Глобализация и проблемы современной России

Как нам представляется, наиболее глубокий кризис, непосред­ственно связанный с глобализацией, возник не на периферии, а на полупериферии мир-системы, где сегодня находятся многие страны постсоветского пространства.

Глобализационный вызов лидеры нашей страны восприняли и, казалось бы, осознали: «Россия сталкивается и с серьезными внеш­ними проблемами. Наша страна вовлечена во все мировые процессы, включая экономическую глобализацию», — отмечал В. В. Путин уже в первом Послании Федеральному Собранию РФ 2000 г. Действительно, на рубеже веков российская политическая элита была поставлена перед необходимостью решать чрезвычайно сложные и во многом противо­положные задачи. По мнению Г. С. Батыгина:

«Постсоветская трансформация замыкает Россию в мир собственных про­блем, в том отношении, что приходится думать о собственных проблемах, а не, скажем, о мировом революционном процессе. Но эти собственные проблемы могут решаться только на мировых рынках».

Кроме внутренних институционально-структурных преобразова­ний, связанных с изменением базовых институтов в экономике, поли­тике, социальной сфере, культуре, и преодоления «эффекта одновре­менности», она должна искать адекватные ответы на вызовы, связанные с включением России в глобальные процессы.

· С одной стороны, перед ней стоит задача создания эффективной национальной рыночной экономики, с другой — открытие ее и вклю­чение в глобальный рынок, в рамках которого доминируют другие эко­номические акторы.

· С одной стороны, по-прежнему стоит задача построения россий­ского национального государства — сильного и независимого, с дру­гой — включение в процессы глобализации, вступление в наднацио­нальные международные организации, действие которых неизбежно распространяется и на территорию России, ограничивая ее националь­ный суверенитет.

· С одной стороны, задача сохранения территориальной целост­ности страны, с другой — фрагментация российского пространства, дробление его на совокупность «островов модернизации» и дегради­рующую периферию, происходящее, в том числе, и под воздействием процесса глобализации. Исследователи отмечают увеличение разрывов в экономическом, социальном, культурном развитии страны не только по «горизонтали» — между регионами страны, но и по «вертикали».

· С одной стороны, декларируемая ориентация на создание инсти­тутов современной либеральной демократии, с другой — «сопротивле­ние материала», бюрократическое выхолащивание демократических институтов и процедур при молчаливом согласии общества. По данным социологических опросов, более 40% россиян по-прежнему являются носителями традиционалистских ценностей и установок. Патерналист­ские установки по-прежнему доминируют в их сознании, они испы­тывают ностальгию по советскому прошлому (эпохе Л.

· С одной стороны, декларации о необходимости «задействовать в управлении страной основные интеллектуальные силы общества» для вхождения России в новое «информационное общество» и создание «экономики знаний», с другой — неспособность государственного ру­ководства и политической, экономической и интеллектуальной элиты страны дать адекватные ответы на вызовы постиндустриального глоба­лизирующегося мира.

Глобализация ставит все страны в жесткие условия, заставляя их изо всех сил бороться за свою конкурентоспособность, а ее нельзя до­биться, не оптимизируя государственное устройство и политическую организацию, социально-политические отношения. Демократия дает здесь важные преимущества гибкости, развязывания инициативы, вос­питания свободного человека, которые перекрывают все связанные с ней издержки. Сложившаяся в нашей стране гибридная политическая система также не может уклониться от этого вызова.

При этом, как представляется, причины усиливающейся экономи­ческой и интеллектуальной маргинализации России, в ситуации ди­намичного повышения спроса на знания, инициативность и научно­творческие кадры, связаны не с научно-промышленной отсталостью страны или доминированием носителей традиционалистского созна­ния среди населения, а как раз с «качеством» правящего класса, с него­товностью политических элит, руководителей крупных компаний и ор­ганов государственного управления к рациональному взаимодействию с субъектами интеллектуальной экономики и эффективному примене­нию импортируемых информационных технологий, с непониманием сущности новой информационной экономики и ее производительных сил, с запаздыванием в осуществлении «революции управления» на всех уровнях.

Поэтому вполне можно согласиться с «прогнозом», данным А. И. Соловьевым:

«. России еще долго придется сочетать в своем развитии и традициона­листские, и прогрессистские элементы и тенденции. Ну а в контексте ми­рового развития, наверное, мы будем играть роль периферии, которая бу­дет постепенно подтягиваться к перспективным формам управления, уже существующим на Западе».

