История Бреста 79. "Валя Зенкина вспоминает". Проект "В поисках утраченного времени" от 29 октября 2010
В августе 1987 года Валентина Ивановна Сачковская, больше известная как Валя Зенкина – 14-летняя дочь старшины музыкантского взвода, отправленная немцами передать ультиматум защитникам Брестской крепости и оставшаяся в каземате, – адресовала музейному сотруднику Татьяне Ходцевой тетрадку воспоминаний о молодежном подполье в оккупированном городе. У Татьяны Михайловны, десятилетиями поддерживавшей связь с очень многими свидетелями и участниками брестских событий июня 1941 года, именно с Сачковской сложились отношения не просто неформальные, а душевно открытые. «Она не врушка», – обронила как-то Татьяна Михайловна на мои расспросы, а такая характеристика из ее уст дорогого стоит…
«Где-то в конце августа или начале сентября 1941 года в оккупированном Бресте я встретила свою школьную подругу Цилю Пикус (мы вместе учились в 7-м классе СШ № 15).
Циля сидела на скамейке в сквере на ул. Гоголя около какой-то могилы. Я тогда еще не знала, что какие-то добрые люди похоронили на месте гибели Цилину маму и поставили деревянный крестик. Циля только выписалась из больницы после ранения, а ее братья Лева и Борис еще находились там. Их квартира на площади Свободы была разграблена, и Циля поселилась во флигеле во дворе того же дома.
Подруга пригласила меня зайти. Заглянули в их бывшую квартиру и нашли на полу портрет отца, но вбежавший человек вырвал его из рук и сказал по-польски: «Нема юж его». И мы направились во флигель, где кроме Цили разместились Жуликовы, Радкевичи и Боковы.
Здесь я познакомилась с секретарем подпольного горкома партии Петром Георгиевичем Жуликовым, о чем я тогда, конечно, не знала. Он очень подробно расспросил об обороне крепости, ее защитниках, попросил побывать у лагерей военнопленных с целью поиска моих знакомых – защитников крепости. Лагерей около Бреста было несколько: в Южном, на Киевке, Граевке, где позже содержались так называемые «цивильные рабочие», направляемые в Германию, и в домах комсостава под крепостью. Там пленных держали для обслуживания немецких госпиталей, воинских частей и других учреждений.
В первые месяцы войны в городе организовывались так называемые комитеты взаимопомощи по национальностям: польский, белорусский, украинский, русский, еврейский. Все они делали ставку на молодежь и сеяли национальную рознь. В комитетах работали сравнительно молодые люди, как, например, бывший учащийся нашей школы Леонид Перевертайло – в украинском комитете. Он был комсоргом нашей школы, хорошим оратором. Не знаю, как он попал туда на работу, но вскоре его нашли повешенным прямо там же, в комитете.
Борис Пикус до войны работал слесарем в каком-то автохозяйстве. Молодой, общительный, энергичный, он сразу же после выписки из больницы стал помощником Петра Георгиевича и начал организовывать молодежь на борьбу с захватчиками.
Для того чтобы насаждаемое оккупантами идеологическое влияние на подростков не несло своего отрицательного воздействия, ребята стали разъяснять сущность этих комитетов. Собирали по детям и в домах восточников литературу и стремились к тому, чтобы в работе этой подпольной библиотеки участвовало как можно больше актива.
Помню книгу «Избранное» Матэ Залки, на которой Толя Жичилкин своей рукой вывел слова Долорес Ибаррури «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», а на книге «Как закалялась сталь» – «Мы – новое поколение корчагинцев, поможем своей стране». «Рожденные бурей», «Железный поток», другие книги передавали только тем, в ком были уверены.
Ребятам нужны были пропуска, чтобы ходить по улицам в ночное время: в крепости, где ночью не было немцев, можно было найти много оружия. Борис устроился в железнодорожную организацию пилить дрова и какое-то время работал на расчиске руин в крепости.
Конечно, я не знала, кто тогда возглавлял подполье. Я видела у Пикусов Нестеренко, который жил неподалеку, а позднее, когда они переехали на ул. Листовского (ныне Буденного. – В.С.), туда часто приходили Толя Жигимонт, Ваня Иванов, Катя Меньшикова, Володя Горин.
