Белое на черном - из воспоминаний мечтателя

Мы: я и Наташа - девчонка из соседней школы (мы оба - в 9-м классе, нынешний 10-й), с которой я на днях познакомился, - идем, болтая, по улице и жуя одновременно хрустящий батон. Конец апреля 1978 года, тепло и солнечно, во всяком случае, таким я помню этот день, на Наташе терракотового цвета сарафан из потертого вельвета поверх розовой с медными кнопками блузки. Мне нравится Наташа - вымытые русые волосы в аккуратном пучке, заколка с бабочкой, поношенные из толстой бежевой кожи туфли с латунными пряжками. У Наташи есть стиль. Когда я впервые ее увидел, то сразу вспомнил Сессили из моей любимой телеинсценировки «Как важно быть серьезным» Уайльда: «Гадкая математика! Гадкая химия! Гадкий, га-адкий немецкий язык!» На нашу встречу Наташа сильно опоздала, я обреченно прикуривал уже четвертую сигарету, когда она возникла передо мной из уличной толпы. - А вот и я! Давно ждешь? - Да ты вспомни, на сколько мы договаривались! - Маман послала сдать белье в прачечную, там очередина, и еще лезут без очереди. Но ведь дождался же! О! Кто не ку-урит и не пьет, тот здоровеньким пом-рет! Ла-адно, не злись. На первый раз проща-ется, второй раз – запреща-ется, идет? Вообще, что мы здесь стоим? Позвал де-евушку - развлекай. - Наташа проговорила все это, «пятки вместе – носки врозь», заложив руки за спину и смешно подняв подбородок. Я представил ее в школьной форме с красным галстуком, декламирующей стихи на пионерском утреннике. Вообще-то манера растягивать слова мне не очень, но Наташа нравится, говоря по секрету, очень. Мы идем, что-то говорим про школу, она расспрашивает про моих одноклассников. - Вы все там такие, наверное, у-умные - математики? - Мы-то - конечно. Кстати! Мы сейчас как раз проходим мимо дома одного из них. Зайдем, познакомлю тебя со Стасом. - А удобно без звонка? - Нормально. Я часто к нему без звонка. Стас - у него сферическая прическа Анжелы Дэвис - на момент нашего вторжения привычно изнывал от безделья, что-то бубнит включенный телевизор, Стас рад нашему приходу. Наташа приветливо жмет ему руку и отламывает кусок батона, Стас краснеет - Наташа интересная девчонка. Он хороший, Стас: живой, правда книжек читает мало и с девчонками пока не дружит – стесняется, не обо всем с ним поговоришь. Зато когда угодно к нему зайди - и он рад. У Стаса большая квартира и родители приходят поздно. В большой комнате у них рояль, хотя на нем никто не играет, кроме, когда я захожу, меня. Одно время Стас загорелся научиться играть, но пыла его хватило на месяц-полтора. - Ой! Ко-ошка! - Это мальчик, - опять покраснев, поправляет Стас, - Барсик. - Какой славный! Хоро-оший, Ба-арсик, - Наташа ласково берет кота на руки. Я думаю о том, что кот на руках ей очень идет. Ей вообще все идет. - Ой! Рояль! Как здо-орово! Можно я сыграю? - Наташа аккуратно подкручивает винтовую табуретку и пробует несколько аккордов. - Ой! Почти не расстроен! Как здо-орово! Наташа вдруг становится серьезной, какое-то время неподвижно смотрит перед собой, потом уверенно кладет руки на черно-белую клавиатуру. Лунная соната, ч. I - не самый оригинальный элемент репертуара, но в такие моменты важно еще и как, и кто. Я ошеломлен впервые открывшимся мне чудом этой музыкальной исповеди, такой пронзительной и одновременно такой сдержанной, меня завораживает размеренность движений гибких Наташиных пальцев, ногти коротко острижены, никакого лака. Музыка прямого действия. Где Стас? А, вон: сидит на диване. Какая разница. Я стою рядом с ней и, не отрываясь, смотрю на маленькие Наташины руки, как широко она растягивает пальцы. Всего 5 минут назад я еще мог жить без Наташи, плохо, но мог. Как страшно, что музыка кончится. Я боюсь, не хочу конца. Последний аккорд совсем тихий. - Слушай. Я тебя очень прошу. Сыграй, пожалуйста, еще раз. - Тебе правда понравилось, как я играю? Слушай, я так ра-ада - это мое самое любимое. Знаешь, а мне тоже все говорят, что она у меня неплохо получается. Ну, смотри еще раз. Ее руки аккуратно повторяют монотонное вступление. Пам-пабам. Не прерывая игру, Наташа вдруг шепчет: - Здесь, смотри, немного. больно. . п-ам, пам; т-ум, тум. - А это - надежда. . п-ам, п-ам. - И - ухо-одит. ухо-одит… БОЖЕ. ОНА ВИДИТ МЕНЯ НАСКВОЗЬ. -. холодно. пусто. - боль. - опять надежда, но на тон выше. - И: ухо-одит. Ухо-одит. . бум-пубум, бум-пубум. - И боль ухо-одит. ухо-одит. Ушла. Невыразимая печаль открыла два огромных глаза. Круглые да карие, горячие до гари. У Наташи карие глаза.