В 1990-е годы Россия, как и большинство постсоциалистических стран, воспроизводила все основные признаки зависимого экономи­ческого развития: преобладание в экспорте сырья, внешний государ­ственный долг, растущее иностранное владение промышленностью и застой в сельском хозяйстве. В этой связи любопытно привести заклю­чительные слова из книги политолога А. Пшеворского «Демократия и рынок», вышедшей в США еще в 1992 г.:

«Неприкрытые факты свидетельствуют о том, что восточноевропейские го­сударства стремятся к капитализму и что они бедны. Это те же самые усло­вия, которые характерны для множества народов по всей планете, также мечтающих о процветании и демократии. Следовательно, резонно заклю­чить, что все они столкнутся с обычным для капитализма в бедных странах проблемами экономики, политики и культуры. Восток стал Югом».

Однако и в 2000-е годы, несмотря на благоприятную экономиче­скую конъюнктуру (высокие цены на энергоносители) и на постоянно декларируемые призывы модернизировать и структурно перестроить экономику, не произошло качественного изменения параметров эко­номического развития страны.

«Главная проблема и главный комплексный фактор угрозы нашему суве­ренитету, территориальной целостности и культурно-цивилизационной идентичности, — пишет А. Кокошин, — растущее отставание от наиболее развитых стран мира, а по ряду параметров и от стран, еще таковыми не являющимися».

Западные исследователи пишут о так называемом «ресурсном про­клятии» России, поскольку слишком большие запасы природных ре­сурсов, за счет которых по преимуществу формируется национальное богатство, а также сохранение государственного контроля над ними, создают очень серьезные препятствия в процессе осуществления эко­номических и политических преобразований страны.

Высокие цены на энергоносители в 2000-е годы позволили серьез­но укрепить и увеличить объем бюджета страны и повысить уровень жизни населения.

«принесло с собой самоуспокоенность, размягчение и самодовольство. От­каз после 2003 г. от настойчивого продолжения структурных реформ уже оказал отрицательное воздействие на рост ВВП, который начинает замед­ляться. Неэффективность использования мощностей тормозит экономи­ческий рост, и это обязательно будет все более острой проблемой».

Сегодня на наших глазах происходят события, свидетельствующие о все большей востребованности государства, способного справляться с внешними экономическими и политическими вызовами, с возрастаю­щими запросами со стороны населения, нуждающегося в «убежище» от последствий серьезного экономического кризиса. Эта ситуация приво­дит к новому типу «двойного давления» на государство, когда, с одной стороны, встает проблема защиты своих граждан, а с другой — как сде­лать государство сильнее, дешевле и эффективнее, как обеспечить за­щиту интересов «своих» компаний, конкурирующих на мировых рын­ках. Причем с того момента, когда социально-экономический кризис в 2008 г. стал общемировым, проблема «двойного давления» стала одина­ково актуальной и для богатых, и для бедных государств. Россия явно не справляется с этой проблемой и потому понесла наибольший урон от последствий глобального финансово-экономического кризиса.

Как считают многие аналитики, неудачи в реформировании стра­ны в немалой степени связаны и с тем, что российская политическая элита так и не сумела выработать ни одной привлекательной и убеди­тельной для общества идейной программы.

В начале “путинской эры” Г. Г. Дилигенский отмечал:

«Вся эта эволюция лозунгов и символов не обязательно является прологом к полному отказу от демократических институтов и свобод. Важнейшим ограничителем движения к авторитаризму является “внешний фактор”: потребность в партнерстве с Западом, стремление выступать “на равных” с лидерами западных демократий».

Действительно, за прошедшие годы Россия стала членом элитар­ного «клуба» наиболее развитых стран мира — «Большой восьмерки», она готова к тесному экономическому, финансовому и даже геополити­ческому сотрудничеству со странами Запада. Сегодня российский ми­нистр иностранных дел Сергей Лавров заявляет о необходимости рав­ноправного взаимодействия «трех самостоятельных, но родственных составных частей европейской цивилизации»: Европейского Союза, России и США.

