нужен?

Невнятное ворчание в ответ.

— Да, у меня ватник есть… Хочешь, я дам тебе ватник?

Хозяин молчал, и Богдан не был уверен, что тот его слышит и понимает.

— У тебя палка есть? — опять спросил вдруг хозяин.

— У тебя палка есть?

И опять Секацкий не поручился бы, что хозяин его слышит и тем более — что понимает сказанное.

— Хозяин, тебя как зовут?

— Меня Богданом кличут, а тебя?

— Тебе нужна палка?

— Ты хочешь крови? — вдруг сказал хозяин.

— Не-ет… Нет, я крови совсем не хочу… Почему ты спрашиваешь про кровь?

Ворчание, невнятные горловые звуки, как издаваемые младенцем, но только очень сильным и большим.

— Я живу в городе, в доме на третьем этаже, — начал рассказывать Богдан, и у него тут же появилось ощущение, что его тут же перестали слушать.

Мужик вдруг вскочил, стал заходить Богдану за спину. Богдан инстинктивно попятился, переступил вонючую скамейку, а хозяин зашел вдруг за печку — в закуток, куда и не заглядывал Богдан. Почему-то было видно, что он сильно раздражен. То ли по резкости движений — шел и дергался, то ли по выражению косматого лица, непонятно. Во всяком случае, он что-то ворчал и бормотал, косноязычно приговаривал, и Богдан все никак не мог понять — говорит он на незнакомом языке или бормочет без слов, только очень уж похоже на слова.

— Хозяин… А, хозяин, пошли пописаем… До ветру пойдем?

Почему-то Богдан счел за лучшее сообщить о своих намерениях. Хозяин не отреагировал, и Секацкий тихо надел сапоги, нащупал за правым голенищем нож. На улице — прохладный ветер, чуть меньше тишины и чуть меньше темноты, чем в избе. Светили звезды, угадывались забор, крыша соседней избы, кроны деревьев. Во всей деревне не светилось ни одно окно. Деревня лежала тихая, освещаемая только звездами и серпиком луны, как затаилась.

Секацкий сделал два шага, не больше, и почувствовал вдруг, что здесь, на улице, опасно. Кто-то стоял за углом дома и ждал. Секацкий не мог сказать, чего ему нужно и даже как он выглядит, но совершенно точно знал, что за углом кто-то стоит, живой и сильный, и что он явился не с добром. Перехватив рукоятку ножа, Секацкий сделал несколько осторожных шагов. Он еще не был уверен, что ему нужно сцепиться с этим, за углом, и громко окликнул:

— Ну, чего стоишь? Я вот сейчас…

Он еще понятия не имел, что он сделает сейчас этому, за углом, и вообще в его ли силах что-то сделать, как вдруг чувство опасности исчезло. Никто не стоял за углом, никто не поджидал в темноте Богдана. Он не знал, куда делся этот ожидающий, но был уверен — его больше нет. На всякий случай Богдан заглянул за угол — там не было никого. Чтобы посмотреть, нет ли следов, было все-таки слишком темно. И ветрено — спичка гасла почти моментально, Богдан не успевал рассмотреть землю.

Ну что, надо идти досыпать? Хозяин по-прежнему ворчал, поскуливал, скребся за печкой. А вот на ближней к выходу лавке что-то неуловимо изменилось. Секацкий не мог бы сказать, в чем состоит перемена, но обостренным чутьем чуял, знал — здесь сейчас не так, как было несколько минут назад, когда он только выходил. За то время, пока он выкурил папиросу, что-то в избе произошло. Взяв нож в зубы, лезвием наружу, Богдан чиркнул спичкой. В застойном воздухе избы огонек горел достаточно, чтобы Богдан Васильевич рассмотрел и на всю жизнь запомнил: на лавке, вытянувшись, как человек, спала огромная медведица. Возле ее левого бока свернулись клубочком два маленьких пушистых медвежонка.

Продолжение в комментариях

6.4K поста 30.2K подписчиков

1. Подпишись на наше сообщество, чтобы не пропустить интересные истории от новых авторов!

2. Уважаемые авторы, размещая текст в постах, пожалуйста, делите его на абзацы. Размещение текста в комментариях - не более трех комментов. Не забывайте указывать ссылки на предыдущие и последующие части ваших произведений.

3. Нетематические посты подлежат переносу в общую ленту.

4. За оскорбления авторов, токсичные комменты - бан.

5. Неинформативные посты, содержащие видео без текста озвученного рассказа, будут вынесены из сообщества в общую ленту.

6. Прямая реклама ютуб каналов, занимающихся озвучкой страшных историй (крипистори), с призывом подписаться, продвинуть канал, будут вынесены из сообщества в общую ленту.

Продолжение

Богдану Васильевичу и самому было странно вспоминать это, но паники он не испытал: наверное, и до того слишком много было в этой деревне чудес и всяких странных происшествий. Спокойно: мало ножа, надо немедленно взять карабин. Он решил: взял оружие, сказал вполголоса:

— Карабин армейского образца… Насквозь пробивает бревно, бьет на четыреста метров. Хорошая штука, полезная.

За печкой замолчали, и Секацкий повторил все это еще раз, так же негромко, разборчиво, и добавил, что против медведя такой карабин — самое первое дело.

За печкой опять завозились, потом мужик тихо прошел к двери, вышел. А Секацкий так и сел спиной к стене, держа карабин на коленях. Он то задремывал, опуская голову на карабин, то вспоминал, кто лежит на лавке в трех метрах от него, резко вскидывался, поводя стволом. Так и сидел, пока предметы не стали чуть виднее (хозяин так и не пришел).

Тогда Богдан тихо-тихо поднялся, надел на плечи рюкзак. Не очень просто идти тихо-тихо, чтоб не шелохнулась половица, неся на плечах полтора пуда образцов плюс всякую необходимую мелочь. Но надо было идти, и Секацкий скользил, будто тень, держа в левой руке сапоги, в правой, наготове, карабин. Что это?! Серело, и не нужно было спички, чтобы различить: на лавке лежала женщина. Да, огромная, да, неуклюжая, но это была женщина в дневном цветастом сарафане, в котором проходила и весь вечер. И дети в белых рубашонках: один свернулся клубочком, другой разбросался справа от маминого бока. Почему-то от этого нового превращения Секацкий особенно напрягся — так, что мгновенно весь вспотел.

Над лесом еще мерцали звезды. Секацкий знал: если они так мерцают, скоро начнут одна за другой гаснуть. И было уже так серо, что можно было различать предметы, сельскую улицу, заборы. Уже на улице — чтобы ничто не могло внезапно ринуться из двери! — Секацкий надел сапоги, поправил поудобнее рюкзак и вчистил за околицу деревни. И как вчистил! Вот он, ручей, вот она, тропка вдоль ручья. Пробирает озноб, как часто после бессонной ночи, ранним, холодным утром Восточной Сибири. От кромки леса, проверив кусты, не выпуская из рук карабина, Секацкий обернулся к деревне. Серые дома лежали мирно, угрюмо, как обычно посеревшие от дождей дома деревенских жителей Сибири. Не светились огоньки, не поднимался нигде дымок. Где-то там его хозяин, не назвавший своего имени, где-то его славный гость, стоящий ночью за углом! Может быть, они как раз для того и рассказали про дорогу, чтобы засесть на ней в засаду?!

Двадцать километров по тропинке Богдан Васильевич шел весь день, а задолго до темноты проломился в самую чащу леса, в бездорожье, в зудящий комарами кустарник. Шел так, чтобы найти его не было никакой возможности, и лег спать, не разжигая костра, поужинав сырым тетеревом — тем самым, принесенным еще с перевала. А с первым же светом назавтра вышел на тропу, через несколько километров шел уже по просеке, где далеко видно в обе стороны, где идти было совсем уже легко. И не прошло двух дней, как просека привела к дороге, дорога — к деревне, самой настоящей деревне. С мычанием скота, лаем собак и любопытными людьми. И все, и путешествие закончилось, потому что до Красноярска Богдан Васильевич Секацкий ехал уже на полуторке.

Из книги Андрея Буровского «Сибирская жуть-7»

Название всё портит. Прям как "Побег из Шоушенка" с этим названием -_-

Года 4 назад читал.

Геолог уже тогда знал толк в грибах.

Следуй правилам⁠ ⁠

Мы поделимся с вами небольшой подборкой рассказов о странных правилах. Здесь не будет подробного сюжета, только наборы инструкций, вызывающих иррациональное желание оказаться подальше от того, кто их написал. Этот жанр до сих пор очень популярен на Реддит в формате коротких рассказов, так что наслаждайтесь :)

Четырнадцать правил выживания в старшей школе Фэйркаунти

Страдающим от депрессии необходимо обращаться в библиотеку.

Наша директриса миссис Бейкер заботится о благе учеников. Ее следует слушаться.

На стенах в туалете пишут ненормальные ученики со слишком развитым воображением. Нет, в школе никому не причиняют зла и не промывают мозги.

Что бы вам ни велели в библиотеке, исполняйте. Это необходимо ради вашего же блага и психического здоровья.

Если мистер ЛеНуар увидит вас в коридоре во время обеда, не паникуйте и не убегайте, даже если он вас напугает. Просто подойдите к нему и попросите помочь.

Не слушайте уборщика, Старого Янниса. Мы все его любим, но у него проблемы с головой. Игнорируйте его, если он начнет рассказывать, как «его» маленькая Мария спустилась в котельную 3 недели назад и до сих пор не вернулась.

Наш любимый библиотекарь мистер Серкаторе может попросить помочь ему после школы. Вы должны согласиться, несмотря на время.

Если учитель даст вам белую маску, вы обязаны немедленно ее надеть.

Котельная только кажется темной и страшной, но если вы когда-нибудь решите спуститься вниз, то вас встретит прекрасное место, покрытое зеленой травкой и с крутыми игрушками!

Если вы наткнетесь на кости или следы крови в коридорах, немедленно сообщите о них нашему обожаемому дежурному мистеру ЛеНуару. Он разберется.

Если миссис Бейкер подходила к вам в воскресенье в церкви заплаканная и просила прощения, выкиньте это из головы.

Если мистер Серкаторе снимет лицо или оно случайно отвалится, не проявляйте беспокойства и отвернитесь от него. Через несколько минут мистер Серкаторе снова наденет маску, и все станет как было.

Каждую среду в пять вечера к вам будет приходить мистер ЛеНуар с подарком. Необходимо взять подарок, надеть белую маску и отправиться за ним в школьную котельную. Не забывайте, в котельной весело!

Если вам случится вспомнить об ученике, который то ли учился в школе, то ли нет, не зацикливайтесь на этом. Незамедлительно обратитесь к мистеру ЛеНуару, миссис Бейкер или мистеру Серкаторе, они вам все объяснят.

И пятнадцатое правило, которое я сам вывел, проведя четыре года в этом забытом богами месте: все правила выше – ложь. Не рассказывайте никому об учениках, которые всплывают в вашей памяти. Не отводите взгляда от личинок на гноящимся лице Серкаторе, когда отваливается его маска из плоти. Бегите со всех ног от ЛеНуара, его истинный облик вам не понравится. Никогда не надевайте маску. И, если сможете, постарайтесь сбежать в ближайший день солнцестояния с Яннисом Бейкером.

Он был неплохим человеком.

Нравятся наши переводы? Теперь вы можете поддержать проект рублям, благодаря нововведению на Пикабу! Будем очень благодарны каждому, а мы все также продолжим сдерживать НЁХов, извлекая из реальности и запирая их в рассказах =)

Перевела Лина специально для Midnight Penguin.

На развалинах старого приюта колышется потрепанная брошюра

Пожалуйста, ПОСТОЯННО придерживайтесь правил ради собственной безопасности.

Постучитесь дважды, прежде чем в первый раз войти в свою комнату.

Открыв дверь, отойдите в сторону минимум на три секунды. ОПУСТИТЕ ГОЛОВУ И СМОТРИТЕ ВНИЗ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ.

Войдите в комнату. Поставьте обувь на полку и закрепите специальными ремнями. Администрация не несет ответственности за пропажу обуви.

В каждой комнате в центре обеденного стола должны стоять красное вино и белый сыр. Не прикасайтесь к ним. В случае, если вы зашли в комнату и один из этих продуктов отсутствует, – немедленно покиньте помещение и обратитесь в службу поддержки.

Из окон всегда должен быть виден город, насколько бы трагичные события там ни происходили. Если нужно, можно прикрыть шторы. Если шторы заело – НЕМЕДЛЕННО ИЗВИНИТЕСЬ И НАЛЕЙТЕ ОДИН СТАКАН КРАСНОГО ВИНА. Выйдите из комнаты и вернитесь через четыре минуты. Обратитесь в службу поддержки за новой бутылкой.

Перед сном убедитесь, что закрыли окна и шторы. Они будут открыты утром. Это правило никогда не нарушалось, и мы бы не хотели, чтобы вы были первым, кто испытает на себе последствия.

Если чувствуете, что зудит шея, – не чешите НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ.

Пожалуйста, не беспокойтесь, если, читая эту брошюру, вы ощутили зуд. Жильцы довольно любознательны и любят заглядывать через плечо. Придерживайтесь правила 7.

НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ не включайте одновременно воду в ванне и в душе.

Если ваши черты лица вдруг перестали отражаться в зеркале – НЕ МОРГАЙТЕ. Сразу же отправляйтесь в Комнату Пузырей, расположенную посередине этажа, на котором вы находитесь, держите глаза открытыми, что бы вы ни увидели.

Наш специально обученный хирург позаботится, чтобы вы испытали как можно меньше боли, но постарайтесь утешиться тем, что слепота – куда лучший исход, чем то, что случится если вы моргнете.

Перевела Регина Доильницына специально для Midnight Penguin.

Правила Миллстауна

1. Всегда внимательно изучайте все вывески и билборды в городе.

2. Благодарите Мадам Лабиннак всегда, когда она угощает вас пирогом: она очень старалась.

3. Обсуждайте с Пьетро его работу всегда, когда он этого захочет: он отличный специалист.

4. При этом улыбайтесь.

5. Будьте вежливы с дочерьми Мадам, встречая их на улицах.

6. Найдите выход.

7. Помогайте другим при первой возможности.

8. Найдите что-нибудь острое.

9. Всегда возвращайтесь до рассвета.

10. Делайте вид, что не слышите звуков, которые раздаются из усадьбы Мадам по ночам.

11. Храните этот список в надежном месте.

12. Если вы встретите одну из дочерей Мадам с красным бантом в волосах, приведите ее в дом и возьмите ее с собой, когда будете уходить. Мне так жаль, Джулия. Мне так жаль.

1. Никогда не делайте того, что написано на вывесках и билбордах в городе.

2. Не говорите Мадам Лабиннак, что не прикасаетесь к ее пирогам: это ее разозлит.

3. Не пытайтесь сбежать после наступления темноты. Большинство жителей города в это время уже дома, но именно тогда Жрецы проводят ритуал. Если они поймают вас снаружи, то, если вам повезет, отдадут Мадам. А если не повезет – отдадут Пьетро.

4. Не считайте, что все дочери Мадам одинаковы. Те, кому зашили рот в гримасе отчаяния, на вашей стороне. Те, чей рот зашит в улыбку, – сами выбрали свою участь.

5. Никогда не помогайте Пьетро ловить сбежавших марионеток. Он отлично справится сам: ему просто хочется, чтобы вы посмотрели, как он будет снова нанизывать их на нити.

6. Не бегите из города по главным дорогам: это ловушка.

7. Не пытайтесь покончить с собой. Умереть не получится, а Жрецы узнают.

8. Не разговаривайте ни с кем, кто скажет, что он – это я, даже если он упомянет про список. Если вы это читаете, то я сумел сбежать достаточно далеко от города или Мадам добралась до меня.

9. Не считайте, что в безопасности, если сумели сбежать. Как только вы покинете город, Мадам пошлет по следу своих улыбающихся дочек, и рано или поздно они вас настигнут. Но, если удастся убежать достаточно далеко от города, ритуал Жрецов перестанет действовать, и вы наконец-то сможете умереть. У вас должно быть что-то острое, воспользуйтесь им.

10. Не тяните с побегом.

У Пьетро пока хватает марионеток, но у Мадам постоянно заканчиваются ингредиенты для пирогов.

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Лина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я играла в прятки с сыном и обнаружила нечто ужасающее⁠ ⁠

Во время карантина мы с моим четырехлетним сынишкой полюбили играть в прятки. Точнее, в прятки с некоторыми дополнительными условиями.

Во-первых, прячусь только я (сам он не хочет).

Во-вторых, я должна кричать “Ю-ху!” каждые несколько минут (иначе ему никогда меня не найти)

И, наконец, в-третьих, когда он подходит близко, я должна высунуть руку или ногу из укрытия. И тогда он кричит: “Я ВИЖУ ТВОИ НОГИ! АХАХАХА!”

Четырехлетки не очень умные, ясно?

К тому же у меня совершенно нет денег на другие развлечения. Мы переехали в этот дом всего пару недель назад, и арендная плата съедает практически всю мою зарплату. Мебель пришлось купить подержанную, я все еще вынуждена ездить на машине, которой почти столько же лет, как и мне, и нам частенько приходится питаться изысканным меню, состоящим исключительно из фасоли и риса.

– Прячься еще. – Бенджамин дергает меня за рукав. – Прячься еще!

– Уже почти пора спать.

– Ладно, но только один раз, договорились? Иди на кухню и считай.

Он со всех ног несется на кухню. “1, 2…” Бегу через гостиную, оглядываюсь по сторонам… Вот оно! Шкаф в прихожей. Идеально. Открываю дверь и ныряю внутрь. Черт, тут тесно. Откуда тут столько колючих старых пальто? Но оно того стоит.

Теперь можно расслабиться. Достаю телефон и погружаюсь в соцсети. Вскоре в столовой слышатся приглушенные ворохом тряпья шаги. Жду минуту… он и не думает идти в мою сторону. Кричу:

Шаги приближаются. Я уже слышу его приглушенное хихиканье… и он начинает подниматься по лестнице.