В «эротических» байках наиболее модных моих одноклассников часто присутствовало особенное существо: Нелюбимая. Сами рассказы казались мне хвастливыми и глупыми, но присутствие в них Нелюбимой мешало так просто выбросить их из головы. То, что для меня банальный «он», для Нее - «Он». Собирательный образ Нелюбимой - что-то вроде: «Нелюбимая // ждет меня // под окном // вечерами темными» (хотя сами конкретно эти строчки гораздо более поздние, из какой-то попсы середины 90-х). Я пытался представить, что чувствует Он - Любимый Нелюбимой. Судя по Его бодрому виду, Ему совсем недурно. Врубил магнитофон (тогда были катушечные) и балдеет под «Бони-М». Где-то там, за темным окном, в промозглости мокрой почерневшей листвы - Нелюбимая. Дышит на окоченевшие пальцы и бессмысленно не уходит. Мне кажется, что я бы так не смог - как он. Я вышел бы к ней в черноту и ветер двора, накинул бы ей на плечи теплую куртку, дал бы прикурить от сухой спички, прикрыл бы зонтом, я проводил бы ее домой. Может быть, по дороге бы мы подружились, и я стал бы провожать ее из школы. Если нужно, мы заходили бы в продуктовый, и я нес бы ее авоську с хлебом и молоком. Я стоял бы вместе с ней в очереди в прачечную, чтобы ей было не так скучно, решал бы ее задачки по математике, мы иногда ходили бы в кино. Я бы очень любил свою Нелюбимую, заботился бы о ней и никогда бы не обижал. Чтобы честно что-то понять, надо хоть раз пережить самому. Дальше - на то и мозги, чтобы экстраполировать. Это мне потом, через много лет Витя Разумовский объяснит: «хоть раз пожить за границей, хоть раз переспать с девушкой». В МОЕЙ ЖИЗНИ НИКОГДА НЕ БЫЛО НЕЛЮБИМОЙ. А значит и не мне судить. Был бы на Его месте - не знаю, вероятно, был бы такой же, как Он. Нет, серьезно, имеет же человек право ЗНАТЬ и жить, как все, или нет? Чтобы не только ты, но и в тебя, пусть не многие - хватит одной за жизнь, пусть не тургеневская Ася, а какая-нибудь самая незаметная девчонка, вот как так сделать? Спрашивать окружающих бессмысленно, да и самому не хочется ни с кем об этом говорить. Ах «запретить себе об этом думать» - sorry, но я не знаю, что значит эта фраза. Остаются книги. Но в книгах я плохо понимал героев, плохо сопереживал Им: даже в сюжетах о несчастной любви мелькали все те же Нелюбимые, или они были у Них в прошлом, а значит - «не про меня». Книжные любовные муки Его казались всего лишь восстановлением баланса справедливости. Нелюбимый без Нелюбимой - это и труднее, и вкус одиночества другой, но в книгах его не было. Повесть «Белые ночи», прочитанная в 10-м классе, ошеломила меня правдой. В ней была та самая боль, знакомая, как глазам - ладонь, как ушам - Лунная соната. Счастье, когда тебя понимают. Годы спустя я иногда обсуждал с женщинами эту книгу. Своеобразный социологический опрос. Я с грустью открыл универсальное «женское мнение» о герое: оно колебалось в узком диапазоне от «вообще не мужик» до «трогательный молодой человек, но что-то в нем явно не то, и особенно не тянет вникать, что именно». Сначала грустил, потом привык. Мяч круглый. Поле плоское.