Ребята из гетто, которые до войны учились в нашей школе, – Михаил Фаерман, Изя Каган, Володя Эпштейн, – работали в крепости, и, когда их строем вели обратно в гетто, они умудрялись занести к Пикусам оружие или патроны («склад» был в сарае за домом). Все они состояли в подпольной организации гетто. Нередко приносили медикаменты и одежду для бежавших из плена военнослужащих.
В печку был вмонтирован радиоприемник, по нему слушали и записывали сводки Совинформбюро. Когда ребята работали, мы с Цилей гуляли на улице, а потом все вместе играли в лото, домино, и трудно было представить, что ребята только что решали важные дела.
Первым печальным событием стал арест и расстрел Володи Ковязина (сына командира батальона из 333-го стрелкового полка). Примерно в декабре 1941 года его захватили с записью сводок Совинформбюро, но больше арестов тогда не последовало.
Когда немцы начали угонять молодежь в Германию, Петр Георгиевич Жуликов через биржу труда (как я потом узнала, там работала подпольщица Елена Попова) помогал трудо-устроиться на железную дорогу, где надо было мыть вагоны, приходящие с фронта. Там валялось много немецких патронов, которые мы собирали и уносили в мусорную яму – условленное место, куда за ними потом приходили. Также мы могли следить за движением поездов по станциям Брест-Центральный, Полесский, Восточный.
В 1942 году в начале года я познакомилась с сестрами Кравцовыми – Надей, работавшей со мной и в свою очередь познакомившей меня с Верой и ее подругой Валей Бубновой, которые помогали военнопленным, но связи с ребятами не имели. Через Цилю мы связались с Жуликовым, и тот рассказал, что и как мы должны делать. На встречу мы ходили с Цилей, а потом я передала сведения Вере.
Борис весной 1942 года с группой ребят был послан создать комсомольский партизанский отряд, но так получилось, что около Подлесья их окружили. Борис погиб, а Рева, Хромова и остальные вернулись в Брест.
Циля перешла на нелегальное положение, потом ее переправили в отряд, а мы остались пятеркой: Вера, я, Валя Бубнова, Аня Николаева и Зина Брендель (впоследствии партизаны отряда им. Буденного). Продолжали заниматься начатым делом: ходили в лагеря, носили листовки, собирали оружие и патроны, вскрывали в вагонах аптечки с медикаментами.
Иногда патроны носили на явку в д. Вычулки. Там был старостой подпольщик Петр Веремчук, имевший связь с группой Жуликова. Один раз мы побывали там с Марией Алексеевной Жатьковой (Жуликовой), а потом уже сами. Приноравливались ходить в свои выходные, по два человека, причем Вера по состоянию здоровья этого не делала, у нее были слабые легкие.
Она была очень общительной девушкой, прекрасным товарищем, а нас оберегала. Ребята-пленные наших адресов не знали, а знали только ее.
После гибели Бориса и ухода Цили я иногда советовалась с Толей Жигимонтом и Ваней Ивановым, а иногда и с Марией Алексеевной. Это была славная женщина, которая, несмотря на то что имела троих детей, вместе с Мариной Алексеевной Боковой поручились в магистрате за детей Пикусов, чтобы те получили русские документы, сохранив жизнь Циле и Леве. (Леву подпольщики устроили в деревню Высоковского района, где он прожил до освобождения.)
В конце 1942 года мы готовили к побегу группу военнопленных из лагерей из-под крепости. Петр Георгиевич нам передал, что их нужно очень проверить, т. к. они находились в несколько ином положении, чем остальные. Они работали, их лучше кормили, а иногда их разрешали посещать. Мы носили им передачи, а однажды Вера показала, где живет, что оказалось роковой ошибкой.
В мае 1943-го «наши» пленные бежали по разработанному плану. До этого мы много раз ходили, изучали местность, казалось, этот план был изучен и ребятами. Я все передала Вере, она – в лагерь, но при побеге двое заблудились и пришли на квартиру к Вале Бубновой. Та отвела их на место и осталась в партизанах. Через 4 месяца Валя погибла в отряде им. Фрунзе, о чем сообщил один из бежавших тогда пленных – Тимофей Игнатьев.