Какой идиот. Снова приоткрываю дверь, как раз вовремя, чтобы увидеть, как его маленькие ножки исчезают на лестничной площадке. Ок. Больше времени для мамочки. И я снова погружаюсь в телефон.

– Мамочка-а-а, – хихикает он сверху. – Мамочка, где же ты?

Я улыбаюсь. Интересно, кто придумал прятки? Наверняка чья-нибудь мама. Это же просто блестящее изобретение. Несколько драгоценных минут вдали от спиногрызов, которые даже боятся лишний раз шуметь. И в то же время это для них развлечение!

Каждый мускул в моем теле напрягается. Но я слышала! Слышала, совершенно точно слышала этот мягкий голос со второго этажа. Мы с Бенджамином живем одни.

О боже. В доме кто-то есть. И Бенджи…

Пулей я вылетаю из шкафа.

– Бенджамин?! Где ты?!

Топот его ножек прямо надо мной. Мой сын бежит по верхнему этажу с хохотом. А я не могу пошевелиться, не могу дышать…

Снова смех. А потом он кричит:

– Я ВИЖУ ТВОИ НОГИ!

Нет. С криком я взлетаю по ступеням. Врываюсь в спальню сына, но там никого. Только пустая кровать-ракета и смятое одеяло с вышитыми звездочками таращатся на меня.

Тишина. Ни шагов. Ни хохота. В доме воцарилась мертвая тишина. Бегу в гостевую спальню. Пусто. Шкаф. Распахиваю дверцы, раздвигаю вешалки…

Спотыкаясь на бегу, я вываливаюсь в коридор и направляюсь в последнюю комнату. В мою спальню. Единственную оставшуюся. Вбегаю внутрь, включаю свет…

Куча грязного белья на стуле. Распахнутый старинный гардероб с моей одеждой. Подушки кучей навалены на кровати. С упавшим сердцем я оббегаю кровать. С другой стороны тоже ничего. Заглядываю в подзор… Пусто.

Я сейчас умру от облегчения. Дверь ванной приоткрыта, и из щелки на меня глядит голубой глаз, широко распахнутый от страха.

Бросаюсь к сыну, обнимаю его, беру на руки и собираюсь выйти из ванной…

Он все еще смотрит куда-то испуганными глазами. Не на меня, а на что-то за моим плечом. На что-то в спальне.

Резко оборачиваюсь… нужна пара мгновений, чтобы увидеть это и осознать… Застыв, я не отрываю глаз от гардероба. Кровь стучит в ушах.

Прячась в тенях, из-под подолов моих платьев и пальто, торчат две ноги.

В подобные моменты мозг не думает. Слишком медленная реакция. Правит инстинкт. Разумнее всего было бы запереться в ванной, а затем вылезти в окно. Но я просто бегу мимо шкафа в коридор. Так быстро, как только могу.

Прижимая к себе ребенка, стремительно спускаясь по лестнице, я слышу тяжелые, медленные и размеренные шаги, эхом разносящиеся по всему дому. Слышу даже вылетев из дома и стучась в соседскую дверь в поисках помощи, как они отдаются у меня в голове.

Приезжала полиция. Обыскали дом, но безрезультатно. Никаких следов взлома. Офицеры уехали, пообещав, что будут патрулировать нашу улицу следующие несколько дней, но на этом все. Я решила на несколько недель переехать к подруге, чтобы прийти в себя. Чтобы снова почувствовать себя в безопасности.

Но, каждый раз, закрывая глаза, я снова вижу их. Вижу две эти ноги, такие странные… Опухшие, будто напитавшеся водой. Серые, просто нечеловечески серые… С черными ногтями, толстыми и растрескавшимися…

И тогда я вспоминаю тот гардероб. Как нашла его среди подержанной мебели. Как владелец отдал мне его бесплатно. Сказал, что после смерти матери старается избавиться от всего, что о ней напоминает.

И тогда я думаю.

А как именно она умерла?

Нравятся наши переводы? Теперь вы можете поддержать проект рублям, благодаря нововведению на Пикабу! Будем очень благодарны каждому, а мы все также продолжим сдерживать НЁХов, извлекая из реальности и запирая их в рассказах =)

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Машина в лесу⁠ ⁠

Всем привет, меня зовут, Виктор, мне 39 лет. Хочу поделиться своей историей.Это произошло в середине двухтысячных, в Забайкальском крае. Есть у меня хобби- "тихая охота" . Грибы люблю собирать. Занимаюсь этим один, потому как лишняя компания отвлекает.

Была тогда середина августа, самое грибное время. Пошёл я тогда по своим проверенным местам, и чувствую что забрел довольно глубоко в лес. Нет, не то, что бы заблудился, дорогу обратно, я бы в любом случае нашел, просто забрался непривычно далеко. Вокруг уже даже не лес, а тайга началась.

Смотрю по сторонам, в поисках грибов, их уже и так пол рюкзака насобирал, и вдруг вижу в метрах десяти от себя машину. Автомобиль стоял прямо посреди леса, было непонятно как он вообще мог сюда заехать.

Мне стало любопытно и я решил подойти поближе. Машина выглядела абсолютно заброшенной. Краска серого цвета во многих местах облупилась, стекла потускнели и стали непрозрачными, а колеса уже прочно вросли в землю.

Тут я обнаружил что передняя дверь со стороны водителя была приоткрыта, и естественно я решил заглянуть внутрь. Открыв дверь мне в нос ударил запах мертвечины. Содержимое моего желудка мигом оказалось на земле. Поборов отвращение, я все таки решил ещё раз заглянуть в салон, на этот раз я достал фонарик, припасенный на всякий случай. То что я там увидел, заставило меня проблеваться снова. В свете фонаря на заднем сидении авто, лежало три полу разложившихся трупа. Они лежали пластом друг на друге, причем, тот что внизу, был уже почти скелет, а тот что вверху был оставлен тут относительно недавно.

Я решил что пора валить подальше от такой находки.

-Помоги! Не бросай, меня, здесь. - Раздалось из машины. Голос был хриплый, сдавленный, и я, так и не смог определить мужчине он принадлежал или женщине.

"Если там человек, то я, должен его спасти" - Так в тот момент я думал.

Пересилив страх я вновь подался к машине и снова посветил в салон. Мне показалось что темнота в авто стала гуще. Фонарь буквально минуту назад полностью освещавший салон, теперь не светит дальше десяти сантиметров.

-Помоги! Не бросай, меня, здесь! - голос звучал как будто из всей машины. Я не мог понять конкретно откуда он исходит.

Я решил открыть боковые двери, но у меня ничего не вышло, так же был закрыт и багажник.Мне ничего не оставалось как лезть в салон через водительское сиденье.

Я снял рюкзак и полез в машину.

-Помоги! Не бросай, меня, здесь! - раздалось снова.

Тут до меня дошло откуда шёл этот голос. Он доносился из магнитолы, но она не работала, судя по состоянию автомобиля уже давно.

Я просто побежал прочь. Пока бежал ещё два раза слышал крик о помощи. Меня никто не преследовал и я без проблем добрался домой. Потом конечно пил около недели, даже сходил в церковь. В конце концов эта история стала для меня чем-то вроде фантазии разыгравшейся от одиночества в лесу.

С тех пор прошло уже восемь лет. Я уже давно переехал в город, женился, устроился на хорошую работу. Примерно месяц назад та история напомнила мне о себе. Один мой знакомый работает в полиции в том самом поселке, где я раньше жил. Вот что он мне рассказал. Поступило к ним заявление, что пропал некий дед, грибник. В общем ушел в лес и не вернулся. Стали его искать и нашли. Не живого правда. Его труп обнаружили в той самой машине, а помимо него оттуда извлекли ещё четырнадцать трупов. По предварительным данным, самым первым останкам лет двадцать, а самый последний труп, как раз тот дед. Причина смерти остановка сердца, то есть дед, зачем то залез в машину и там умер. Я, то догадался зачем, но предпочел промолчать. Инцидент старательно замалчивают, даже какие-то люди из ФСБ приезжали.

В общем такая история, морали тут не будет, берегите себя, и будьте осторожны в лесу . Потому как нечисть если она есть конечно, может быть не только в привидений, леших и прочего, но и в виде неодушевленного предмета.

Зубастая кружка⁠ ⁠

Сделала я, значит, заготовку для чехла на телефон. Но что-то пошло не так 😅 я как всегда в последний момент решила, что это будет что-то другое. В итоге имеем то, что имеем🙃В подобном исполнении всегда ломаю голову, как сделать переход от декора к кружке. Ибо создание достаточно абстрактное получилось, то решила сделать трещины с проглядывающей лавой. Ну чай/кофе то горячие😄

Материалы: керамическая кружка, полимерная глина, акрил, лак

Прах к праху. Часть вторая⁠ ⁠

Тишину прервал грохот, Андрей подскочил. Стучали не в офисную дверь, гремело где-то внутри здания. В коридоре стук повторился, из темноты крематорной проступили очертания печи. Глухие удары, будто колотят изнутри топки, будто кто-то пытается выбраться. Андрей щёлкнул выключателем, и две лампы на проводе рассеяли темноту.

- Эй! Есть тут кто? – зычный мужской голос из-за ворот. - Я за прахом! Открывайте!

Видимо, вчерашний клиент. Андрей обошел подъёмник и повернул щеколду двери – у ворот стоял крепкого сложения мужчина, небритый, с темными кругами под глазами:

- Говорили, сегодня можно забрать… Смоленко моя фамилия!

Мужчина вытянул шею, остановил взгляд на печи. Андрей сделал шаг в сторону, перекрыв обзор:

- Я понял, только вернитесь к основному входу. Посторонним нельзя находиться в помещении для кремации.

- Хорошо, хорошо, – закивал мужчина. – Я просто не понял, куда заходить… А хоронить уже завтра нужно, вот я и…

Андрей захлопнул дверь.

С обеими урнами в руках замер у печи. Внутри, под решётками, человеческий прах, сгоревшие останки. Прах лучшего друга, и ни капли жалости… Почему? Может, из-за того, что за последние пару месяцев Олег пьянством и прогулами едва не загубил всё дело… Но ведь ближе у меня и нет никого, Андрей заспешил к выходу. Наверное, психика ещё в шоке от увиденного. Нужно звонить в полицию, сразу, как выпровожу клиента.

Кажущийся запах мертвечины стал просто невыносимым, Андрей открыл форточку, но свежий воздух не принёс спасения, будто за окнами еще одна крематорная.

Андрей успел вернуться за стойку, прежде чем мужчина вошёл. Либо опять искал нужную дверь, либо не решался зайти.

- Я ведь просто один остался, – помедлив произнёс клиент. - Жена с детьми… хотя, как, детьми, здоровые лбы уже… студенты на каникулы приехали… вот у вас есть дети?

Андрей помотал головой, бумаги требовали заполнения. Болтовня посетителя и суматошные мысли мешали сосредоточиться, строчки журнала прыгали перед глазами. Андрей не стал даже поднимать взгляд – может, поймёт, что мне неинтересно, и замолчит. Поскорее бы закончить со всем этим.

- И представляете, они за покупками поехали, пока я на работе, – продолжил мужчина. – И там… знаете, недалеко отсюда, где объездная… камаз… на встречку вышел…

От напускного спокойствия не осталось и следа, мужчина рыдал, проглатывая слова:

- И теперь… я один остался … совсем один, понимаете.

Андрея уже давно не трогали слёзы скорбящих. Так и самому недолго начать пить, если сочувствовать каждому.

- Мне очень жаль. Уверен, вы справитесь, – Андрей поставил обе урны перед собой. – Распишитесь здесь и здесь.

Лицо мужчины исказила ярость:

- Я похож на идиота. Три урны – я потерял троих! Самых дорогих людей! А ты суёшь мне две.

Андрей растерянно посмотрел в журнал. В реестре напротив фамилии последнего клиента предательская цифра три. Точно. Ночью Олег должен был сжечь три тела. Только вот третий гроб он занял сам…

- Простите! Вчера неполадки с техникой произошли, мастер ещё не приехал, – выкрутился

Андрей, сочинив на ходу. - Давайте, вы приедете завтра и заберёте третий прах. Тогда и заплатите.

Мужчина сник, будто ярость отняла последние силы.

- Хорошо… - выдохнул он и тяжело потянулся за ручкой. - Будет хоть какая-то цель.

Забрав урны, мужчина медленно вышел за дверь.

Ключ с лязгом обернулся в замке. Мнимое ощущение безопасности, только вот от себя никуда не убежать. Андрей сел на пол, обхватив голову руками. Короткая вибрация в кармане. Смс от банка - платёж по кредиту внести до конца недели. В этот раз денег хватит, но что делать через месяц? Если крематорий закроют, пока будет идти следствие, то нужной суммы не набрать. Какой-то тупик. Как тогда, после увольнения с работы, без гроша в кармане, с нулевой самооценкой после ухода жены. Теперь еще и собственный бизнес вот-вот рухнет.

Пошло оно к чертям, я не хочу снова всё потерять!

Пластиковый стаканчик наполнился водой, глубокий глоток. Ещё раз, теперь на голову, Андрей провёл ладонями по лицу. Холодная вода помогла немного остыть.

Так, у Олега близких нет, живёт один… Будут ли его искать? Вряд ли. Нужно просто замести следы. Потом спокойно сжечь труп из морозильника, а там видно будет… найму помощника…

Механическая работа отвлекала. В столе нашлись старые наушники, теперь можно включить музыку. Ещё с юности лучший способ уйти от любых мыслей. Только вот тяжело не думать о том, что насыпаешь в урну прах друга.

Андрей поставил на подъёмник последний гроб, огню нужно дерево, чтобы сжечь тело. Покойник из холодильника исчез в пламени. Сорок минут, и тело полностью сгорит, а затем жернова кремулятора перемелют, то, что осталось… Осталось… На компе остались записи суицида, их нужно удалить.

Вернулся в офис. На улице дождь, небо так затянуло тучами, что полдень превратился в сумерки. Тусклый свет монитора едва справлялся с темнотой, напирающей из окон.

Андрей нашёл папку с видео и удалил все записи.

«Хотите продолжить наблюдение?» - спросило диалоговое окно.

- Нет уж, спасибо, насмотрелся я сегодня, – вслух сказал Андрей, но тут же передумал. Если не включишь сейчас, потом можно забыть. Сейчас ещё только проблем с клиентами не хватало.

Андрей удалил записи со всех камер, порылся в файлах в поисках скрытых копий.

Окно свернулось после нажатия кнопки «Продолжить».

Андрей вернулся к работе. Погасил пламя и сгрёб прах в кремулятор. Механизм с треском перемолол останки, превратил их в однородную массу, серый пепел, похожий на золу от костра. Человеческая жизнь уместилась в пару горстей.

Заполнив журнал, Андрей ссыпал прах в урну, наклеил надпись с фамилией клиента. Проходя мимо печи, остановился, провёл ладонью по окантованной жестью стенке, подошёл к датчикам. Стрелка температуры почти на нуле – значит, пламени внутри нет.

Олег каждый раз проверял её всю до каждого винтика. Зачем он покончил с собой, ещё и таким ужасным образом? Андрей попробовал прокрутить пальцами все гайки, даже самые маленькие.

Прошёлся вдоль шланга до трубы, всё целое. Принюхался – газом не пахнет. Обычная рабочая печь. В голове никак не укладывалось, как из всех способов самоубийства можно выбрать настолько жестокий.

Может, что-то сломалось внутри?

Затворка открылась с надсадным скрипом. Место для гроба. Четыре газовых горелки, стоит нажать на пару кнопок, и пламя уничтожит всё, до чего доберётся. В прах и пепел. Нужно рассмотреть вблизи. Андрей просунул голову внутрь, шеи коснулся металл затворки. Может, нужно глубже? Упёрся ладонями в ещё горячий кирпич, попытался пролезть дальше.

В ужасе Андрей оттолкнулся от печи. Сделал два шага назад. В мелких прорезях затвора запылало пламя, будто два горящих зрачка. Андрей тряхнул головой – всего лишь блик от лампы на металле обшивки – трясущимися руками закрыл дверцу на засов.

Олег не мог не припрятать бутылку. В бытовке Андрей рухнул на кушетку, руку, не глядя, в тумбочку – так и есть. Последний раз Андрей пил полгода назад, после развода. Увольнение, запой, попытка влезть в петлю. Олег вытащил, убедил, что можно жить по-другому, начать заново…

- А потом поджарился, как мясо на вертеле, – продолжил Андрей вслух и налил кружку до краёв.

Пил, пока нутро не вспыхнуло, после паузы повторил снова. Это не помогло вымыть из памяти образы сгорающего Олега, но алкоголь сделал своё дело – голова закружилась, мысли растворились в пелене перед глазами. Ещё один долгий глоток. Андрей откинулся на спину и не заметил, как уснул.

Холод сквозняка вцепился в ступни, пополз выше. Андрей проснулся, посмотрел на окно – закрыто, сквозило из коридора. Андрей с трудом поднялся, опираясь на стену. Голову пронзило болью, потёр виски, будто это могло её утихомирить.

Вышел в коридор. После щелчка выключателя свет затрещал, расползся по потолку, нехотя разгоняя темноту. Дверь в офис закрыта, холодом тянуло из крематорной. Андрей вмиг протрезвел - из глубины коридора на него смотрела открытая топка, в стенках билось пламя. Я же выключил, точно выключил.

Вонь палёного мяса. На полу перед печью - берцы с остатками обгоревшей плоти, из которой торчат обломки костей. Видимо, накалившись, они обломились под тяжестью обуви.

Андрея вырвало. Вытер рот рукавом, повернул вентиль на газовой трубе, пламя погасло. Посмотрел в сторону двери, висящей на одной петле. Пока я спал, её выбили и. сожгли человека? Убийство.