За пластиковым столом уличного кафе - двое: мужчина и женщина, оба лет сорока. Женщина тушит в пепельнице сигарету и прикуривает новую. - Дочитала сегодня эту твою книжку. Ее тебе дал ваш новый сотрудник? И зовут его Женя. Вспомнила: Женя Шаргунов. Знаешь, я даже расплакалась на последней странице. Там, где про луну. Слушай, а вот как ты понял: она действительно ему позвонила, или ему приснилось? - Сейчас, прикурю. Куда ты опять зажигалку-то засунула? Да там не поймешь. Мне почему-то показалось, что - приснилось. - Мне тоже. Грустная такая вещь. Жалко ужасно их обоих. А эта Миу - такая противная! Хорошая книга, и очень трогает. Но вот, честно говоря, что-нибудь еще, в том же духе читать бы сейчас не хотела, вот Агата Кристи действительно успокаивает нервы, а эта книга - нет, не успокаивает. - Зато настраивает размышлять. А Миу - нет, она не противная, она непонятная, скорее символ непонятного и чужого. - Да, «зато можно размышлять». Ну и о чем ты там размышлял? - Куда ушла Сумирэ на самом деле. - В смысле: куда исчезла с острова? - Нет. Мне кажется, что основу сюжета писатель взял из своей биографии и для литературности - переиначил. Для отвода глаз сделал Сумирэ лесбиянкой. Я думал, как там все-таки было «на самом деле». - Ну и к чему ты пришел? - Мне кажется, она просто банально ушла к другому мужчине: или влюбилась, или просто решила по тем или иным соображениям выйти замуж не за него. - Ну, правильно. Хоть это ты понял. Что тогда не понятно? - Не знаю. Просто думаю про это и все. - Вот опять увиливать стал! Ненавижу эту твою манеру! Ну, тогда, хочешь, Я скажу? Ты на себя примериваешь - так? Как будто я не знаю! Придумываешь всякие заумные сложности! Потому что в этих вопросах ты жуткий, жу-уткий дурак и трус! Знаешь, вот живет человек без ноги, а хочет бегать, как двуногий. Не будет этого никогда! Вот ты живешь, как человек без ноги, который трусит себе признаться, что никогда не будет бегать! А надо смириться и продолжать жить без этого, вполне можно жить! - А какой ноги у меня нет? - В ТАКИХ, КАК ТЫ, ЖЕНЩИНЫ НЕ ВЛЮБЛЯЮТСЯ - вот какой «ноги»! Это либо дается от рождения, либо нет, и все! Тебе не дано! А ты трусишь себе об этом сказать! Ты можешь дружить с женщинами, но, уверяю тебя, появится на горизонте Он, и она бросится к нему в ту же секунду! И тебя забудет в ту же секунду! Потому что ты будешь ходить, будешь жалеть, будешь вникать в баб, а они любят, когда не вникают, когда месяц не звонит, она сходит с ума, и он знает, и ему плевать! А ты даже бросить не умеешь, тобой невозможно дорожить! Я, может, не самый во всем умный человек, но уж извини, в кого влюбляются женщины - я знаю, уж поверь мне! И этот герой японский, и Белые ночи твои любимые - это все похоже на тебя, это тот же тип, в который ни одна женщина никогда не влюбится! И поэтому ушла Сумире, а он не может понять. - Я тоже мог бы месяц не звонить. - Да ты-то можешь сколько угодно не звонить, ты хоть на голову встань - все равно будешь смешным и фальшивым! Запомни: копировать Колю Любимова тебе не идет, никому не нужен фальшивый Коля, нужен настоящий, и ты никогда им не будешь! Вот ты сбежал из кино! А фильм-то как раз был о любви! - Я ушел не с любви! Вот эпизод, с которого я ушел: Билл с удовольствием плюет в лицо раненной женщине, у которой связаны руки и ноги, дальше собирается садистски ее убивать, это во весь экран и в полный звук, я не смог дальше и ушел. Я вообще ненавижу, когда сильный бьет слабого! Ты пойми: это самое главное, что я ненавижу в жизни! - Да сильный ВСЕГДА бьет слабого, и не в этом дело! Я помню тебя после фильма - ты был расстроен как-то СЛИШКОМ уж, ты был РАЗДАВЛЕН! И хочешь, я скажу тебе чем? Просто Ума Турман, а она тебе, конечно, понравилась, да? - Да. - Ума Турман любит Билла! Как только ты начал догадываться, ты убежал. Ты всегда боялся правды не в свою пользу! Ну что, скажешь, я не права? - Я не знаю. Вероятно права. Бывает трудно понять себя. Кстати, что быть сильным - значит ударить слабого, я недавно такую же мысль прочел в дневниках Блока. И я правда ненавижу всех этих сильных, всех этих Биллов. - Но твоя дочь, ТВОЯ! - ходила на фильм 3 раза. И еще купила диск смотреть дома. - Она говорила, что ей важно понять детали освещения и композиции кадра. - Да она тебе что угодно наговорит! Какая разница, что она говорит? - Вот что: да пошел он в жопу, твой Билл. - Ты что - расстроился? - Да расстроился. - Ну и дурак! У тебя есть то, что ты не ценишь. К тебе вон многие хорошо относятся. Наши женщины из издательства - так до сих пор тебя вспоминают: «Миша тако-ой хоро-оший». Блин! Обо мне бы кто так вспомнил через 5 лет! . п-ам, пам, . т-ум, тум. «Надежда» тоном выше. И: ухо-одит. Ухо-одит. Глухая «боль» уже еле слышна откуда-то издали, из басов. С уходом надежды уходит боль.