К нам на встречи чаще других выходили Тимофей (впоследствии командир взвода отряда им. Фрунзе), Петр Шитаев, москвич, позже сражался в этом же отряде, Володя (фамилии не помню), и еще одного военнопленного фамилию хотелось бы забыть – Николая Ш., проживающего в Бресте. Он хорошо воевал потом в отряде, но, когда я обратилась к нему с просьбой рассказать о судьбе ребят, сказал, что никаких девушек не знает, кто-то ходил к ребятам, но сам он был женат… Один из 17-ти бежавших, знавший Веру, попал к немцам и, не выдержав пыток, назвал ее имя…
В конце июня после ареста Веры нам тоже предложили переправиться в партизанскую зону.
Игнатьев добровольно ушел в армию осенью 1944 года, и следы его затерялись, да и все они ушли воевать.
Бориса Аношкина, сына комиссара полка, расстреляли в одно время с Верой, но они даже не были знакомы. Борис, как и Вера, не выдал своих товарищей – Володя Горин и другие ребята продолжали работать в подполье.
Погиб и Ваня Иванов. Летом 1943 года он пришел в Брест из партизанского отряда, а дома его ждала засада. Ваня отстреливался и был убит. Он и Толя Жигимонт учились в СШ № 15 (где пединститут) в 9-м классе, были вожатыми.
Я знала Михаила Михайловича Жигимонта, его жену тетю Марину. Еще в начале войны, когда приходила к Циле, на площади Свободы немцы установили репродукторы и около них собирались люди, здесь встречались и подпольщики. Приходил и Михаил Михайлович, бывал он и на квартире Жуликовых.
Осенью 1943-го в Сварыни (деревня в «партизанской» зоне. – В.С.) я встретила Толю Жигимонта, который рассказал о трагедии, постигшей брестское подполье. Сам он уцелел лишь потому, что по заданию Петра Георгиевича был послан с делегацией украинской молодежи в Германию, а по возвращении уцелевшие подпольщики прямо с вокзала отправили его в партизанский отряд.
Помню Сашу Полякова, одного из соратников Бориса Пикуса, которого в 1943 году несколько раз укрывала у себя Зина Брендель.
У наших ребят (последней партии бежавших из плена) не было оружия, и мы обещали вместо оружия передать за каждого человека по 500 немецких патронов. И мы это сделали. Зина, Аня, Валя и я пошили патронташи, набивали их украденными в вагонах патронами и каждую неделю носили то в Шебринский, то в Старосельский лес.
Раз в неделю шагали 30-40 километров по лесам и болотам, носили медикаменты и соль. Медикаменты мне помогала доставать жена инструктора политотдела 6-й стрелковой дивизии Галина Попова – ее муж капитан Попов лежит на сельском кладбище деревни Черни (погиб в 1941 году). Мы не раз приходили к этой могиле. Галя была в партизанах, умерла в 1944 году. Ее подругу, Ефросинью Антипову, муж которой Александр Антипов был редактором дивизионной газеты, угнали в Германию.
О расстреле Веры Кравцовой и Бориса Аношкина я, будучи в партизанах, читала в какой-то газете, по-моему, это была малоформатная «Заря», в июле или начале августа 1943 года.
В Бресте нам с Зиной Брендель помогала еще Майя Кононова, на год моложе меня, ее отец был военным. Жила она на теперешней ул. Карбышева в одном доме с семьей Анатолия Виноградова и с нами, а потом ушла с матерью в партизанскую зону.
С Вериной мамой Варварой Иосифовной Кравцовой я переписывалась до ее кончины, она считала меня своей второй дочерью.