Такое уже не скрыть. Придётся сообщить в полицию, но тогда станет известно и про Олега. Могут обвинить меня, ведь это я скрыл следы, удалил записи камер. Записи. Камеры работали все время, сняли и эту смерть. Снова смотреть эти ужасы. от одной только мысли Андрею стало тошно. Но так я смогу подготовиться к допросу, убедил он себя и вернулся в офис.

Программа с готовностью показала увиденное глазами камер. Андрей склонился над монитором, перемотал до момента, как отключился. Затем ускорил до максимума. В крематорной пусто, бегут цифры таймера. Стоп! Отмотал назад.

Дверь в воротах распахивается от удара ноги, внутрь вваливается грузный мужчина. Андрей стукнул пробел, присмотрелся к лицу. Это тот, что утром приходил за прахом!

Мужчина не отрывает взгляда от топки. Медленно подходит, прижимается вплотную. На миг замирает, потом гладит дверцу, будто нечто дорогое и близкое. Со спины не видно, но по тому, как дрожат плечи, понятно, что он плачет. Бросается к стене, к доскам для гробов, кидает их в печь, прямо на решётку. Откуда он знает, что нужно дерево, поймал себя на мысли Андрей. Бросив очередную доску, мужчина включает пламя и протискивается внутрь до пояса, прямо в огонь.

Таймер неумолимо отсчитывает секунды. Мужчина отшатывается от печи, отворачивается. Камера ловит его лицо: голова уже без волос, кожа сползает с лица горящей массой, от температуры один глаз лопнул. Обгоревшие руки тянутся к лицу, пальцы касаются пустой глазницы. Мужчина открывает рот, кричит, не останавливаясь ни на секунду. Снова разворачивается в сторону печи, рука лезет в огонь и хватает прутья решетки. Он повисает на одной руке, бьется о края проёма, словно застрял и не может освободиться. Затем в пламя просовывается другая рука, а после и всё тело. Снаружи остаются лишь ноги по щиколотку, они начинают биться, затем замирают…

Андрей не смог смотреть дальше, перемотал. Отблески пламени пляшут на кафельном полу, на берцах. От обгоревших обрубков вьётся дымок. Глотнул воздуха из окна, вонь будто просочилась сквозь экран и заползла в комнату. Он был готов разрыдаться, происходящее не укладывалось в голове. Что же мне теперь делать…

Продать. Продать нахрен всё, вместе с этой печью, и уехать отсюда! Прямо сейчас заняться этим!

Снова коридор с неприятно-зелёной плиткой, пустые морозильные камеры. Задержав дыхание,

Андрей бросил на решетку пару досок, затем берцы. Дверца печи захлопнулась, будто пасть, схватившая добычу. Кое-как починив выбитую дверь Андрей бегом вернулся в офис, стал искать документы. Потом в бытовку, где тоже стояли коробки с бумагами, взгляд упёрся в мобильник Олега – и связку его ключей. Уставные документы всё ещё у него в квартире, после налоговой, когда я болел.

Все-таки нужно было идти самому, подумал Андрей, вызывая такси.

Щелчок ключа в замке. Дверь открылась, в нос ударили сырость и кислятина. Андрей прошёл в комнату. Нажал выключатель – но тьма и не подумала никуда уходить. Перегорело, что ли? Тусклый свет телефонного фонарика.

- Ну, начнём, – прошептал Андрей.

На столе гора макулатуры: потёртые книги и журналы, непонятные документы со старыми датами. Явно не то, что нужно. Пожелтевшая бумага, газеты из прошлого века, заметки о сжигании скота. Слова «печь», «огонь», «гореть» обведены чёрным маркером. Распечатки электронных статей…

Из завалов раздался сервисный сигнал винды. Андрей разгрёб бумаги, под ними оказался старый ноут с закрытой крышкой. Работает от сети, понял Андрей, проводив взглядом, измазанный в пыли провод зарядки. Ноутбук повторил звук.

В темноте экран вспыхнул ослепительно ярко. Окно сообщало о созданной день назад видеозаписи. «Хотите просмотреть записанное?» - спрашивало уведомление. Видимо, из-за этого ты и не мог выключиться, Андрей щёлкнул пробелом.

Запись с веб-камеры. Лицо Олега на весь экран, заплывшие, в красных прожилках глаза. Потом он отодвигается, садится на пол в одном белье, сжимая бутылку.

- Что-то странное происходит, – говорит Олег и кашляет, глотает из горла. – Андрей, это, чтобы ты понял. Помнишь, от тебя жена ушла, остался совсем один, а я помогал из депрессии выйти. Вот и у меня сейчас похожее, только помочь некому.

Резкий хлопок, Олег вздрагивает. Перегорела лампочка. Он, освещённый только светом монитора, с минуту сидит без движения, затем отодвигается на середину комнаты. Подтягивает колени к подбородку, обхватывает их руками.

- Мне кажется. – спокойный тон сменяет истерический хохот. – Кажется, наша печь хочет меня сжечь… Нет, даже не так, поджарить, чтобы потом сожрать, будто я кусок бекона…

Дальше слов не разобрать, обрывки звуков сливаются со смехом, переходящим в визг.

- Погоди, я постараюсь взять себя в руки… – подбирает с пола сигареты, делает несколько долгих затяжек, кашляет.

- Когда ты в крематорной, – продолжает он. - В какой-то момент всё вокруг становится противным до блевоты. И начинает хотеться.

Снова приступ кашля.

- Хотеться включить газ и залезть внутрь. Чёрт! Помнишь, как радовались, когда купили его? Тебя сократили, я давно случайными заработками перебивался. И тут такую идею придумали – крематорий, единственный на весь край! Думали, от клиентов отбоя не будет. кто же мог знать, что попы такой лай подымут, суки. Потом вроде наладилось…

Голос Олега снова дрожит, срывается на визгливые нотки:

- Прости, что втянул в это. Но я не виноват, это она… Она!

Олег поднимает с пола папку, достаёт стопку листов, показывает их на камеру и откидывает в сторону.

- Вот, нарыл инфы, что в этом здании при советах было. Часть документов я ещё после старых владельцев не выбросил, когда мы прибирали там первый раз – их будто специально оставили.

Тебе тогда не сказал, подумал – чушь какая-то. Сейчас-то понимаю, хотели предупредить, что эта печка – зло! Она угробит всех, кто рядом…

Олег кашляет до хрипоты. Будто вот-вот выплюнет куски легких. После очередного глотка продолжает:

- Записываю это. если я вдруг сдохну, чтобы хоть ты спасся и избавился от неё. Не знаю, решусь ли отправить тебе это видео. Ведь всё это бред, полнейший бред, никто не поверит. Да и мне, когда далеко от неё - самому верится с трудом.

Олег долго молчит, потом протягивает руку к камере.

Андрей провёл ладонями по лицу, потёр глаза, но образ Олега засел прочно. Видел его пьяным не раз, видел, когда врал или пытался юлить. Но сейчас всё по-другому. Человеку на видео действительно страшно. А мне? Что остаётся мне.

Андрей собрал с пола все бумаги обратно в папку и вышел за дверь. Сегодня я точно в крематорий не вернусь, подумал он и направился домой.

Пара кварталов, не так уж и далеко. Свет уличных фонарей. Собака рыла песок на детской площадке. Во все стороны разлеталась пыль, как прах, когда его прокручивают жернова кремулятора. Андрей вздрогнул, когда пёс поднял от земли грязную морду, из пасти торчала огромная кость. Тряхнув головой, собака убежала в темноту.

Андрей зашёл в подъезд, долго не мог найти ключи. Скорее в ванную, открыл кран до упора. Ледяной водой – в лицо, в открытые глаза, вымыть пепел и смрад сгоревших заживо. Легче не стало ни на миг, вонь будто пропитала всю квартиру.

Вернулся на кухню, вытряхнул содержимое папки на стол. Газетные вырезки, выписки из реестров, какие-то акты, набитые на печатной машинке. Старые, потёртые листы. Но попадались и новые, распечатанные на принтере. Получалось, что их крематорий в семидесятых годах был ветеринарным крематорием скотобойни. Печь большого объёма для туш коров и свиней. Ладно, не тайна, Олег тогда лично руководил переоборудованием бензиновой печи в газовую.

Так, а это что? Андрей взял в руки лист, с обеих сторон исписанный ручкой, чернила успели выцвести от времени. Протокол допроса.

- И где он только его достал, – прошептал Андрей. – Так, свидетели, понятые… я, гражданин такой-то …

«О подчиненном своём могу сказать только хорошее: работал исправно, приходил вовремя. Выпивал? Ну, как все, только после работы, и то немного. В ту ночь он дежурить оставался, должны были партию коров привезти, ящур, мясо только в печь, сами понимаете. Я уходил, он как раз ее и чистил. Товарищ лейтенант, может его, всё-таки, убили? Ну не может человек по доброй воле залезть в огонь, сам, руками за раскалённые прутья…»

Лист закончился, продолжения не было. Андрей зарылся в бумагах – протоколы следственных экспериментов, ксерокопии фото с места, старые милицейские акты. Самоубийство. Белая горячка. Далее – только то, что крематорий был закрыт, а скотобойня при колхозе расформирована.

От копии последнего протокола отлепился сложенный лист блокнота. Андрей поднял его с пола, расправил – исписан гелевой ручкой. Значит, это уже Олег писал, подумал Андрей, да и почерк вроде похож. Поднёс ближе к глазам, написанные мелкими буквами слова наползали друг на друга, всего не разобрать:

«… гипомания – пациент уверен, что ему нужно оказаться внутри печи, нужно сгореть… явные симптомы маниакального расстройства… ожоги всего тела… по словам очевидцев, кричал от боли, но не предпринимал попыток выбраться из огня…»

Андрей бросил листок к остальным бумагам и разблокировал телефон, вбил в поисковик название колхоза. Поиск выдал лишь списки закрытых советских колхозов, решения краевой администрации по землепользованию.

Но почему его закрыли в семидесятых, один суицид так всех напугал? Андрей перелистывал прочитанное, бумага уже завалила весь стол, листы срывались, падали вниз. Ещё одна газетная вырезка, полгода после суицида – «работник крематория совершил самоубийство в печи». Ещё год, и следующий труп, также сгорел в топке крематория. Видимо, после и закрыли. В документах Олега не было официальной причины закрытия, видимо, власти не хотели огласки.

Андрей встал, начал ходить по комнате. Значит люди сгорали в этой печи и раньше? Как так, в одном месте такие одинаковые жуткие смерти? Не переставая шагать, разблокировал телефон, вбил в поисковую строку «смерти в крематории». Верхней строчкой – новость: «Двое предпринимателей открыли первый в крае крематорий – церковь против».

Церковь! Андрей похлопал по карману, пальцы нащупали прямоугольник визитки. Может, они объяснят происходящее. Череда длинных гудков, наконец, в трубке щёлкнуло.

- Отец Сергий? Это Андрей – владелец крематория!

- Решили всё-таки освятить место? – раздалось на том конце. – Похвально, только теперь причаститься вам надо, чтобы…

- Ни хрена мне не надо! – закричал Андрей. – У меня люди мрут, как насекомые! Сами в огонь лезут…

На линии повисло молчание. Священник заговорил первым:

- Иногда мы дорисовываем несуществующие причины случившемуся – это нормально. Приходите в церковь – вместе разберёмся во всём, а крематорий ваш никуда не денется, позже освятим. Тем более, и место хорошее – раньше, ещё до гонений на церковь, там монастырь стоял…

- Совсем небольшой. На месте капища языческого построенный… В стародавние времена так часто делали…

Андрей отключил вызов, потом прислонился к стене и сполз на пол. Зачем только ему позвонил, теперь он может сдать полиции. Чудес не бывает, махнув крестом, священник не вернет Олега к жизни. Капище, зло, смерти - неужели. это происходит со мной сейчас. В реальности! Всё это какой-то бред, Андрей едва сдержал подступивший к горлу ком.

На подоконнике гудела лампа. Я и не заметил, как включил её, подумал Андрей. Насекомые налетали на раскаленные спирали и падали пеплом на подставку. Их маленькие тельца вспыхивали, будто спички, температуры достаточно. Вот для человека нужно выше, намного выше. В человеческом теле много воды, чтобы выпарить её, потребуется… Андрей резким ударом по клавише выключил лампу.

Телефон завибрировал, неизвестный номер.

- Семенихин Андрей Юрьевич? – низкий мужской голос.

- Да, это я, – помедлив, ответил Андрей.

- ОВД, участковый Финашин. Подъезжайте к вашему крематорию, вас тут, похоже, ограбить пытались, был сигнал. Будем разбираться…

Андрей завершил звонок и вышел из квартиры.

На улице, несмотря на утро, небо чёрное, в тучах, полных дождя. Андрей вызвал такси и сел на корточках у подъезда. Бежать некуда. Если те, кто залез в крематорий, тоже сгорели, то меня будут искать. Могут докопать и до Олега с тем мужиком. Но ведь я ни в чём не виноват, это всё она. Она – печь? Или зло внутри нее, силы которого достаточно, чтобы заставить людей лезть в огонь. Могло ли сожжение тел стать причиной.

Такси высадило Андрея прямо у ворот крематория. Справа склады, дальше кладбище. Вывеска на воротах. Андрей смотрел на железные буквы. Пытался понять, как связать воедино, объяснить происходящее, но ответов не находилось.

- Доброе утро. Финашин Игорь Валентинович, участковый. Может, внутрь зайдём, а то вы так совсем промокнете.

Промокнете?! Андрей задрал голову, струи воды обдали холодом. Всё это время шёл дождь.

- С вами всё хорошо? – спросил участковый.

Андрей провёл ладонями по лицу, собрался с мыслями:

- Да, да, конечно, пойдёмте в офис.

- Я вас уже давно здесь жду. Осмотрел территорию, – сказал полицейский оказавшись внутри. – Печь тут, за стенкой, получается?

Андрей кивнул и окинул офис взглядом, потом бегло заглянул в бытовку и вернулся.

- Вы говорили, что меня ограбили, но всё на месте.

- Я сказал, хотели ограбить. Посмотрите, записи с камер соседних складов, охрана утром передала.

Участковый достал планшет, ткнул в кнопку воспроизведения. Чёрно-белая зернистая запись, на видео закоулок, забор из бетонных плит. Парочка – парень и девушка – пробираются к стене мимо кустов. Мельком осматриваются. Долгий поцелуй, парень прижимает девушку к стене, потом свободной ладонью задирает ей юбку. Девушка запрокидывает голову, начинает двигаться в такт его движениям. Но вот она разворачивается и смотрит в сторону, не обращая внимания на партнёра.

Андрей узнал место – стена складов, а если проследить направление взгляда, то он упрётся в крематорий. В ту часть здания, где стоит печь. Парень замирает, тоже поворачивается. Оба быстро одеваются и идут в сторону крематория, друг за другом, не отрывая взгляда от здания.

- А вот ещё файл, это с другой камеры.

Стена здания, в углу экрана видна ограда крематория. Воспроизведение началось с момента, как парень и девушка лезут через забор. Высота – два метра, но оба с лёгкостью подтягиваются на руках. Затем их силуэты последний раз мелькают у стены офиса.

Андрей повернул голову - окно распахнуто, ещё с прошлой ночи. Неужели, они тоже сгорели заживо? Нужно было сразу звонить в полицию, теперь слишком поздно…

- Когда охранник записи прокрутил, то сразу решил, эта парочка к вам залезла, – участковый убрал планшет. - Но они, видимо, просто похулиганить решили. Всё на месте, говорите?

- Конечно. – Андрей едва шевелил языком, во рту пересохло.

- Если ничего не пропало, тогда составим быстренько акт, и закончим. Только глянем остальные помещения, чтобы убедиться.

Остальные помещения – это бытовка и крематорная, мысленно закончил Андрей.

- Не надо туда ходить. Эта печь - зло, оно всех убило! – выпалил он и сам испугался сказанного.

- Смотрю, вы с юмором, но, всё же, давайте посмотрим, – не дожидаясь разрешения, участковый открыл дверь, ведущую в служебные помещения. Пригнувшись под трубами, он быстрым шагом пошёл по коридору, будто уже знал, куда нужно идти.

Андрей бросился следом.

- Значит, они влезли через окно. А ваши камеры ведут запись? – полицейский на ходу ткнул пальцем под потолок.

Они вошли в крематорную. Заслонка печи открыта, на прутьях решетки – пепел.

- Стойте! – Андрей замер. – Нужно бежать отсюда! Они уже сгорели, им не помочь!…

Но участковый не слушал, его взгляд уже зацепился за печь. Подойдя к ней вплотную, он провёл ладонью вдоль окантованных жестью стенок, замер перед дверцей:

- А можно посмотреть, как горит?

Андрей не успел ответить, горелки зашипели, следом вспыхнуло пламя, на полную мощность. Само! Но участковый будто ждал этого, он тут же сунул руку в огонь, пахнуло горелым мясом.

- Что вы делаете? – закричал Андрей и схватил его за рукав кителя.

Будто не чувствуя, что горит, он оттолкнул Андрея, и тот отлетел в сторону. Полицейский нырнул в топку головой вперед, прямо в пламя. Следом раздался вопль, участковый кричал от боли, но не убирал лицо от огня.

Андрей вскочил, подбежал к панели управления. Удары по кнопке отключения ни к чему не привели. Печь не слушалась.

- Помоги. Вытащи. – завопил участковый, потом схватился за раскалённые прутья и подтянул тело вглубь печи.

Андрей бросился к газовой трубе и что было сил налёг на вентиль. Тот не поддавался, будто приваренный намертво. Андрей вернулся к приборам, навалился на кнопку отмены, но пламя не унималось.

Участковый лежал на прутьях. Одежда и волосы уже сгорели, глаза лопнули и выкипели. Из носа и ушей пошла кровь, которая тут же вскипала, будто вода на раскалённой сковороде. Череп треснул, мозг вспыхнул зеленоватым пламенем.