Несомненно, что восстановление международных позиций России связано не с военной или экономической мощью, а с высокими ценами на нефть, растущей ее привлекательностью как поля для иностранных инвестиций и быстро расширявшегося рынка сбыта, а также выходом российского капитала на мировые рынки. Внешняя политика страны стала многовекторной, более твердой, прагматичной и уверенной, «по­скольку страна восстановила свою силу и веру в нее». В этой связи у нас и за рубежом стали писать о возрождении «русского империализ­ма», «о двоевластии во внешней политике России», когда (начиная с 2003 г.), наряду со следованием курсу конструктивного взаимодействия с Западом, набирает силу и другая — имперская тенденция, во многом являющаяся реакцией на практическую реализацию доктрины Буша по противодействию «оси зла» и идей «ограниченного суверенитета». Так, Р. Кейган пишет:

«Идеи, которые все шире распространяются в Европе и Соединенных Штатах, а именно ограниченный суверенитет, “обязанность защищать” (the responsibility to protect), “добровольный отказ от суверенитета” (volun­tary sovereignty waiver), — призваны обеспечить либеральным государствам право вмешиваться в дела нелиберальных государств. Ясно, что лидеры Китая, России и других автократий не приветствуют такие формы прогрес­са. И потому совсем не удивительно, что Китай и Россия стали главными в мире защитниками вестфальской системы государств с ее упором на не­зыблемое равенство всех национальных суверенитетов».

Однако, как констатируют авторы доклада для Трехсторонней комиссии, «. в сущности, курс России скорее оборонительный и независимый, чем агрессивный и экспансионистский. Россия будет использовать многие вилы давления на не столь сильных соседей и пускать в ход рычаги воздействия на главные державы там, где у нее появятся для этого возможности. . В на­стоящее время Россия не готова налагать ограничения на свое поведение дома и за границей, которые способствовали бы ее более близкому партнер­ству со странами, представленными в Трехсторонней комиссии (США, ЕС, Япония. — Прим. авт.) Тенденция имеет обратное направление: амбиции существующего руководства, поддерживаемого большинством электора­та, состоят в том, чтобы восстановить Россию как сильного, независимого, имеющего полную свободу рук актера на глобальной сцене».

Новый внешне- и внутриполитический курс по целому ряду при­чин получил поддержку «снизу». Представляется, что и стратегия стро­ительства «вертикали власти» появилась не только в качестве ответа на проблему предотвращения дезинтеграции государства, но и как реак­ция на настроения большинства электората России. При этом очеред­ные меры по рецентрализации власти следовали за очередным громким террористическим актом и соответствующим образом обосновывались: «Единство власти — необходимое условие единства нации. Конечно, вы­боры руководителей субъектов Федерации законодательными собраниями по представлению президента не обеспечат сами по себе скорой победы над врагом. Но позволят значительно увеличить запас прочности нашей полити­ческой системы, адаптировать государственный механизм к экстремальным условиям необъявленной войны», — писал, в частности, В. Сурков.

В таких условиях возрастает потенциальная опасность усиления ав­торитарных тенденций в российской власти, в то же время отчасти вос­требованных обществом в качестве средства «избавления от страха», нагнетаемого террористами.

По данным мониторинга публичной поддержки демократии по 70 странам, включая 10 исламских, медианное значение поддержки со­ставляет 92%, а в России — 62%. Это меньше, чем в Пакистане, где она составляет 68%. Зато 49% россиян убеждены, что «для страны хорошо иметь сильного лидера, который бы не беспокоился о парламенте и выборах». Однако, несомненно, правы авторы доклада Трехсторонней комиссии:

«Большинство россиян возвращению в 1990-е предпочли бы традицион­ный, русского разлива авторитаризм, но отсюда не следует, что таков их идеал. Есть основания полагать, что русские хотели бы лучшей демократии (приспособленной к российским условиям), а не меньше демократии. Они хотели бы иметь современную Россию, а не отсталую Россию. Они хоте­ли бы видеть Россию на достойном месте в ряду передовых стран мира, а не пребывающим в изоляции, лишенным уважения второразрядным государством.

Если руководство намерено, опираясь на народную поддержку, достичь им самим поставленной цели, авторитарные учреждения и традиции. долж­ны быть приспособлены к требованиям времени и создана среда, позво­ляющая демократии расти снизу вверх, восходя от широких низов к вер­шинам власти, как это имело место в других краях».