Трудно вспоминать, как мы, сами голодные, добывали одежду и питание для пленных, собирали в вагонах окурки, делали из них табак, потом меняли на хлеб, потом на одежду и т. д. и шли к проволоке… Они были настоящие друзья – незабываемые Верочка и Валя, Борис Пикус, Борис Аношкин, Володя Горин, Володя Ковязин, ребята из гетто…»
Брест хэлп! Нужен ремонт авто
Всем привет! Похоже, только сила Пикабу сейчас может выручить. Приехали в Брест из Минска, а машинка того, встала. Машина на автомате, пассат б6. На приборке пишет parking brake error, в это время коробка уходит в аварийный режим. Заметили, что если просто завести и включить D, спустя время на панели начинает вместо D1 прыгать на Р, туда-назад и всё, не едет. Сначала помогло просто сбросить клеммы с аккумулятора, но спустя полчаса не выходит даже 10 метров проехать. Если есть мастера в Бресте, кто подскажет причину поломки, а в идеале поможет с ремонтом, это будет чудо. На которое очень надеемся.
В Бресте 17-летняя учащаяся стала жертвой насилия со стороны сверстниц
Обычный вечер в общежитии: ребята готовятся ко сну, воспитатели проверяют, все ли студенты вернулись с прогулок. В общежитии одного из учреждений образования Бреста воспитатель обратила внимание на 17-летнюю девушку, которая находилась в состоянии паники и истерики. После выяснения обстоятельств было установлено, что она стала жертвой нападок со стороны сверстниц.
4 мая трое девушек (двум по 16 лет, третьей - 15) на глазах у других учащихся, демонстрируя свое физическое превосходство, наносили потерпевшей удары по различным частям тела, причиняли ей моральные страдания, оказывали психологическое воздействие, при этом снимали происходящее на камеру мобильного телефона.
В отношении троих девушек Брестским межрайонным отделом Следственного комитета возбуждено уголовное дело по ч.2 ст.339 (хулиганство, совершенное группой лиц) Уголовного кодекса Республики Беларусь. Устанавливаются все обстоятельства произошедшего.
Ответ на пост «Не выложил собаку- не пикабушник»
Разница в секунды, а как будто три разных собаки)
Кто нас увидит, дайте 🖐🏻, Сила Пикабу
Ответ на пост «Брест. Беларусь. Враг не пройдет»
23.01.2022 Брестская Крепость
Ответ на пост «Поработаю на пикабушников бесплатно»
Запущу рекламу вашего бизнеса. Таргет вк, Рся. Бесплатная с меня работа. От вас рекламный бюджет и уважительное отношение
И второе, чем могу помочь - лекарства из Бреста, Беларусь. Смотрю цену+доставку, пишу вам, вы мне перевод, я отправляю сдэк или дпд. Почтой нельзя вроде
Имейте ввиду, некоторые лекарства у вас без рецепта, у нас - только по рецепту. И наоборот. Посмотреть цены и наличие можно на таблетка.бай
Моя телега InstaZaKofe
Пишите Сила Пикабу, пойму, откуда запрос
Фотобродилка: Брест, Беларусь
Брест из разряда тех городов, в которых бывал множество раз, и видимо именно потому никак не получалось написать по нему бродилку - непонятно с чего начать. Вроде по логике надо с самых первых посещений города, но с тех пор прошло уже много времени, что-то изменилось. Если с самой последней, то часть интересного пропустишь. Поэтому принимаю волевое решение: первая история будет про поездку весны 2019 года. Понятно, что в нее не вошли все брестские достопримечательности, но многие интересные места есть, так что вперед!
Фотобродилка по Бресту полностью со всеми фото в большом разрешении и описаниями что есть что: https://fotobrodilki.by/brest-belarus/
Зима-Весна
Выезжал в 6 утра из Минска в жёсткую метель. Рядов небыло видно на Брестской трассе. Сугробы. А по приезде в Бресте меня встретила весна.
Дышать
Каково это — попасть в реанимацию с «короной». Рассказ пациента.
Брестчанин поделился своей историей борьбы с COVID-19.
Вышел Саша из больницы. Месяц адочка с реанимацией. Как не заказывал. Пост не только о том, как лежать пластом в каменном мешке. Но и о людях, которые белыми призраками ходят вокруг тебя, пытаясь достать с того света. ***
Я пригвожден к больничной кушетке двумя резиновыми трубками. Они подают кислород в мои обожженные ковидом легкие. Это отдает в уши постоянным раздражающим звуком. Эдакой смесью радиошума и кипящего чайника. На соседней койке корчится старик без возраста. Глухой, слабо соображающий, практически не ходячий. Он поступил ночью и сестры с нянечками уже трижды на руках носили его в туалет. Адскую боль на лице деда выдает гримаса и сжимающий край матраца сморщенный кулак. Нас разделяет 50 сантиметров и целая жизнь. Объединяет одно. Надеюсь, не навечно.