Тело горело даже без деревянного поддона - зло становилось сильнее с каждым новым сожжённым. Теперь ничто не в силах его остановить! Андрей побежал, не оглядываясь. Прочь отсюда, как можно дальше! Скорее на дорогу, до остановки, там люди.

Шаги замедлились, Андрей остановился. Затем развернулся. Что я делаю? Ноги шагнули против воли. Попытался закричать, позвать на помощь, но тело не слушалось. Оно шло назад, к двери офиса. Потом по коридору с мерзко-зелёной плиткой, мимо морозильных камер.

Разум бился в ужасе, Андрей лёг на подъёмник, нажал на кнопку. Металлический скрип механизма. Жерла горелок над головой. Андрей услышал, как на другом конце к ним устремился газ. Услышал его запах. А потом вспыхнуло пламя.

Полдень. Слишком тихо, даже для городской окраины.

У остановки, уже забитой пустым транспортом, тормозит маршрутка. Все пассажиры выходят. Водитель не закрывает двери, не едет дальше, а шагает вместе со всеми. Никто не говорит ни слова.

Путь от остановки знает каждый – направо заводские склады, а прямо кладбище с крематорием. Оттуда уже слышны нескончаемые крики, но это не останавливает людей, стекающихся отовсюду. Там уже собралась толпа, через согнутые спины видно горящее пламя.

Печь не перестаёт работать ни на секунду, огня хватает на всех. Если кто-то вдруг пытается выбраться из пламени, десятки рук заталкивают его обратно.

Всем нужно внутрь, всем нужно сгореть.

Автор Дмитрий Бондарев. Паблик автора в ВК

Автор был бы рад прочесть ваше мнение по поводу этой истории.

К нам домой пришла не та няня. Она заставила нас сыграть в игру, которую я никогда не забуду⁠ ⁠

Я никогда не забуду крик младшего брата.

Я много раз видела, как он плакал, кричал на меня после того, как я донимала его или отбирала у него контроллер Nintendo 64.

Это было другое.

В воплях было скрыто болезненное отчаяние, как будто он мог закричать достаточно громко, достаточно сильно, чтобы кто-то или что-то вытащило бы его из того ужасного положения, в котором мы оказались.

Иногда я слышу его, когда засыпаю ночью. Когда это происходит, я теряю всякую надежду на сладкое забвение сна. Я встаю, наливаю себе выпить или курю сигареты и пишу в блокноте до рассвета.

Я была на пару лет старше его. Чарльз Шульц однажды сказал, что «старшие сестры – это сорняки на лужайке жизни». Думаю, мои отношения с братом это подтверждали.

Когда я с ним не нянчилась, мне прямо-таки нравилось доводить его. Он был нервным ребенком, который был готов ныть и плакать, дай только повод. Я практиковала на нем приемы карате, щекотала его так, что он уже готов был обмочить штаны, взъерошивала ему волосы каждый раз, когда сталкивалась с ним в коридоре. Как будто чем больше он протестовал, тем больше мне нужно было его доставать. Я не могла сопротивляться. Это было похоже на маленький наркотик, к которому я вынужденно возвращалась, чтобы чувствовать себя лучше.

Тем не менее, мы хорошо проводили время вместе, и я действительно любила его, и он смотрел на меня «снизу вверх», несмотря на мой раздражающий характер. Я была ненамного старше и очень хотела передать ему свою древнюю мудрость. И передавала. Ценные уроки, вроде езды на велосипеде, умения отрыгивать и тайны, где найти флейту в Super Mario Bros 3.

Мои родители были взволнованы. Они носились по дому в предвкушении, что заставляло меня немного нервничать. Но еще сильнее я нервничала из-за того, что они наняли новую няню.

— Все будет хорошо, Мэдди. Кэрол с работы все время нанимает ее для своих детей», — сказала моя мама, шествуя по гостиной в поисках сумочки.

— Но ее дети — идеальные ангелочки. Что если Коннор закатит истерику или что-то в этом роде? Что если она злая? Почему миссис Пенни не может присмотреть за нами?

Миссис Пенни была нашей обычной няней: пухлой, дерзкой, веселой дамой, лишь немного моложе нашей мамы.

— Она не злая, Мэдди. Эй, мне нужно, чтобы ты была ответственной и проследила, чтобы все было в порядке. Мне жаль, что мы не дозвонились до миссис Пенни, но на это не было времени. Пожалуйста, ведите себя хорошо. Для нас с твоим отцом это, возможно, последний шанс сходить на концерт Флитвуда.

Я нахмурилась и пнула зеленый ворсистый ковер, а мама погладила меня по голове.

— Well I’ve been ‘fraid of changing, cuz I built my life around youuuuuuu, — пропел папа, ворвавшись в гостиную и вытягивая последний слог, стильно и долго, будто пародируя оперного певца.

Мама засмеялась, и он взял ее за руку и закрутил в танце. Они выскользнули из гостиной, оставив меня дуться в одиночестве.

Я пошла к Коннору, который играл с Лего в своей спальне.

— Эй, пердун, мама говорит, что я сегодня за главную. Это значит, что ты не можешь вести себя как ребенок, пока их нет, — сказала я, беря маленького Лего-человечка и устраивая его на разноцветном замке, который строил Коннор.

— Не обзывай меня. Я буду слушать няню, а не тебя.

Пришла няня. Она была приветлива и мила. Родителей она устроила, но в этот момент даже тираннозавр мог пройти через парадную дверь, и они с радостью оставили бы нас на его попечении, если бы он умел разогревать замороженную пиццу.

Мои родители уехали, активно махая рукой на прощание, взволнованные и счастливые. Это был последний раз, когда они были по-настоящему счастливы.

Я не могу назвать вам ее имя, я просто не могу вспомнить. Имеет ли это значение сейчас? В моем воображении и в истории моей жизни она известна как Няня — буря, которая пронеслась сквозь нашу жизнь и перевернула все вверх дном.

Ей было лет двадцать или тридцать? Я бы и не догадалась, потому что в моих детских глазах каждый взрослый старше определенного возраста выглядел одновременно молодым и старым. Я только знала, что она хорошенькая, у нее большие губы, крутой макияж и кудрявые волосы, светлые и седые одновременно. На ней была линялая черная футболка группы, о которой я никогда не слышала, рваные джинсы, ногти были выкрашены в черный цвет. Она, со своим сардоническим изгибом бровей и озорством в глазах, была воплощением энергии панк-рока.

Коннору она сразу понравилась. В ней он нашел союзницу против главного антагониста своего детства — старшей сестры, — гербицид для сорняка.

Он ходил за ней по пятам, одолевая вопросами.

— Сколько тебе лет? У тебя есть домашние животные? Где ты живешь? Ходишь в школу? Ты знаешь карате? Ты можешь победить Боузера? Ты можешь победить мою сестру?

Позже они вместе играли в видеоигры, и им было не до меня. Коннор показал мне язык, отвлекшись от игры.

Няня меня игнорировала, и я удалилась в свою комнату, листать журналы.

Пытаясь произвести впечатление на няню, Коннор совершил набег на мою комнату. Он ворвался ко мне в маске Бэтмена, издавая боевой клич, опрокинул корзину для белья и украл Рэда — плюшевую собачку, которую подарила мне бабушка, мою любимую мягкую игрушку.

Он не смог далеко уйти. Я поймала Коннора в коридоре, его вопли эхом отражались от гипсокартонных стен. Несмотря на это, он крепко сжал Рэда, и мне пришлось несколько раз быстро ударить его по руке, прежде чем он отпустил мою собаку.

— Эй-эй-эй. Что тут происходит? — спросила Няня, выходя из кухни.

— Она ударила меня, — пробормотал Коннор сквозь слезы.

— А он забрал мою любимую собаку. Он знает, что она для меня важна.

— У меня рука болит.

— Почему бы вам двоим не разойтись на некоторое время? Пицца в духовке, и, когда она будет готова, вы двое можете поцеловаться и помириться.

— Я ее ненавижу, — прорычал Коннор, встал, побежал по коридору, сел за обеденный стол, опустил голову и начал протяжно притворно плакать.

Рассердившись, я ушла в гостинную, села на кресло и включила телевизор. Няня отправилась на кухню, достала тарелки и проверила пиццу. Я прибавила звук, чтобы не слушать фальшивый плач брата.

— Эй! У меня есть идея. Хотите сыграть в игру? Победитель получит приз, — сказала Няня входя в гостинную.

Я заметила, как она посмотрела на Коннора с отвращением, проходя мимо него. И могу поклясться, что слышала, как она бормотала что-то типа “Заткнись” или “Тихо”.

Он с интересом оторвался от стола, слезы давно высохли, а на лице остался красный отпечаток от стола.

— Какой приз? — спросил он.

— Особенный, — сказала она и улыбнулась.

Я до сих пор вижу эту улыбку. Ее опущенный подбородок, выпуклый лоб, нахмуренные брови, взгляд исподлобья.

— Так ты хочешь поиграть?

— Без разницы, — пробормотала я.

Няня выскользнула на середину гостинной с щегольством циркового конферансье.

— Эта игра, — начала она, подняв над головой пуфик, — называется «Пол — это лава».— Она поставила пуфик между обеденным столом, который граничил с гостинной из гостинной, и клетчатым диваном, стоящим перед телевизором.

— Мэдди, ты должна добраться до того места, где находится Коннор, а он должен добраться до места, где находишься ты. И помните, пол — это лава, так что вы не должны его касаться.

Между креслом и диваном было приличное расстояние. Я предположила, что легко перепрыгну его, если хорошенько оттолкнусь. Я встала ногами на подлокотник, а он зашатался под моим весом, как лодка.

Няня прислонилась к стене в задней части гостиной под большой картиной Томаса Кинкейда и наблюдала, как разворачивается игра.

— Это игра, в которой вы оба можете выиграть, — сказала она.

Свет в комнате начал мерцать. Зеленый ворсистый ковер светился оранжевым, и воздух наполнился запахом пепла и сауны. Через мгновение все прошло, все пришло в норму.

— Вы это видели? — спросила я.

— Пол – это лава, — спокойно сказала Няня.

Коннор уже добрался до пуфика. Он широко распахнул глаза от страха. Я прыгнула с кресла и приземлилась на подлокотник дивана коленями. Я прикинула, что от пуфика до дивана около двух метров. Добираться до кресла будет не так просто.

Свет снова замерцал. Пылающий пол освещал комнату. Щупальца пламени обвивали ножки мебели, с шипением вырывались струйки пара. Земля пузырилась, как сыр на пицце, и капля расплавленного камня упала мне на предплечье, вспыхнув на мгновение. Меня охватил страх, и я повалилась на диван.

Все снова стало нормальным.

— Я больше не хочу играть. Пусть Мэдди победит. Останови это, Сисси!

— Прекрати. Прекрати. Мы сдаемся! — Я закричала.

— Что прекратить? — спросила Няня. — Это просто игра, ребята.

— Пол и все остальное. Это правда лава. Что происходит? — Мой голос срывался и дрожал.

— Закончите Игру. — Ее голос стал низким и хриплым, как у курильщика. Стоя все так же, оперевшись на стену, она зевнула, глядя прямо перед собой.

Я передвинулась к другой стороне дивана и увидела Коннора, в страхе застрявшего на пуфике. Отсюда я могла легко добраться до обеденного стола и выиграть игру.

Просто вскочить, оттолкнуться, прыгнуть, и этот странный и пугающий кошмар закончится.

— Коннор, просто стой там. Я собираюсь добраться до стола и выиграть игру. Я знаю, что могу это сделать, хорошо?

— Хо-р-р-ошо, — пробормотал он.

Я задела его, когда приземлилась на пуфик. Ковер остался нормальным. Няня с интересом наблюдала.

Теперь я поняла, что неправильно оценила расстояние от пуфика до обеденного стола. Как Коннору удалось добраться так далеко в одиночку? Если бы я могла разбежаться, может быть, я бы легко преодолела пропасть передо мной.

Сейчас все выглядело нормально. Было ли все, что я видела, плодом буйного воображения? Набрав полный рот слюны, я плюнула на ковер, чтобы проверить.

— Как грубо. Плюнуть на собственный ковер? Я расскажу об этом твоим родителям, когда они вернутся домой, — сказала Няня, когда моя слюна закипела, испарилась и исчезла.

— Коннор. Держись крепче. Я собираюсь сильно оттолкнуться. Я не хочу, чтобы ты упал, когда я прыгну. Понятно?

Он только кивнул и нежно коснулся моей спины.

— Удачи, — прошептал он.

Я почувствовала, как пуфик качнулся и сдвинулся, когда я оттолкнулась. В тот момент, когда я была в воздухе, я оцепенела от страха, но не за себя, а за Коннора. Я представила, как он падает с пуфика в лаву, и все из-за моего прыжка.

Я приземлилась на стул в столовой, и он опрокинулся, а я полетела прямо на стол. Коннор остался в целости и сохранности на своем пуфике — островке.

— Я выиграла! Я выиграла! Игра окончена!

— Нет, ах-ах. Я говорила вам, что это игра, в которой вы оба можете выиграть. Коннор должен добраться до кресла. Тогда игра будет окончена.

— Это не справедливо! Ты тупая сука! — закричала я на Няню.

Она смеялась. Это был не злодейский хохот, а очень человеческий и раздражающий смех. Из тех, который вы бы с усмешкой начали передразнивать, если бы услышали на публике.

— Это всего лишь игра, — спокойно сказала она. — Это должно быть весело. — Она нахмурилась.

— Мы закончили играть в вашу дурацкую игру, — сказала я. — Просто стой там, Коннор. Мы подождем, пока мама с папой не вернутся и не выгонят эту сумасшедшую суку из нашего дома.

— Вы закончите, когда я скажу, — сказала Няня низким и хриплым голосом, голосом, который не мог принадлежать ей, голосом, исходящим из глубин ее грудной клетки.

Комната стала темно-оранжевой, стало жарко и запахло серой. Пот выступил на наших лицах. Пуфик начал погружаться в лаву, пламя облизывало края, Коннор закричал.

— Прыгай, Коннор, прыгай!

И он прыгнул, пуфик вспыхнул позади него, ткань сгорела, обнажив деревянную раму и пружины под ней. Няня невозмутимо стояла в лаве, ее черные кеды были невосприимчивы к жару.

Коннор благополучно приземлился на диван, но лава продолжала течь через нашу гостиную. Лужа расплавленного камня, казалось, не разрушала ни стены, ни двери, ни обеденный стол, на котором я сидела, а действовала только на предметы мебели, на которых находился Коннор. Я не знала, что мое сердце может биться так быстро. Он казался таким беспомощным, кресло было слишком далеко, чтобы он мог до него добраться.

— Используй кофейный столик как мост!

Он потянулся к столику, и на секунду, словно издеваясь, лава превратилась обратно в ковер, и тут же снова поползла к нему.

С безопасного места на медленно погружающемся в лаву диване он поставил столик так, чтобы можно было добраться до кресла. Получилась идеальная дорожка. Я сжала кулаки от облегчения и волнения. Коннор будет в безопасности, все будет хорошо. Мы разберемся со злой сукой-нянькой. И никогда, больше никогда не будем играть в ее отвратительные игры.

Возможно он слишком быстро шел по своему маленькому мостику. Возможно, на гладком дереве кофейного столика было слишком много полироли. Проклятые носки. Чертова няня.

Он поскользнулся в самом конце, его маленькая попка ударилась о столешницу и проскользила к краю стола. Я могла только с ужасом наблюдать, как он схватился за край кофейного столика, когда тот опрокинулся на бок от внезапного падения, могла только наблюдать, как его нога оказалась в лаве, пока он цеплялся за кофейный столик, как кошка цепляется за края ванны.

Его носок и штанина ярко загорелись на фоне тлеющей магмы. Нога погрузилась в жидкое пламя, и тогда он закричал, Боже, как он кричал, крик, который преследует меня до сих пор, тот крик, который умолял спасителя избавить его от боли. Даже через смерть.

Смех няни эхом разнесся по комнате, и каким-то образом она оказалась прямо передо мной, глядя мне в лицо.

— Ты победила, — сказала она и ушла.

Пол снова был покрыт ковром, воздух заполнился дымом от горящей мебели. Я бросилась к Коннору, положила его голову себе на колени, его белые губы тряслись, а тело было липким и влажным. Каким-то образом, несмотря на сильный ожог, он дрожал. Я только мельком взглянула на то, что осталось от его правой ноги. Обугленная плоть отделялась от почерневших костей. Бедро, покрытое волдырями и облезлой кожей, переходило в тонкое, обожженное уродство, резко выделяющееся на фоне его практически невредимой левой ноги.

Я до сих пор не могу зайти в ресторан барбекю без чувства тошноты, вспоминая запах паленых волос и кожи.

Я оставил его только на секунду, чтобы вызвать 911. Я держала его все время, не двигаясь, даже когда комната еще больше заполнилась дымом, но уже не от мебели, а от горящей в духовке пиццы. Я не пошевелилась, когда сработала пожарная сигнализация, лишь добавившая хаоса к этому ужасу. Я не пошевелилась, когда приехала скорая помощь. Я сидела, обнимала его и гладила по волосам, глядя в его остекленевшие глаза, говоря «ну, будет, будет» и «тссс, тссс», пока они не оттащили меня.

Они допросили моих родителей. Они допросили меня.

Что дети делали одни?

Кто эта няня, которая исчезла?

Девочка говорит, что «она превратила пол в лаву».

Может быть, она сама имела к этому какое-то отношение. Разве ей не нравилось доставать маленького мальчика?

Может быть, это была неудачная шалость, дети играли с огнем.

Няню, которую порекомендовала маме Кэрол с работы, они привезли в участок. Это был совершенно другой человек.

Пытались сказать, что Коннор получил ожог от духовки.

Они хватались за соломинку.

Спустя годы я узнала, что номер телефона няни, который получила моя мама, был записан на маленьком клочке бумаги. Эта бумажка несколько дней пролежала на туалетном столике с зеркалом. Листок потерялся после смерти моего брата, но чудесным образом нашелся, когда мы уезжали. Мы думали, что переезд сможет излечить боль.

Последние 4 цифры телефонного номера были 0999. Моя мама ошиблась при наборе номера, бумажка отразилась в зеркале, поменяв цифры на 0666. Она никогда не связывалась с няней Кэрол. Она связалась с чем-то совершенно ужасным.

Это конец моей истории и конец моего знакомства с няней. Я надеюсь, что никто другой не наберет случайно этот номер, надеюсь, что никто другой не столкнется с ней.

Я полагаю, что «Няня» может принимать самые разные формы. Если вам когда-нибудь понадобится сантехник, или электрик, или грумер, или ландшафтный дизайнер, или врач, наберите правильный номер, иначе кто знает, что может появиться?

Кто знает, что может случиться?

RIP Коннор Эван 1989-1997

Нравятся наши переводы? Теперь вы можете поддержать проект рублям, благодаря нововведению на Пикабу! Будем очень благодарны каждому, а мы все также продолжим сдерживать НЁХов, извлекая из реальности и запирая их в рассказах =)

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Елена Медведева специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Ответ на пост «Визит к врачу»⁠ ⁠

Визит к врачу⁠ ⁠

Мой пропавший муж вернулся домой. Но я знаю, что это не он⁠ ⁠

Мой муж пропал полгода назад. Просто однажды ушел на работу и так и не вернулся домой. Это событие шокировало всех соседей, ведь подобное никогда не случалось в нашем тихом пригороде, окруженном белыми кружевами заборов. Полиция начала расследование, соседский дозор обходил окрестности, но никто не нашел ни единой зацепки, способной прояснить, что с ним случилось. Наши семьи тщетно боролись с горем. Не так давно последние плакаты “разыскивается” с лицом моего мужа исчезли, сорванные или погребенные под новыми объявлениями. Полиция связывалась со мной все реже и реже, и постепенно звонки сошли на нет. Я приняла новую реальность. Как бы ни было сложно, признала, что мой Рик никогда больше не вернется.

А потом он вернулся.

На прошлой неделе я поливала петуньи за домом, когда услышала, как со скрипом открылась садовая калитка. Инстинктивно повернула голову… это был он. Ровно такой же, как в день исчезновения. Ветер трепал те же светлые волосы, блестели те же ярко-голубые глаза, изгибались в улыбке те же губы. В шоке, я застыла. Мы так долго оплакивали его, но все же он был здесь. Стоял в саду, будто на минутку отходил за молоком. Я спросила его, где он был. Он не знал. Ничего не мог вспомнить о последних шести месяцах.

Все были вне себя от радости: друзья, наши семьи… С трудом верили своим глазам. Но не я.

Слушайте, я понимаю, что это прозвучит безумно. Наши семьи никогда не поверят мне, а я сама ни за что не пойду в полицию, если вдруг не захочу провести остаток дней в смирительной рубашке. Но я просто знаю, что мужчина, спящий в моей постели, не мой муж. Я не знаю, что делать. Понимаю умом, что должна быть счастлива, но нет. Я в ужасе. На самом деле я немного знаю о сверхъестественном, паранормальном, даже не смотрю фильмы ужасов, но от этой ситуации мурашки бегут по коже.

Вы просто послушайте, я объясню, почему так уверена. И, возможно, кто-нибудь из вас поверит мне и подскажет, что теперь делать.

На следующее утро после возвращения “Рика” я приготовила ему чашку чая. Он принял ее, одарив меня самой лучезарной улыбкой. А потом взял кусочек сахара из сахарницы и бросил его в кружку. С момента его возвращения, наш дом погряз в водовороте лихорадочного хаоса, я все еще была в шоке и не придала тогда этому значения. Но сам эпизод застрял у меня в голове. Пусть это прозвучит как ерунда, но мой муж никогда не пил чай с сахаром. Он считал, что это безнадежно портит вкус напитка, и всегда очень расстраивался, если я, забывшись, добавляла сахар в его кружку. И все же тот человек пил чай с сахаром.

Следующим звоночком стал гольф. Несколько дней назад проходил турнир по гольфу, а “Рик” в то время гостил у своей матери. Играл один из его любимчиков, так что я записала турнир, чтобы он ничего не пропустил. Он был огромным фанатом гольфа. Однажды даже отменил нашу годовщину, чтобы посмотреть чемпионат. Но когда он вернулся домой и я показала ему запись, он… не отреагировал. Нет, он, конечно, сказал “спасибо” и все такое, а потом просто спросил, не хочу ли я поужинать. И не притронулся к телевизору.

А потом в одну из ночей я проснулась около двух и увидела лицо Рика всего в паре сантиметров над моим… Он смотрел на меня пустыми глазами.

– Детка, ты чего? – спросила я с нервным смешком.

Он не ответил. Еще долгих тридцать секунд просто смотрел сквозь меня… А потом вдруг улыбнулся и сказал:

– Прости, дорогая. Я все еще иногда не могу поверить, что все это реально.

А потом повернулся на другой бок и заснул. Но не я.

Вчера прошла примерно неделя с момента его возвращения. Соседи собрались на вечеринку, чтобы отпраздновать это событие. Пришли люди с нашей и соседних улиц, чтобы заверить Рика в том, как они счастливы, что он в порядке. Он постоянно был в гуще толпы. То стоял рядом, обнимая меня, то слонялся вокруг, дружелюбно болтая с каждым встречным и даже с детьми. Джексон – маленький сын Салли, нашей соседки, – захотел поиграть в прятки, и Рик с радостью пошел с ним.

И вот что я вам скажу. Он никогда не сделал бы ничего подобного. Мой муж утверждал, что не любит детей. Вот почему у нас не было и не могло быть детей, вот почему он никогда не играл с соседской малышней. Особенно с Джексоном, Рик буквально избегал его. Незадолго до его исчезновения я начала подозревать, что мой муж просто старался не находиться рядом с мальчиком, чтобы никто не заметил их тонкого, но очевидного сходства.

Последним гвоздем в крышку гроба стала сама Салли. Сегодня утром она постучала в нашу дверь. Стояла на пороге с большим подносом пирожных, как предлогом зайти, но я-то понимала, что ей просто хотелось пробиться внутрь, чтобы своими глазами оценить ситуацию. Я выпроводила ее и назвала назойливой занудой. А Рик просто рассмеялся, поцеловал меня в макушку и согласился. Представляете? Именно тогда я окончательно утвердилась в уверенности, что этот человек не может быть моим мужем. Рик впадал в бешенство, если я оскорбляла Салли. Будто у меня не было повода ненавидеть ее, будто она не трахалась годами с моим мужем у меня за спиной. Но сегодня все было тихо. Он больше не пытался ее защитить.

Я знаю, о чем вы думаете. Вполне возможно, что он попал в аварию, ударился головой, и воспоминания просто стерлись, быть может, даже изменив его личность… И это вполне хорошее, логичное объяснение, не спорю. Именно так мне и сказали бы в полиции, если бы я решила поведать им свою историю.

Но знаете, почему я железобетонно уверена, что этот человек не мой муж? У него нет шрама. Вот так просто. Если бы это и правда был Рик, у него на лбу остался бы шрам от клюшки для гольфа, которой я ему врезала. Но там пусто. Ни следа. Честно говоря, я уже готова сегодня ночью выкопать к чертям свои петуньи, просто чтобы убедиться, что его тело все еще там.

Понятия не имею, с кем делю постель, но это точно не мой муж.

Так что же мне делать?

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Случай в зимнем лесу (страшилки)⁠ ⁠

(приведен рассказ не полностью)

В начале этого года около месяца зимой вся наша область без света сидела. Чуть в сторону от города – всё, хоть глаз коли. Ночи длинные, темные, солнце на час на небе покажется и скроется на сутки.

Кому и разгуляться впотьмах, как только нечисти всякой. Но это городскому жителю не понять. Я тоже не понимал. Пока не побывал зимой в деревне на отшибе, где ни интернета, ни связи, ни света.

Случилось так, что нас, бригаду электриков, направили электричество восстанавливать.

А пришлось это всё на те самые дни праздничные, на третье января мы уже в дороге тряслись. Думали, легкую командировочку выписали. Приедем, провода натянем и чао-какао. Да где там?!

Одно скажу, по работе я под дулом пистолета больше не поеду в районы.

Ну, и как из глухомани пару историй не привести. Всякого насмотрелись, ночевали, где придется, сегодня в одной деревне, завтра – в другой. Где ночь застигнет.

. хорошо так в тот день прошли, засветло до деревни добрались. Там на ночлег пока устраивались, я решил бабульку спросить:

- А что, бабуля, есть у вас какая деревня большая поблизости?

- И, откуда, - прошамкала хозяйка. – В деревне работать надо, а теперь все в город подались, работать некому.

- И что? Вообще молодежи не осталось?

- Откуда? Мы вот старики доживаем, и все.

- Прям вот так и никого?

- А ты про что спросить хочешь? Ты прямо говори? – улыбнулась старушка.

- Мы в лесу тракториста встретили. Фёдора…

- Видели, значит? – задумчиво протянула она. – Ну, вот Фёдор тут один и остался.

- Да кто ж его знает.

- В смысле? Где-то же он живет?

- Где-то он и живет, только никто не знает, где. Так выходит, что он живет везде.

- Не понимаю ничего. Он местный?

- Еще какой местный. Мы тут все с вами временно, а он тут всегда был и будет.

- Бабуль, он что? Не человек?

- Да кто ж его знает, выглядит как человек, а кто он на самом деле, никто не знает. Кто говорит, что черт, а кто еще как называет, кто лешим зовет.

Нам как-то стало не по себе.

- А где он вас катал-то? – заинтересовалась бабуля.

Мы объяснили, показали, где, в каких местах повстречали Фёдора.

- Там место топкое, тропинки знать надо, видать, он за вами следил, да подсобить решил, - протянула старушка.

- Какой же он черт, если нас подвез? – спросил я. – Черт бы утопил.

- Это никто не знает, бывает, кому и чертом покажется, а, бывает, и подсобит. Тут не знаешь, чего от него ждать. А бывает, только на него одного надежда. Я, было, в лесу заблудилась. А было вот как. Пошла летом как помоложе-то была за грибами. С обеда вёдро такое разыгралось, что думаю, дай схожу, до волков успею вернуться. Вот в обход того болота как раз и пошла.

На болото это не ходила. Туда никто не ходил. Место гиблое. Там лет пятьдесят деревенька была, дворов пятнадцать. Да одним днем вся под воду ушла. Вот как бы до обеда стоит деревня, а после обеда - нет ничего. Там, кто бывал, говорят, на рассвете в ясную погоду коньки домов еще видать. Только там ясной погоды и не бывает никогда. Всегда туман.

Так вот заплутала я. А солнце к вечеру клонится. И место рядом страшное. Мне б хоть к одной из деревень выйти, к моей или к соседней. Там заночую, случись что. Плутала, плутала, как черт за ногу держит, не выпускат. Вроде как кругам хожу. Мысленно попросила про себя, мол, Федор, выведи отсюда.

И шажок за шажком, а смотрю за поворотом – дорога к дому сама легла. Тут я припустила. Уже и крайний дом видать. А вечереет. А на дороге вижу: вроде как фигура какая: чёрная, большая очень. Вроде мужчины, в чёрном плаще и в чёрной шляпы. Лица не разглядеть, вроде как и нет его или закрыто чем белым. Встал и ни с места. А мне куда деваться? В лес обратно? К топи? А вперёд страшно, чую, не человек это стоит. Вспомнила, как бабушка учила. Переодела сапог с правой ноги на левую, кофту наизнанку и пошла вперед, матерюсь как трубочист. А фигура впереди вроде как прозрачной стала делаться и исчезла, да так исчезла, что я сама себя до сих пор спрашиваю, не показалось ли мне?

Заснули мы сразу, усталость дала себя знать. Намахались за день. Ночью проснулись, кто-то вроде как цепь по дороге волочет, звяканье какое-то, на улицу вышли, нет никого, фонариком в темноту светили, тишина. В дом зашли, опять вроде как балуется кто-то. А потом Витька на окно пальцем кажет, а сам ничего сказать от страха не может. Глянули в окно, а там вроде как два глаза горящих на нас смотрят.

Валерка шепотом так:

- Волки в деревню зашли?

- Дурак, ты, волки! Где ты таких волков видел, чтобы в окна стояли смотрели? – огрызнулся Витька.

Так с минуту стояли смотрели, мы на глаза, глаза на нас. Потом вроде как кто-то огромный развернулся и вдоль дома пошел. И все стихло. Мы в эту ночь не спали больше, зуб на зуб от страха не попадал. Сейчас думаю, глаза и глаза. Но тогда ночью посреди леса в избушке было очень страшно.

Наутро к бабке нашей, мол, что такое?

- А что? Проверять приходил? Добрались ли до дому? Не утонули? Держитесь, ребятки, Федор вас теперь провожать будет.

Нормальное такое напутствие. Нам не по себе снова стало. А работать надо, деваться некуда. Попрощались с бабулей, тут и наша техника подошла, дальше поехали.

Фёдора мы больше не встречали. Но вот ещё было. Пару раз ночевали в лесу, там, где темнота застала.

Сразу не заснешь, пока угнездишься, наболтаешься. А в тот вечер вообще неуютно было. Встали вблизи заброшенной деревеньки, от неё пару домов всего и осталось, да хлев какой-то или овин. Вечерело, как мы на ночлег раскладываться стали. У всех пятерых чувство такое было, будто кто-то за нами наблюдает. Каждый, наверное, про себя подумал, мол, Фёдор присматривает, но не сказал. Страшно не было, но как-то неприятно. Да и потом, раз Фёдор этот нам помог разок, наверное, не злой. Только что это: он раньше спокойно наблюдал, а теперь будто в спину не мигая уставился. Ходили мы да озирались постоянно. Старались шутить, говорили громко, но напряжение чувствовалось.

Кругом лес, деревья в снегу, свет почти не пробивается, так как они переплелись ветвями в вышине, а рядом дома брошены. И вдруг слышим вроде как котёнок пищит. Звук такой, только громче. Стали смотреть, а неподалеку мальчонка стоит, малыш совсем, года на три. На нас смотрит. Ну, тут я мало в штаны не надул. Ночь, лес, ребёнок в рубашонке нараспашку, голова большая, бледный весь, синий почти, как бы от мороза, и белая развевается у него эта то ли майка, то ли рубаха. Глаза огромные печальные, хоть сам плачь. Вроде как подвывает, а сам на нас смотрит. Витька к нему:

- Дяденька, отведите меня в деревню, я потерялся…

Тут мы подуспокоились все. В смысле выдохнули, что никаких духов и кикимор не пришло, а человек стоит живой, помочь надо.

- Из какой деревни, погреться иди к костру.

Идет к нему Витька руку тянет. А мы смотрим – не так что-то. Вроде малец на месте стоит, а вроде как и ног-то мы у него не видим: рубашонкой этой, подолом, ветер играет, она маячит, а ног-то нету!

А Витька к нему напролом чешет. А малец всё дальше. Мы тут за Витькой бегом побежали. Тот орёт на нас, дураки, к мальцу идти хочет. Пришлось Витьке затрещину дать. Он затих вроде, договорились: сам малец подойдёт – хорошо, нет, значит ну его, свят-свят-свят.

Огляделись, и нет мальца, и след простыл, как и не было. Чертовщина какая-то.

Пошли укладываться уже без разговоров, договорились только, чтоб, если кто чего увидит, чтобы один никаких действий не предпринимал, остальных будил.

Вот Витька ночью всех и разбудил, опять сидит, как у старушки в доме, пальцем в сторону тычет. Глянули, а в том доме заброшенном, у которого хлев сохранился, вроде как свет горит, вроде как свечкой кто знаки подаёт у окна.

Но мы к тому времени уже столько всего насмотрелись, так что нас такими страшилками было не пронять, через полчаса вагончик подскакивал от земли метров на пять от нашего храпа.

Вообще, я думаю, если б не Витька, всё бы нормально прошло, это он вечно что-нибудь такое находил.

Цокот⁠ ⁠

Бывало ли у вас такое, что в какой-то момент в голове словно бы вспыхивает лампочка и неожиданно всплывает какое-то воспоминание из прошлого? Это может быть все что угодно: какой-нибудь забавный случай из детства, давно позабытые детали сна, воспоминание о первом поцелуе. Ведь наверняка же с каждым человеком хоть раз, но случалось нечто подобное.

Вот и со мной недавно приключилась именно такая штука.

А началось все с моей маленькой дочери. Мы приехали на выходные на дачу и малютка первой забежала в дом. Она просто обожала бывать здесь и потому еще в машине вся извелась от нетерпения. Стоило ли удивляться, что как только я открыл входную дверь, Настя тут же рванула со всех ног внутрь дома, радостно вереща.

— Настя, не бегай там в обуви! - успела крикнуть вслед дочери жена. Лиза несла в руках пакеты и укоризненно смотрела на меня, что я не проследил за младшенькой.

— Ага щас, так она тебя и послушалась, - фыркнула старшая дочь, обгоняя маму. Ей только-только исполнилась 13 и она начала превращаться в типичного подростка, вечно фыркающего, недовольного и не к месту циничного. Забавно, но для меня старшая дочь Машка все еще такая же малютка, которой она была совсем недавно.

На то, чтобы разобрать вещи и расположиться ушло не больше получаса. Лиза с Машей пошли на кухню готовить покушать с дороги, я же с Настей раскладывал ее кукол в комнате дочек. Именно тогда младшая и сказала фразу, от которой у меня неожиданно екнуло сердце и в голове словно бы случилась вспышка.

Настя встала с пола, где мы сидели, и прошла к своему рюкзаку, чтобы достать еще игрушек. Уж больно любила она своих кукол и не хотела оставлять их одних дома ни при каких обстоятельствах.