В палату то и дело заходят медсестры, нянечки санитарки. В белых защитных костюмах, масках с прозрачными забралами. По голосу им всем лет 18. Да, пусть будет 18. Одна подвозит мне капельницу примерно на полтора часа. Вчера я такую едва пережил. Мне трудно дышать даже лежа на животе. В других положениях – задыхаюсь. — Потерпи, милый, — говорит сестра, помогая перевернуться на бок. – Потерпи. Мы сейчас как-то подберем, чтобы удобно, чтоб для тебя, чтобы вы все выкарабкались.
Кое-как я бухнулся на спину, закрыл глаза и на секунду память ворвалась сцена из кино. Наверное, из детства или юности. Полевой госпиталь, десять бойцов и медсестричка, которая бегает с бутылкой воды от одного солдата к другому, поит их и говорит: потерпите, миленькие.
Черт возьми, это я, в 37 лет, здоровый откормленный мужик с солидным животом и жизненным опытом должен ее успокаивать. Я-то отсюда в любом случае через неделю другую уйду. Лучше ножками, конечно. А она останется на бог весть еще сколько. И таких как я и дед только в этом отделении минимум человек 30. В этой больнице, как и в других теперь, нет профильных отделений. Кардиология, неврология, терапия – все стало инфекционкой. Я вот лежу формально в проктологии. Действительно, все через…
В палату входит разносчица пищи. — Мальчики, пожалуйста, вы должны покушать. Вам надо набраться сил…
Господи, девчата, да у вас их откуда столько? Я же знаю, что и без ковида ваша работа не сахар, а награда – не мед.
Медсестричка, зашедшая проверить мою капельницу, бросила взгляд на старика. Тот успел стянуть с себя трико до колен и в очередной раз отключился от кислорода, который нам подают через маски или нос, вставляя туда две трубочки – канюли. Мы с дедом получаем максимальную дозу – 15 единиц. И все равно дышится тяжело.
— Дедушка, давайте вернемся в обратное состояние, — абсолютно спокойным голосом произнесла медсестра, принявшись одевать его. Это повторяется уже раз в четвертый или пятый. – Потерпи, милый!
Дед ее не слышит. Она слышит его.
В палату входит наш лечащий врач. Доктор появляется как итоговый выпуск новостей: раз в день. Ну и потом, может, еще заглянет сказать что-то вдогонку. Я дотошен. Прошу каждое указание прокомментировать. И уж больно хочется понять: почему легче не становится. То дышать тяжелее, то кашель… Врач терпеливо и рассудительно отвечает… Так заканчивается первый день на больничной койке.
Городская больница №1. Брест. ***
Утро. Капельница не зашла. Задыхаюсь. Со стороны, наверное, выгляжу как рыба на берегу. Открываю рот, а воздуха нет. От страха кричу на все отделение. Прибегают медсестры, следом приходит врач. Затыкают лицо кислородной маской. Я теряюсь во времени. Неизвестно, сколько прошло часов до прихода еще одного доктора. Тот походил вокруг, что-то буркнул моему лечащему врачу…
— Доктор, — не выдерживаю, — шансов на тот свет много?
— Не буду врать. Много. Так что лежи и не дергайся. Весело, да? Еще неделю назад же на велике рассекал.
— Ничего, — успокаивают медсестры, — они всем так говорят. Чтобы люди пугались, слушались их и быстрее выздоравливали. У них в реанимации так…
У меня после этих слов упало.
— Да. Тебя туда переводят. Но это не страшно. Просто будешь под более пристальным наблюдением.
Вставать нельзя. Вещи с собой брать нельзя. Мобильный оставляешь медсестрам. Да что там мобильный – одежду. Всю. Кто был там – тот знает. Кто нет – лучше не знать. Раздевают тебя уже санитарки. Одежду в прямом смысле слова срывают. Меня перенесли на каталку, накрыли одеялом и повезли на лифте куда-то вниз.