— М-м-м, так вкусно карамелькой пахнет,- внезапно протянула Настюшка, шумно вдохнув воздух.

— Что, доча? - не понял сначала я.

— Запах вкусный, пап. Ты не чувствуешь чтоли? - укоризненно протянула Настя.

И тогда я почувствовал этот запах. Едва ощутимый, он все же действительно присутствовал в комнате. Забавное дело, если бы дочка не сказала про него, я точно не заметил бы.

Наверное, что-то отразилось на моем лице, когда воспоминания одно за другим начали вспыхивать в памяти.

— Папа, ты чего? - нахмурилась Настя. Голос младшей дочки вернул меня в реальность, и я смог кое-как выдавить из себя улыбку.

— Ничего, доча. Просто вспомнил, что забыл бумажник в машине. Надо бы забрать.

Настюшка укоризненно покачала головой, копируя свою маму, и это хоть немного развеселило меня.

Сославшись на этот самый забытый бумажник, который благополучно лежал у меня в кармане куртки, я вышел из дома и действительно прошел к машине. Здесь я смог наконец выдохнуть и, уже не скрывая дрожь, погрузиться в давно забытые дни.

Случилось это в дни моей юности, когда я с треском вылетел из университета. Учился я на специальности, которую терпеть не мог, но так как родителям пришлось заплатить солидную взятку, дабы меня взяли именно на этот факультет, приходилось терпеть. Я честно пытался учиться через «не могу» и «не хочу», но несколько особо вредных преподавателей на третьем курсе положили конец моим «страданиям».

Родители рвали и метали. Особенно отец. Ох, сколько тогда я выслушал криков про то какой я бестолковый и неблагодарный. Мне на полном серьезе грозила армия, родители даже были, кажется, не против. Благо, я успел оформить академический отпуск и призыв меня миновал.

Возвращаться домой я не хотел, просто потому что просто бы не выдержал с родителями все эти дни. Понятное дело, они бы со временем успокоились и перестали бы выедать мне мозг из-за отчисления. Вот только проверять сколько дней бы это все заняло на собственной шкуре как-то не очень хотелось.

Меня выручила моя двоюродная сестра. Она с мужем и маленькой дочуркой жила в пригороде. Общались мы с ней хорошо еще с детства и потому она решила помочь в моей непростой ситуации. Тем более что муж у нее занимал такую должность, на которой постоянно приходилось ездить в командировки и ей банально был нужен кто-то для помощи с ребенком. Ее мама жила на Дальнем Востоке и приехать не могла из-за работы, а у мужа Юрия родителей не было в живых. Так что, я пришелся туда к месту. Ну и вдобавок к этому, я устроился работать в кафе недалеко от дома сестры и тем самым обеспечил себе хоть какую-то автономность в плане денег.

Ирина с Юрием незадолго до рождения дочери обзавелись своим частным домом в пригороде, где мне и досталась одна из комнат. Муж сестры отнесся ко мне тепло и заверил, что все со временем наладиться, главное не терять голову и не тратить свое время попусту. С этими словами, он помог мне обустроиться в комнатке, неподалеку от их спальни. Она была небольшой, но зато там была тахта с отличным, ортопедическим матрасом и был отдельный телевизор. Шик!

В тот злополучный день, когда все и случилось, все шло наперекосяк. Во-первых, я умудрился заболеть и температура временами поднималась до 38 с лишним. У дочери сестры начались колики и бедный ребенок рыдал так, что закладывало уши. Ну и, в довершение всего этого парада безумия, муж сестры за несколько дней до этого уехал в командировку на две недели.

Словом, Ирина осталась одна с кричащим ребенком и больным родственником, который даже толком помочь ей не может. Правда, я все-таки пытался быть полезным и в моменты облегчения брал племянницу на руки и баюкал на руках. Благо, запасов парацетамола и лимона для чая было много и они на какое-то время помогали.

Меня сложило под вечер. Сил совсем не было и голова уже ощутимо кружилась. Я передал племянницу Ирине, а в голове на тот момент у меня уже здорово так шумело. Фразу сестры о том, чтобы я шел спать, практически уже не слышал. До спальни дошел просто как сомнамбула и просто провалился в темноту.

Проснулся я глубокой ночью от позывов в туалет. Температура все еще чувствовалась, меня слегка знобило и слабость была такая, что меня покачивало при ходьбе. Мысленно матеря все на свете, я двинул в сторону туалета.

Чтобы попасть до заветной комнаты с унитазом, мне надо было пересечь коридор и пройти мимо комнаты, где спали сестра с племянницей. Я старался идти как можно тише, потому что в доме стояла тишина в тот момент. А это значило, что Ирине все-таки удалось уложить свою дочурку. Учитывая как сильно и долго племянница плакала, удалось это явно с большим трудом. Именно поэтому будить ее было категорически нельзя.

Я крался вдоль коридора и как раз дошел до двери в комнату сестры. Там горел ночник и комната была залита тусклым, желтым светом. Ирина объясняла, что при включенном свете ей лучше видно, что там с ребенком в кроватке. Я бросил короткий взгляд в комнату и увидел сестру, спящую на кровати. Она лежала на боку, рот слегка приоткрыт, одна рука свисала с края кровати. Бедняжка явно сильно измучилась и устала, пытаясь усыпить Анюту.

Покачав головой, я продолжил свой путь и вскоре успешно добрался до туалета. Закончив там дела, я скорее поспешил обратно, стараясь не шуметь по возможности.

Проходя мимо комнаты сестры я снова бросил туда взгляд и, почему-то, на этот раз остановился. Ирина спала в той же самой позе, что и раньше.

Потом мой взгляд скользнул по детской кроватке и я невольно застыл. Голова все еще слегка кружилась, а тело ломило и совсем не было сил, но в тот момент словно бы электрическая волна прошла по всему моему телу.

Кроватка маленькой Анечки стояла рядом с кроватью Ирины и ее было хорошо видно с моей стороны. Племянница мирно сопела, смешно сморщив личико, а кроватка осторожно покачивалась в такт ее дыханию. Умиротворяющая картина по-своему, вот только взгляд мой зацепился за неясный силуэт на изголовье кровати.

Сначала я подумал, что Ирина повесила туда свою кофту или какое-нибудь полотенце, но присмотрелся получше и понял, что там была далеко не одежда. Это было что-то… живое! Невысокий, мохнатый силуэт восседал на кроватке моей племянницы и мерно раскачивал ее. Я смог разглядеть длинные, остроконечные уши, округлую голову, заросшую густым волосом, и руки с большими ладонями.

Я даже глаза протер в тот раз и чуть было не рассмеялся в голос. Видимо, температура все-таки оставалась еще достаточно высокой и у меня банально начались галлюцинации. Именно так я подумал в тот момент и громко усмехнулся.

Это Нечто все время раскачивало кроватку и что-то насвистывало. Я не мог разобрать всех звуков, но на какой-то миг мне в голову пришла дикая мысль, что оно как будто напевало. Стоило мне издать звук, как оно тут же остановилось и буквально застыло на месте.

Признаюсь, в тот момент у меня уже сильно болели глаза и голова была довольно чугунной по ощущениям. Наверное, именно поэтому я и махнул рукой на такое необычное зрелище. В конце концов, ведь может быть такое, что из-за сильной температуры начались какие-то галлюцинации?

— Мда, блин, по ходу придется вызывать «Скорую» если и завтра такая дичь будет мерещиться,- пробормотал я себе под нос.

На миг в голове мелькнула идея о том, чтобы зайти в комнату и проверить все как следует. Вот только я знал, что передвигался сейчас как сомнамбула и если я разбужу Анюту, то уложить ее обратно будет уже очень трудно. Поэтому я махнул рукой и двинул к себе.

Меня уже начинало заметно потряхивать от озноба и я шел, стуча зубами, обняв себя и яростно ругая все на свете. В первую очередь себя и свою привычку гулять на улице налегке. Лишь стоило мне дойти до кровати, лечь в нее и завернуться теплым одеялом, как стало чуточку легче. Озноб как будто бы немного отступил, боль за глазами стихла и даже как будто слабость немного отступила.

Я так сильно хотел уснуть, провалиться в такое сладкое небытие и не чувствовать себя подобно куску теста. Почему-то именно такие ассоциации приходили в голову. Вот только сон никак не шел и я без толку ворочался на тахте, изнемогая от подступающего жара. Вдобавок, под одеялом я начал потеть и хлопчатобумажная футболка мгновенно промокла, что так же не добавляло комфорта.

И вот именно тогда я и услышал этот звук. Перевернувшись в очередной раз с живота на спину, мои уши уловили раздавшийся гулкий удар со стороны комнаты Ирины. Словно бы кто-то не особо крупный спрыгнул с детской кроватки на пол. Именно это сразу и пришло в голову. И перед мысленным взором снова появилась картинка непонятного, мохнатого существа на изголовье кроватки племянницы.

А потому раздался другой звук, от которого моя кожа мгновенно покрылась мурашками. И к простуде это не имело никакого отношения.

Цок-цок-цок. Словно бы кто-то перебирал когтистыми лапками по ламинату в коридоре. И судя по усилению этого звука, обладатель этих лапок постепенно приближался к моей комнате.

Есть такое выражение: «сердце упало в желудок». Вплоть до той ночи я никогда не задумывался о смысле этой фразы. Но именно такое чувство у меня возникло, когда я осознал, что это совсем мне не мерещится. И живот неприятно оттянуло вниз, когда нарастающий звук цоканья стал слышаться еще ближе.

Оно приближалось к комнате. Я мысленно представлял себе невысокую фигурку, продвигающуюся по коридору. Все ближе и ближе к двери, к идиоту, который проснулся так не вовремя и увидел то, чего не следовало.

Наверное, следовало вскочить и пытаться убежать или сразиться с неизвестной тварью. Вот только ужас, накрывший меня с головы до ног был буквально парализующим. В голове роилось тысяча мыслей и ни одна из них мне совершенно не нравилась.

Оно приближалось и вскоре я с содроганием понял, что тварь подошла к двери моей комнаты. Когда раздалось поскрипывание открывающейся двери, я пытался вспомнить все молитвы, которые только мог вообразить, но в голову ничего не шло кроме рассерженного лица отца, расстроенной матери и совершенно измотанной Ирины, баюкающей Анютку. Ну и еще Юра с его доброй улыбкой и фразой: «не переживай это скоро пройдет». Все это наложилось друг на друга и теперь крутилось в голове как какой-то сумасшедший калейдоскоп.

В итоге я успел лишь укрыться одеялом с головой и плотно зажмурить глаза, изо всех сил делая вид, что сплю. Тупо ли это? Наверное, да. Вот только никакой другой идеи на тот момент мне в голову не пришло.

Когда оно вошло в комнату, я буквально физически ощутил это. Цоканье чуть стихло из-за ковра на полу комнаты, но я сразу понял, что оно приближалось к кровати. Можно было расслышать едва уловимые, шелестящие звуки шажков по ворсистому покрытию. И запах. Явственно пахло карамелью и еще каким-то едва различимым ароматом трав.

Я лежал под одеялом едва дыша и стараясь совершенно не шевелиться. Почему-то я твердо уверился в мысли, что если я никаким образом не дам знать этой твари, что видел ее, то останусь цел. Уж не знаю откуда эта сумасбродная мысль пришла в мою измученную температурой голову, но она показалась мне правильной. Хотя, быть может, я просто был настолько испуган в тот момент, что не мог даже пошевелиться.

Свистящее дыхание теперь раздавалось так четко, что мне невольно хотелось заткнуть уши. Стыдно признаться, но в тот момент я даже не думал про то, что это неведомое создание могло как-то угрожать крохотной Ане или моей сестре. Все, что занимало тогда мои мысли — это как сделать так, чтобы тварь просто куда-нибудь испарилась, ушла от меня подальше.

Кровать шумно заскрипела, когда оно взгромоздилось на ее изголовье. Совсем как на кроватку моей племянницы. Именно в этот момент я четко осознал, что это никакая не галлюцинация, а самая настоящая реальность. И эта тварь существует на самом деле, кем или чем бы она ни была. И сидит сейчас прямо над моей головой. Шипение и посвистывания начали усиливаться и в какой-то момент мне даже показалось, что эти звуки уже звучат внутри моей головы. От этого она начала болеть еще сильнее, в какой-то момент вообще словно бы оказалась в тисках. Мне пришлось изо всех сил сжать зубы, чтобы ни коим образом не выдать себя. Далось это непросто, но каким-то чудом я умудрился продержаться и не издал ни звука.

А потом я с содроганием почувствовал как что-то коснулось моей головы. Даже сквозь одеяло я почувствовал это прикосновение чужой руки. Вот тут уже вся выдержка мне изменила и я был готов вскочить и начать вопить как умалишенный. И так бы я и сделал, но спустя секунду мои веки вдруг отяжелели, все тело вдруг стало таким тяжелым и я почувствовал как постепенно проваливаюсь в темноту. Последнее, что я запомнил в тот момент — это ритмичное посвистывание, которое странным образом звучало в унисон с ударами моего сердца. Дальше была темнота.

Утром я проснулся на своей тахте и на удивление чувствовал себя вполне себе неплохо. Температура спала, голова практически не болела и лишь слабость с ломотой в теле напоминала, что я еще вчера был больной и разбитый.

Лежа на спине, откинув голову на подушку, я слушал как Ирина сюсюкала со своей дочкой. Мне понадобилась минута, чтобы вспомнить события вчерашней ночи и вскочить с кровати как ошпаренному. Вот только, слабость все же была еще довольно ощутимой и голова сразу же закружилась. Все, что я смог сделать в тот момент — это обессилено плюхнуться обратно на задницу.

Племянница чувствовала себя гораздо лучше и всем своим видом показывала прекрасное настроение. Ирина тоже более или менее выспалась, что не могло не радовать. Постепенно образы стали блекнуть в рутине выходного дня и теперь вчерашний испуг с прятками от неведомого существа казались нелепыми. Более того, я даже толком и припомнить-то не мог как это существо вообще выглядело. Лишь ощущение липкого страха все еще немного портило этот день. Но потом прошло и оно.

К вечеру я уже был практически здоров и мог идти на работу, на свою смену и за этими мыслями я окончательно забыл про это ночное происшествие.

Ровно до этого самого дня, когда моя дочурка сказала мне эту фразу про запах карамели. Стоило мне только вдохнуть его, как все мое нутро словно бы всколыхнулось и воспоминания сами по себе ожили в голове.

Когда в кармане брюк завибрировал телефон, я уже докурил сигарету и давно уже стоял с тлеющим фильтром. Мне звонила жена.

— Илья, ну ты где там пропал?! Тут еще убраться надо как следует, - скороговоркой выпалила супруга. На фоне слышались крики дочерей, которые яростно о чем-то спорили. - Я тут одна не выгребу! Давай быстрее в дом, потом покуришь, когда со всем разберемся.

— Иду, - коротко проговорил я и хотел было уже сбросить звонок, как вспомнил одну деталь. - Слушай, Лиз, а у нас с собой есть конфеты какие-нибудь? Ну или пряники?

Супруга ответила с небольшой паузой.

— Конфеты есть да, я взяла перед отъездом. Пряников нет, но я брала печенья с начинкой. А ты почему вдруг спросить решил?

— Да я так, просто. Захотелось вдруг. Ладно, уже иду. Сейчас все сделаем в лучшем виде, солнышко, - сказал я и сбросил вызов.

Вместе с этими жуткими моментами той ночи я вспомнил еще одну вещь. Моя сестра Ирина имела одну чудаковатую привычку. Она всегда оставляла какую-нибудь простенькую еду на столе кухни. Обычно какие-нибудь конфеты или печенья. Как-то раз я спросил ее зачем и сестра с улыбкой ответила, мол, оставляю домовому, чтобы не злился и помогал.

Звучало это, конечно, глупо. Вот только сейчас я уже не был так сильно в этом уверен. Кем бы ни было то существо, пусть даже и домовым, оно не навредило ни мне, ни моей маленькой племяннице. Более того, оно даже в каком-то смысле помогло нам. Я выздоровел быстрее, а Анютка поспала в ту ночь. Так что, может и имело смысл последовать примеру моей сестры.

Заходя в дом, я поймал себя на мысли, что все-таки совсем не хочу снова слышать этот цокот маленьких коготков по полу. Ведь неизвестно чем бы закончилась эта история, если бы я окончательно выдал себя и домовой понял бы, что я его видел. Узнавать это я совершенно не хотел.

Автор -- Marius Kovach

У них были бездонные глаза. И они произносили мое имя⁠ ⁠

Я знаю, что в таких историях не стоит указывать свою фамилию, но. пожалуй, это важно, так что – Пеннер. Кай Пеннер. Мои друзья иногда зовут меня Кей-Пи. Да-да, типа как Ким-Пять-с-Плюсом из того мультика, но.

Знаете что, неважно. Я здесь не за этим.

Прошлой ночью произошло что-то по-настоящему ужасное, и я никак не могу отделаться от мыслей об этом. Это как, знаете, одна из тех вещей, которых ты всю жизнь надеешься избежать.

Прошлой ночью я видел, как умерла женщина.

Я не делал этого – черт побери, конечно же, нет. Я и пальцем не тронул эту чокнутую, пока она не напала на меня – клянусь, она хотела убить меня. Прежде, чем вы спросите, – да, я уже обратился в полицию. Я позвонил им и кричал на них минут двенадцать, не меньше, а утром даже приперся в участок сам, чтобы написать еще одно заявление. Второе за неполные сутки.

– Вы были знакомы с этой женщиной? – Полицейский явно сдерживал зевоту.

– Нет. Но я знаю ее имя.

– Она выкрикивала его, пока пыталась убить меня. Она твердила, что ее имя Элис Грин и что она собирается умереть в ближайшие три минуты.

– Она кричала собственное имя, пока пыталась убить вас, и при этом утверждала, что собирается умереть через несколько минут?

– Через три минуты.

– Ага. Три минуты – это, собственно, немного. Несколько.

Он проверил имя Элис Грин в своей базе. Ничего. Абсолютно никого с подобным именем или, по крайней мере, никого с “криминальным прошлым”. И ни одной Элис Грин в списке пропавших.

– Ладно, вы же видели ее тело? – не удержался я.

Детектив неуверенно переступил с ноги на ногу.

– Да, тело. Собственно. Когда вы позвонили нам прошлой ночью… В общем, приехавший наряд не нашел тела. Обыскали всю улицу – и ничего. Никакого. трупа или следов крови, ничего – ни единого клочка ДНК.

Я уставился на него во все глаза. Невозможно. Никто, абсолютно никто не смог бы отмыть всю эту кровь с улицы. Она, черт возьми, была везде!

– Окей, – вздохнул детектив. – Я просто ненавижу задавать этот вопрос, приятель, тем более, что, кажется, ты говоришь честно, но. у тебя есть какие-нибудь. проблемы?

– Проблемы? – ошарашенно переспросил я. Мой мозг все еще был занят попытками понять, как они могли НИЧЕГО не найти. Чертова улица была мокрой от крови. Я чуть не плавал в ней. – В каком смысле?

– Наркотики? Что-то с. психическим здоровьем?

Больше всего мне хотелось послать этого идиота нахрен, но я сдержался. Вместо этого я наклеил на лицо самую любезную искусственную улыбку и сказал ему, что мое здоровье настолько прекрасно, насколько только может быть.

– Никаких жалоб на здоровье, никаких наркотиков. И нет, я никогда не страдал галлюцинациями.

– Что ж, рад слышать, – вздохнул он, одновременно убирая папку с моими документами в свой планшет. – Если там действительно есть какая-то мертвая женщина, мы найдем ее. Мертвые люди обычно не “испаряются” бесследно, кто-нибудь обязательно что-то заметит, и, когда это произойдет, у нас появятся зацепки.

Ей-богу, в этот момент мне как никогда хотелось придушить его. Я был единственным, кто что-то заметил. Я был единственным, кто пытался скормить ему зацепку, размером с чертов Манхеттен!

Мои губы дернулись, изгибаясь в ухмылке.

– Детектив, – поправил он. – Что ж, единственное, что я могу сейчас посоветовать тебе, – это поехать домой и немного поспать. Честно говоря, выглядишь ты дерьмово. Без обид.

. Я поехал домой, но так и не смог уснуть. Как, черт возьми, вообще можно предположить, что кто-то сможет уснуть после того, как стал свидетелем такого? О, нет, вместо этого я ходил туда-сюда по комнате, пытаясь понять, что, черт возьми, мне теперь делать – сразу после того, как понял, что гребанная полиция сделать ничего не сможет.

Может, кому-то другому это под силу.

Мне нужна помощь. Я не могу сделать это в одиночку, и я искренне надеюсь, что, когда я расскажу вам, что произошло, вы поймете, почему.

Ночь, когда я встретил ту женщину, ничем не отличалась от любой другой ночи. Облачное небо, тихий сонный район в паре кварталов от местного паба. Я возвращался домой после работы, слегка навеселе. И тогда увидел ее. Честно говоря, ее было трудно не заметить, потому что она с криком выскочила на меня из-за припаркованной у тротуара Мазды. Я отшатнулся, пытаясь понять, что произошло, и тут ее слова взорвались в моем мозгу, как гранаты.

– Помогите! Помогите мне, они близко, они уже совсем близко!

Я моргнул и лихорадочно зашарил глазами вокруг. Женщина предо мной была одета в одну белую ночную рубашку. Не самая подходящая одежда для ночных пробежек, правда? Снизу ночнушка была испачкана чем-то бурым, и мне потребовалась секунда-другая, чтобы понять, что это кровь. Ее чертова ночная рубашка была в крови. Выглядела женщина, может, лет на шестьдесят– худая старуха, с жирной, лоснящейся кожей, как будто прилипшей к костям.

– Что случилось? – растерянно выдал я единственное, что пришло мне на ум. Все эти события уложились в пару секунд, но я чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя человек при сенсорной перегрузке.

–Три минуты! –- выкрикнула она. – Три минуты – и они вернутся!

Я открыл было рот, искренне собираясь сказать что-нибудь достаточно глубокое и подходящее к ситуации, но вместо этого произнес только “Кто вернется?” и наконец обратил внимание куда более важную вещь.

– Подождите, да вы ранены!

Вместо ответа ее костлявые руки метнулись вперед, прямо к моему лицу.

У этих слов, впрочем, не было ни единого шанса вырваться из моего рта, потому что через секунду руки вцепились в мою куртку.

– Они возвращаются за мной! – продолжала кричать она. – Если ты не поможешь, они придут за тобой тоже!

– Послушайте. – Я попытался вывернуться из ее цепких пальцев. – У вас, кажется, шок. Я вызову вам скорую, прямо сейчас. Понятия не имею, что у вас произошло, но мы сможем в этом разобраться, как только парамедики вас осмотрят.

Я потянулся к телефону, но она вдруг захохотала.

– Скорая? – Она несколько раз иронично хлопнула в ладоши. – Валяй, звони! Правда, у меня осталось всего две минуты и я что-то не слышала, чтобы “скорые” начали делать из болидов “Формулы один”!

Я покачал головой. Ну конечно, она сумасшедшая, абсолютно бесполезно с ней разговаривать. Я лениво думал, какой же коктейль из наркоты она употребила, в то время как мои пальцы набирали 911.

– Просто сделайте нам обоим одолжение и расскажите, что случилось. Кто-то напал на вас?

– Как тебя зовут? – спросила она, игнорируя мои слова, и сделала несколько быстрых шагов вперед. – Кто ты?

– Не ваше дело, леди. – Я отступил чуть назад. Ее дыхание было каким-то прогорклым, как разлагающаяся плоть. Черт, я бы не хотел, чтобы кто-то вроде нее знал мою личную информацию.

– Пожалуйста! – снова закричала она.

– Кай! – огрызнулся я. На каждый ее шаг вперед я делал шаг назад. Иисус всемогущий, где хоть какие-нибудь люди? Эта женщина кричит уже минут пять, не меньше, и при этом ни одна дверь на улице даже не приоткрылась, как будто всем все равно.

Или они что-то знают.

– Кай? А фамилия? – почти прорычала она. Голос женщины срывался, будто она задыхалась. Жуткий запах заполнил все вокруг, пальцы на ее руках сжимались и разжимались. Ногти на пальцах были грязными и обломанными, и она надвигалась на меня, пошатываясь, как пьяная.

Телефон дважды звякнул, прежде чем оператор ответил мне.

– 9-1-1, что у вас случилось?

– М. Да, я. Я вижу женщину, она в крови. Она выглядит так, как будто ее. порезали. Мне нужно. – Я украдкой сделал еще один шаг назад, но женщина тут же шагнула следом.. – Извините. мне нужна “скорая”. Эта женщина. она выглядит не совсем психически здоровой, так что.

– ФАМИЛИЯ! – внезапно взревела женщина. Ее вопль был настолько неожиданным, что я вздрогнул и уронил телефон. Женщина опустилась на карачки, ее ноги заскребли по бетону, как ноги быка, готового к атаке, а пальцы.

О, черт. Ее пальцы буквально рвали бетон.

Черт! Сердце бешено колотилось в груди. Я нагнулся за телефоном.

– Меня зовут Кай Пеннер. Мне нужна полиция, прямо сейчас!

– Полиция и “скорая”?

. женщина приближалась, и я почувствовал, как мое сознание возвращается к первобытным рефлексам. Бей или беги. Я развернулся, и мои ноги застучали по тротуару, пока мозг пытался найти хоть какой-то выход. Позади меня слышался стук когтей по цементу и шорох ткани. “Кай Пеннер!” – визжала женщина у меня за спиной.

– Сэр? – Оператор 911 все еще был на линии. – Я отправляю полицию и медиков, прямо сейчас. Можете назвать более подробный адрес?

Я зашарил глазами по стенам, но все таблички смазывались из-за бега и адреналина. Наконец я смог разглядеть одну.

– Деггель 432! – выкрикнул я, и тут что-то навалилось на меня сзади и повалило на землю. Телефон разбился о бетон. Я застонал, пытаясь собраться с мыслями встать на ноги, но все тело пульсировало от боли. На губах чувствовался вкус крови.

Что-то вскарабкалось на меня, придавливая к земле. Женщина. Ее глаза вылезли из орбит, а кровь теперь пропитывала рубашку насквозь и капала на меня – теплая и влажная.

– Кай Пеннер, – прошептала она и облизнула губы. – Кай Пеннер, КайПеннер, Кайпеннер. Хорошее имя. Им понравится, о, им очень понравится. Мое имя Элис Грин, но оно и вполовину не такое милое, как твое.

Сумасшедшая сука взяла мое лицо в ладони, как будто для поцелуя, а потом вдруг понюхала мои волосы.

– Ого. А ты неплохо пахнешь. Так свежо, так. вкусно.

Я попытался сбросить ее с себя, но ничего не вышло. Казалось, я борюсь не с женщиной, а со стокилограммовым квотербеком. Обломанные ногти пропороли кожу, как будто закапываясь в мою голову. Я закричал от боли, попытался отвернуться и ударил ее по лицу так сильно, как только мог. Челюсть старухи сломалась с отчетливым хрустом, но это ее не остановило. Ее пальцы сдавливали мою голову все сильнее и сильнее, лицо прижалось к моему. А еще она шептала. Прямо мне в ухо. Одно и то же, мое имя, раз за разом. Кай Пеннер. Кай Пеннер. Я попытался ударить ее снова, кажется, даже выдрал пару клоков волос, но это не помогало. Она просто сжимала мою голову все сильнее и сильнее, пока мне не показалось, что сейчас та просто лопнет.

Внезапно она запрокинула голову, потом наклонилась вперед, и ее. вырвало прямо на меня. Я постарался закрыть рот, с отвращением чувствуя, как капли желчи попадают в него, и тут она вдруг обмякла и рухнула на меня, все еще воняя кровью и смертью и мелко сотрясаясь.

Я оттолкнул ее, чувствуя, как лицо перекосило от отвращения, побежал к ближайшему дому и стал изо всех сил колотить в дверь. Я кричал и орал, чтобы мне открыли эту гребанную дверь, но никто не отвечал. Я перебежал к следующему дому, снова заколотил в дверь, крича о помощи на всю улицу, колотил и кричал. Ничего. Как будто весь мир просто забыл о моем существовании.

Внезапно мое внимание привлек какой-то звук. Он доносился из центра улицы, от того места, где лежало тело женщины. Я взглянул на нее, все еще лежавшую с размазанной по лицу рвотой и растрепанными волосами, и увидел рядом еще что-то более ужасное.

Абсолютно нормально выглядящий ребенок - в синих шортах и красном свитере, с бейсболкой, надетой задом наперед. Ничего необычного. Кроме того, что он. ох, черт. он ел труп женщины. Бледное личико нырнуло в ее живот и поднялось снова, вырвав кусок окровавленной плоти и белой ночной рубашки. Окровавленные зубы продолжали жевать, в то время как ребенок смотрел на меня.

“Что. за. ” – Я запнулся.

Почему гребанная полиция и парамедики еще не здесь?

. и тогда я увидел. Дети. Еще больше детей. Они карабкались через заборы, шли по дворам, шли вдоль улицы. Дети, скрежещущие зубами. Дети с бездонными черными глазами, неотрывно прикованными ко мне. Даже когда дети проходили мимо, двигаясь к телу женщины, подойдя к которому они опускались на колени и начинали кусок за куском пожирать плоть, не отрывая от меня взгляда. Минимум двадцать этих тварей смотрели на меня, пока жрали труп, конвульсивно подергивающийся, в то время как из из него вытаскивали кишки.

– Отойдите от нее! – внезапно заорал я. Я знал, что это бессмысленно, знал, что, во что бы я ни вляпался, я ничего не смогу сделать, потому что эти дети не были. детьми, не-дети, не-люди, фантомы.

– Отойдите. – Я всхлипнул.

Прошла минута или две, в течение которых твари насыщались. Затем один из них встал, держа в руках наполовину съеденное сердце в руках.

– Кай, – сказал он, откусывая от сердца еще один кусок. Темная струйка крови потекла по его подбородку и капнула на футболку. – Кай Пеннер.

Какая-то часть меня скомандовала оставаться на месте. Меня как будто тянуло вперед – странное желание присоединиться к этому чудовищному пиру, предложив себя в качестве следующего блюда.

– Да, – пробормотал я. – Это я.

Мои ноги против моей воли сделали шаг вперед.

– В следующий раз. – Ребенок покачал головой. Остальные дети уставились на меня, растягивая в улыбке губы, измазанные в крови, и продолжая жевать.

– Выглядишь хорошо, – сказал один из них. – Как будто у тебя есть мно-о-ожество вкусных воспоминаний.

. и тогда я не выдержал. Я моргнул, а затем развернулся и побежал со всех ног, побежал, как полоумный, зовя на помощь и стуча в двери, звал кого угодно, во весь голос, но люди как будто вымерли. Я бежал, кажется, целый час, и вот, когда воздух уже просто горел в легких, а ноги, кажется, были готовы отказать, одна из дверей открылась. За ней оказался старик – неряшливый, с пучками волос в ушах и очках, сидящих на бугристом носу.

– Ты в порядке, парень?

. Я рассказал ему все. Гребанные слова лились из меня потоком, как из фонтана, и, когда он наконец протянул мне телефон, чтобы я позвонил в полицию, я как сумасшедший орал в трубку еще минут двенадцать. Я рассказал им, как заговорил с женщиной, как она напала на меня, я рассказал им о том, как чудовищные дети пожирали труп.

Оператор спросила, не тот ли я человек, который звонил десять минут назад. Я подтвердил. Она сказала мне, что полиция и парамедики уже приехали на указанный мною адрес и не нашли там абсолютно ничего странного или подозрительного.

– Жильцы говорят, они не слышали ничего необычного. – Она немного замялась. – Вы в порядке, сэр? Может, вы принимали наркотики?

Я повесил трубку. Что-то закипало внутри меня – страх, ярость, унижение. Может, смесь.

Старик осторожно взял меня за локоть.

– Спокойно, парень. Они просто не могут познать мир так, как мы с тобой.

– Некоторые из нас. одарены особыми воспоминаниями. Счастливыми воспоминаниями. О любви. Радости. Смехе и улыбках.

Воспоминание о работе мелькнуло в голове. Это была хорошая ночь. Я много смеялся, пел для остальных. Мое сердце было наполнено счастьем.

– . в мире есть существа, которые не знают счастья, – продолжал старик. – Но отчаянно хотят почувствовать его. попробовать его. Кажется, именно это и произошло сегодня ночью.

Я невольно покачал головой. Моя простая и понятная жизнь рассыпалась на кусочки прямо у меня на глазах.

– Не волнуйся, парень. – Старик похлопал меня по спине. – Они появляются всего лишь раз, в голубую луну, когда ты настолько несчастен, что наткнулся на бедную душу, которая уже сдалась.

– Сдалась? Как это?

Вот и все. Вот и все. Вот что произошло, пока я не вышел из дома старика и не зашел в полицейский участок.

Мне нужна помощь.

Если кто-нибудь из вас сталкивался с чем-то подобным или знает кого-то, кто сталкивался, – пожалуйста, пришлите мне сообщение.

Теперь, когда у них есть мое имя, я не знаю, сколько мне осталось.

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела @GayaGaal специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Вот это ГРИБ⁠ ⁠

Моя рука стокилограммового человека

Я слушала подкаст о реальных преступлениях… о самой себе⁠ ⁠

Каждую ночь по дороге домой я слушаю подкаст о реальных преступлениях. Несмотря на то, что на моем любимом канале уже была публикация на этой неделе, приложение сообщило, что они только что выложили новый эпизод. И в волнительном предвкушении я нажимаю кнопку play.

Все произошло в маленьком городке, одном из тех, вдоль главной улицы которых до сих пор стоят крошечные семейные магазинчики, в одном из тех, где все знают твое имя. Жители даже не подозревали, что вскоре их сонный быт всколыхнет ужасное преступление.

Останавливаюсь на светофоре. Красный. Яркое пятно отражается на мокром от дождя асфальте. Мимо проносится черный внедорожник. Напротив в темной забегаловке мертвенно-синим горит подсветка холодильников. Уличные столики топорщатся в ночь ножками перевернутых стульев.

Тот холодный сентябрьский вечер казался совершенно обычным для молодой студентки. Она возвращалась со смены в местном магазине и, как всегда, решила прогуляться до дома… Вот только до цели так и не добралась.

Молодая студентка. Местный магазин. Черт, до мурашек. Я учусь в общественном колледже Франклина и как раз работаю в круглосуточном магазинчике неподалеку.

И, конечно же, хожу домой пешком.

Оглядываюсь. Переулок за пиццерией “Аллесандро” погружен в темноту, только неоновая вывеска болезненно мерцает.

О пропаже девушки заявил ее парень на следующий день. Добровольцы со всего города вышли на поиски, и, два дня спустя, они все же кое-что нашли.

У меня холодеет в животе. Сейчас он скажет “тело”, черт. Но все оказывается еще хуже.

На берегу озера Уорингтон, добровольцы обнаружили пару красных конверсов сорокового размера.

Опускаю взгляд. Прямо на свои мокрые красные конверсы.

Сердце так колотится.

Обувь была отправлена судебно-медицинскому эксперту для сравнения характерных признаков износа с другими парами, принадлежащими жертве.

Что-то грохочет, и я буквально подпрыгиваю. Позади меня черный внедорожник резко сворачивает налево на перекрестке. Разве не эту машину я видела пару минут назад? Он что, преследует меня?! Я…

Машина проезжает мимо и исчезает в темноте.

Сара, возьми себя в руки. Много кто носит конверсы. Да, они немного вышли из моды, но сороковой размер совсем не новость для женской обуви. И покажите мне студента, которому не надо работать. Неужели ты реально думаешь, что слушаешь подкаст о собственной смерти?

Несколько недель спустя полиция получила результаты. Эксперт оказался непоколебим: кроссовки принадлежали именно Саре Кэмпбэлл.

У меня сердце останавливается.

Какого хрена? Как…

Нет времени размышлять. Давай, иди! Быстрый шаг превращается в бег. Витрины магазинов сливаются в цветные пятна.

Поиски в озере не дали результатов. Без тела преступление невероятно сложно раскрыть. Но полиция не сдавалась. И наконец-то нашелся свидетель. Некто видел машину, припаркованную у озера той ночью, около двух. Черный внедорожник с тонированными стеклами.

Что за чертовщина происходит?!

Я резко оборачиваюсь. Улица пуста. Ни людей, ни машин. “И никаких свидетелей”, – добавляет тихий голосок в моей голове. Тот самый, который переслушал слишком много криминальных подкастов. Я оглядываю магазины по обе стороны. Закрыты.

В Франклине и окрестностях обнаружилось всего шесть автомобилей, полностью подходящих под описание свидетеля. Но один из них особенно привлек внимание детектива Нолана. Внедорожник, принадлежащий Джону Келли… человеку, осужденному за сексуальное насилие.

Звук такой тихий, что я почти не слышу его за голосом в подкасте. Резко оборачиваюсь… Вот оно. Мне в лицо светят две ослепительно белых фары.

Ускоряюсь. Машина все так же ползет сзади, не торопясь. Как будто он знает, что мне не уйти. Я оглядываюсь, пытаясь разглядеть силуэт за темным лобовым стеклом, но фары слишком слепят.

Келли не просто был зарегистрированным сексуальным преступником. Он был осужден за нападение на коллегу… Которая носила коротко стриженные темные волосы и много пирсинга, как и Сара.

Внедорожник неторопливо ползет по дороге. Преследует меня, словно львица добычу. Я сворачиваю налево, на свою улицу, погруженную в темноту.

Всего пара шагов…

Свет фар лучами проходит по кругу, снова поймав меня, раскинув бегущую тень у моих ног на тротуаре. Я не оглядываюсь. Просто бегу так быстро, как только могу. Вот он, наш маленький коричневый домик с желтыми ставнями. Вперед, прямо по газону, на ходу выхватывая ключи из кармана…

Врываюсь в дом и захлопываю дверь за собой. Закрываю все замки, наваливаюсь на дверь спиной и плачу.

Машина шуршит шинами мимо нашего дома и едет дальше. Но я все еще не в безопасности, пока не пришел Гейб. Одна в темном доме, а по улице рыщет маньяк, точно знающий, где я живу…

Все еще всхлипывая, я проверяю замки. И звоню Гейбу. Он уже недалеко. Пять минут и дома.

Не включая свет, я иду в ванную. Откладываю телефон и тянусь к пачке салфеток.

Черт! Я подскакиваю и оглядываюсь…

Но звук доносится не из-за двери. Экран телефона снова светится, подкаст все еще играет. Я видимо нажала play, когда вешала трубку. Кажется, пропустила пару минут.

– Как думаешь, что случилось с Сарой?

Я тянусь, чтобы выключить звук…

– Она и раньше говорила, что хочет сбежать.

Это голос Гейба. Голос Гейба доносится из динамика.

– Говорила? Почему?

– Она была недовольна оценками, своей работой и родителями. Говорила, что иногда мечтает просто… уехать из страны и оставить это все в прошлом.

Я застываю, не отрывая глаз от зеркала.

Никогда в жизни я такого не говорила. Никогда.

– Поймите меня правильно, мне, как ее парню, было обидно слышать такое, понимаете? Я рассчитывал когда-нибудь жениться на ней. Но, очевидно, она думала иначе.

Сердце сейчас разорвется.

– Так ты думаешь, что она просто сбежала из города и живет счастливо новой жизнью где-то еще? Не похищена, не убита?

– Так я и думаю.

– На сегодня это все! Спасибо нашим слушателям…

Под мелодию финальных титров я все еще не могу осознать… слишком много всего обрушилось на меня в этот вечер, и я…

Со скрипом открывается входная дверь. По коридору грохочут шаги.

Бесшумно отхожу от двери.

Затравленно оглядываюсь… Окно. Подскакиваю к нему, открываю замок… Ну давай! Да! Я на свободе.

И теперь бегу прочь так быстро, как только могу.

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Рассадник⁠ ⁠

Гримдарк хоррор арт.

Мрачный темный хоррор фэнтези арт вдохновленый такими играми как Quake 4, Dead Space, Doom 3 и брутальными риффами дэт-метал банд.

Кратко о диком мракобесии творящимся на картинке:

На нижних этажах мусороперерабатывающего завода заброшенной космической станции, построенной Орденом Несущих Смерть, появились кровожадные твари. "Don't Worry, Be Happy".

Когда деревья были большими…⁠ ⁠

Как же это чудесно, что у тебя впереди это переменчивое лето, эта зелень и огромный луг. Небо и река. Жуки и бабочки. И вся эта прекрасная жизнь…

ЛЕСНОЙ МОНСТР⁠ ⁠

После жаркого полудня, покряхтывая от усилия, Борис выбрался из своей земляной норы. Он встал вначале на четвереньки, а потом поднялся на ноги и осмотрелся вокруг. Предосторожность прежде всего. Не заметив никого и сопя, он шагал по лесу добрых десять минут, пока не вышел на опушку, за которой через поле лежала его родная деревня. Выйдя из стены деревьев, он пристально посмотрел в сторону домов. Увидев вдалеке квадратики деревенских строений, грозно зашипел и потёр чешуйчатой лапой вымазанную почвой морду. И в шипении этом можно было одновременно различить и злость, и грусть по нормальным, настоящим людям, теперь живущим на том месте, где когда-то стояла его родная изба, а ныне выстроились ровные ряды кирпичных домиков.

В той избе, без малого две сотни лет назад, он родился и жил обычным ребенком со своей матерью Настасьей, которую местные величали ведьмой, а его – пятилетнего Бориску, сучьим ведьминым выкормышем, нагулянным от змея лесного. Его называли и похлеще, хотя тогда он ничем не отличался от бесшабашной деревенской ребятни. Разве что бледноват был, да кожа временами, особенно летом, целыми клочьями с него сползала. И это случалось даже без солнечных ожогов, как бывало у заработавшихся в жаркую погоду мужиков. Помнил до малейшей детали, как его чурались все кроме старостиной рыжеволосой дочери, Алёнки, не раз вступавшейся за него перед жестокими детьми. Мать Борьки была нрава далеко не кроткого, однако лечила местных травами, испуг у детей заговаривала, точно указывала, где найти пропавший в лесу скот. За деньги занималась и заговорами, возвращала неверных мужей и жен в семьи, что и стало ей самой впоследствии приговором.

Как-то летом приехал к ведьме зажиточный престарелый торговец и предложил немалую сумму за то, чтобы та помогла чужую жену увести, втрое младше его по возрасту. Ведьма категорически ему отказала, на что проситель взбеленился, обругал ее последними словами и уехал из деревни. А через неделю, под вечер, в округе появились двое здоровенных бородатых типов, смахивающих на преступников. Местным денег дали, подначили их ведьму богопротивную изгнать. С толпой подогретых алкоголем и рублем мужиков эти двое явились к ведьминому дому, и люд, размахивая факелами и рогатинами под закрытыми ставнями окон, потребовал у матери Бориса убираться из деревни. Ответа им сначала не было.

А потом… Самый ярый горлопан вдруг смертельно побледнел, упал, пуская пену изо рта и испустил дух. Увидев смерть товарища, взревел второй вожак и поджег угол избы. Его примеру последовали и другие. Запылало жилище ведьмы.

Схватила тогда мальчишку Настасья и вырвалась из объятого пламенем дома. Прорвалась сквозь разъяренную толпу израненная и обожжённая, бросилась к лесу. А за ней четверо рванули, добить ведьму и мальца. У самой опушки, брошенная вслед рогатина пробила беглянке спину, вышла окровавленным рогом из груди. Последним, предсмертным усилием Настасья дотащила саму себя и ребенка до гущи деревьев, опустилась на колени, захлебываясь кровью выдавила из себя запретные, магические слова. Слова те были адресованы перепуганному мальчишке и смысла он их тогда не познал. Понял лишь только: «Беги».

Что сталось с матерью дальше Бориска не знал. Ломанулся он тогда, весь забрызганный материнской кровью, в густую чащобу и затих. Прятался малец несколько дней в лесу, не решаясь вернуться в деревню, а потом заметил в себе странные перемены. Ни есть, ни пить почти не хотел, зато чувствовал всё вокруг себя более остро, чем обычно. Не найдя матери на том месте, откуда он ночью убежал, двинулся к ближайшему озерцу. Разглядел свою личину Борис в отражении водной глади и поразился. Кожа из просто бледной, стала бледно-зеленой, а местами и вовсе покрылась чешуей, нюх и зрение обострились, под зеленоватым покровом рук забугрились мощные мышцы, пальцы удлинились, ногти превратились в когти, зубы – в смертоносные клыки. Изменились и черты лица: нос словно запал, образуя две дыхательных темных дыры, уши заострились по-звериному, а глаза округлились, пожелтели и навыкате стали. Отпрянул Борис от чудовищного отражения, завыл. Нет, такому нет места в деревне. Засопел тяжело, развернулся и ушел в чащу.

Так и жил с тех пор в лесу, изредка пробираясь к деревне и глядя по вечерам на огоньки деревенских окон. За год он вымахал во взрослого двухметрового монстра. Лесное зверьё ему бед не причиняло, но и расположено не было. Медведи, кабаны и волки его стороной обходили. Местным мстить Борис не стал, а вот мужика, того из двоих предводителей, который уцелел, выследил пьяного у соседней деревни и развесил его частями на ближайшем плетне.

Охоту на него объявили тогда с собаками и ружьями, но не нашли. Да и поди найди его в лесу, если он замрет недвижно как змея, цвет окрестности примет и не дышит почти, а магический запах ни одна псина не берёт. Днем на дереве, ночью в земляную нору забивался. Три сезона охотились на лесное чудовище люди без всякого успеха, потом угомонились. Потянулись для лесного получеловека годы и десятилетия. По теплу он охотился на мелкую живность, хотя ел совсем редко, а на зиму, подобно косолапому, в спячку впадал. В еде и воде почти не нуждался Борис, силы его подпитывали иные.

А вот разум через пару веков затуманился, погасли старые образы знакомых и близких, с трудом он новую жизнь людей в родной деревне понимал. Иной год только на весну-лето и просыпался, да и то из желания взглянуть как железные машины по полям, да дорогам, близко к лесу расположенным снуют. Дивился на гудящих железных птиц в небе и тоскливо вздыхал, что летать не умеет. Собирал возле деревни выброшенную негодную одежду или вовсе ночью воровал белье, забытое сушиться на веревках у домов. На себя напяливал, потому что на человека хотел походить.

Но помнил и про то, что людей опасаться надо, ибо зла в них немерено. Охотников и собирателей грибов в лесу за километр обходил или замирал как камень, но к деревне его всё так же тянуло.

Вот и сейчас, выбравшись из земляной норы и прогулявшись к опушке, собрался Борис вначале к ручью воды попить, а потом к другому краю леса, за которым поле пшеничное начинается. Посмотреть хотел как одна железная машина едет и в другую зерно сыпет из изогнутой трубы. Зрелище – не оторваться. В его понимании…

Почистившись от налипшей почвы, он побрел к лесному ручью на прогалине. Борис, как и раньше ел крайне мало, а вот воды пил вдоволь, особенно летом. Потому и вырыл себе дополнительную нору у подземного источника, чтоб далеко не бегать. Поплескаться в небольших лесных озерцах любил. А вот собственное отражение терпеть не мог, со временем оно лучше не стало. Где-то в глубинах памяти он ещё помнил себя нормальным мальчишкой и осознавал каким он должен был стать, какую жизнь прожить. Пусть короткую, но человеческую. Вспоминая это, тут же гнал от себя печальные размышления, чтобы не войти в конфликт с собственным сознанием. По словам бродячего лешего, случайно встреченного им сорок лет назад, он знал, что вот так нелюди и превращаются в абсолютных монстров, сходя с ума. Трансформируются в бессмысленные машины для убийств и тогда за ними, рано или поздно приходят настоящие охотники. И это совсем не те глупые людишки, которые приходят в лес выпить водки, пострелять по зверью и намусорить, а является неумолимая кара для монстров.

Даже если убить одного охотника, за ним придет, другой, третий и история все равно подойдет к логическому финалу. Борису тот леший поведал о двух самых известных людях, с которыми точно не стоит встречаться – Артёме Чернове и мужике по прозвищу Трактор. От этих двоих еще никто из нелюдей, перешедших черту, живым не уходил.

Посмеялся тогда на бродячим лешим Борис, а теперь задумался. Насколько он далек от красной черты и кто за ним придет, если он её переступит. Так в глубоких раздумьях он и доплелся до ручья.

Только собрался склониться над бьющим из-под земли ледяным источником, как почуял чужой, человеческий запах, топот шагов и сбитое, отрывистое дыхание бегущих людей. По слуху он различил троих. Причём, одного человека бежавшего отдельно, Борис определил как женщину. Об этом ему сообщил едва ощущаемый запах изысканного парфюма. Двое других, тяжелых, грузных, похоже ее преследовали. И вся троица бежала как раз сюда – в направлении ручья.

Борис инстинктивно спрятался за вековое дерево и замер, приобретя древесный цвет подобно хамелеону. Он слился с лесом и ожидал, что будет дальше.

Через полминуты на прогалину выбежала растрепанная рыжеволосая девушка в разорванной окровавленной одежде, с резанными ранами на плече и бедре и синеватыми следами от веревки на тонких запястьях. Она поскользнулась на влажной почве, полетела кувырком и со всего маху впечаталась в ствол ближайшего дуба. Совсем рядом с тем, за которым спрятался Борис. Моментально вскочив на ноги, она тут же осела, вскрикнув от боли. Её лодыжка оказалась вывихнута, вне всякого сомнения. Но еще за миг до того, как несчастная бессильно опустилась к подножию дуба и с ужасом посмотрела в сторону шума, издаваемого её преследователями, прятавшийся Борис едва не выдал себя, шумно выдохнув от удивления.

Перепуганная девушка была до невозможности похожа на ту рыжеволосую старостину дочку, которая постоянно спасала его от нападок жестокой детворы, когда он был маленьким человеком. Или же память играла злую шутку с затуманенным веками разумом лесного монстра?

В любом случае, Борису было некогда размышлять о сходстве беглянки с ушедшей в глубину времени его подруги. Из ближайших кустов вывалились двое рослых мужчин в камуфляже и тут же бросились к раненной девушке. В руке одного блеснул нож с каплями крови на длинном лезвии, второй сжимал в руках пистолет.

Что такое огнестрельное оружие Борис знал и понимал, насколько оно опасно даже для него – чрезвычайно долгая жизнь и невероятная для человека мощь не спасли бы его от точного выстрела. Во время большой войны его зацепило пулей, когда местные партизаны вели бой в лесу с пришлыми, чужими людьми в серой заграничной форме. Тогда, получив шальную пулю в плечо, он забился в нору и не показывался оттуда несколько месяцев до полного излечения раны. Боялся Борис огнестрельного оружия как огня. Но выбора у него не было…

Защищая рыжеволосую, он оторвался от ствола, вмиг потеряв скрывающую его маскировку и бросился между преследователями и жертвой. Оба мужчины ненадолго остолбенели, потом завопили от ужаса и ярости, переполнявшей их. Но наутек не бросились. Короткой заминки Борису хватило, чтобы вцепиться когтями и клыками в ближайшего, замахнувшегося ножом. Острые когти вспороли грудную клетку человеку и вывернули наружу рёбра, укус оторвал врагу половину его лица. Соскочив с обмякшего мертвеца, Борис устремился ко второму… И грянул выстрел. Потом последовали остальные. Второй мужчина высадил весь магазин в чешуйчатую грудь монстра, но тот одним прыжком оказался возле стрелка, повалил на землю и попросту оторвал руку с пистолетом от самого плеча. Клыки, вцепившиеся в горло противника, довершили дело.

Борис, впавший в боевое безумие и ослепленный болью от полученных ран сумел подняться. Его грудь нестерпимо жгло, светло-зеленая кровь лилась из пробитых пулями дыр, но он, покачиваясь, дошагал до девушки, а та, едва взглянув на него – потеряла сознание.

Он нёс её через лес к асфальтной дороге, примыкающей к опушке. Тяжелораненый, ведомый лишь волей и остатками древней магии, поддерживающей в нём жизненные силы, Борис упрямо тащил раненую девушку, взвалив её на залитое кровью плечо. Она несколько раз приходила в себя и взглянув на чудовищную голову и торс своего спасителя снова отключалась. Так и провела всю дорогу без сознания. В отключке оставалась и тогда, когда Борис бережно положил ее у обочины дороги, увидев на горизонте силуэт несущегося большого грузовика.

Оставив девушку и собрав последние силы, монстр быстрым шагом направился к лесному массиву. Бежать уже не было сил. На короткий миг, у самой опушки, он обернулся, чтобы удостовериться, что машина остановилась возле раненой. Увидел, как из кабины выпрыгнул седой мужчина и тут же залез обратно, выбравшись во второй раз к пострадавшей уже с небольшой квадратной сумочкой с красным крестом на боку.

Борис отвернулся, растянул в болезненной улыбке бледную обескровленную пасть и долго брёл к своей норе, иногда хватаясь за древесные стволы, чтобы не упасть. Он знал, что если сможет туда добраться и залечь на долгие-долгие годы, то у него будет шанс справиться с ранами и продолжить теперь уже небессмысленное существование. А может быть, исцелившись и сохранив до тех пор человеческое сознание, он спасёт ещё чью-то жизнь…