Описать реанимацию сложно. Это сугубо личные впечатления. Палата – помещение с маленьким окном. На картинках или в кино вы наверняка видели эти складывающиеся кушетки и приборы с множеством проводков, которые подключают к тебе, как к подопытному животному. Кровать – гроб без крышки. На стенах нет даже часов. Связь с внешним миром потеряна. Очень скоро ты не понимаешь: день сейчас или ночь.
Лежишь в склепе, а в голове – слова врача, что шансы двинуть кони весьма высоки. Лежишь, кстати, только на животе. В так называемой прон-позиции. Это облегчает течение заболевания – легкие вентилируются. В носу – канюли, на лице – маска. Кислород бьет как вода из пожарного шланга. Дышится, вроде, нормально, если учесть, что это предел нагрузки. Дальше – ИВЛ, говорит врач. Так что, мол, дышите. Это все, что от вас требуется.
А у меня начинается паническая атака. Гроб, склеп, никакой связи с внешним миром… Уже потом я встретил зав. реанимацией, когда лежал в обычной палате. Тот улыбнулся, мол, дал я им прикурить. Впрочем, чему удивляться. В их отделении много таких. У меня началась гипоксия. От кислородного голодания мозг немного неадекватно воспринимал действительность. В какой-то момент я это почувствовал. Прошу аудиенции с психиатром.
Смирившись с действительностью, все, о чем я его попросил – выписать каких-нибудь таблеток или уколов. Успокоиться и уснуть. Следующие несколько дней – туман. Мне сложно вспомнить что-то отчетливое. Даже не могу сказать: где был сон, а где явь. Вот, приподнимаюсь, смотрю в окно в соседнюю палату, а там кого-то на ИВЛ дефибриллятором выхаживают. Реаниматолог кричит: не смотрите сюда! На мониторе я успел разглядеть прямую линию. Приснилось это или нет? Медсестры отвечали уклончиво, мол, не думай ни о чем. Дыши.
И я дышу, проваливаясь в сон. Часто слышу, как прикованного к кровати больного человека сравнивают с овощем. Себе я сам напоминаю больше кусок мяса на рыночном прилавке. Хотят – иглы втыкают, хотят – переворачивают, хотят моют тряпкой…
Еда не интересует вообще. За все время в палате интенсивной терапии я съел разве что пару йогуртов под конец лечения там. И то, уж очень уговаривала разносчица пищи. Ну как же так, вздыхала она, силы нужны. Выкарабкиваться надо…
Зато воду пьешь постоянно. Кислород зверски сушит. Отходить от этого безумия, воспринимать более-менее адекватно действительность стал, как потом понял, на шестой день. На седьмой меня выписали. Из реанимации. Всем, кто мучился со мной, терпел и выхаживал – спасибо.
К сожалению, я не видел ваших лиц даже в масках. Но я чувствовал невероятную силу, сверхчеловеческое желание помочь.
*** Спустя день мясо стало обретать тело. Как только меня бросили в обычную палату, передали из предыдущей вещи, я попытался встать. И упал. За неделю ноги атрофировались. Далеко, впрочем, и не сходишь. Я все еще подключен к источнику кислорода. И снова санитарки, сестрички, доктор, подбадривающий с каждым повышением сатурации.
— Молодец! Давай, крепни… И я креп. Как мог.
С переменным успехом, но все-таки вперед. После реанимации я, кажется, попал в санаторий. Относительная свобода передвижения, снова связь с внешним миром. Чувствуешь себя заново родившимся.
Вечером в палату заходит доктор, который оформлял меня по скорой. Молодой. Фамилия Котович. На груди на белом защитном костюме кот нарисован. Очень доброжелательный и грамотный врач:
— О, рад вас видеть… Живым!
— Что, все было очень вот так вот?
— Ну да. В реанимацию у нас по приколу не кладут. Я когда вас оформлял в больницу — у вас уже было плохо очень с дыханием. На следующий день прихожу в проктологию — а у вас кислород на максимуме. И вы совсем плохо дышите. Потом на следующий день зашел — а ваша койка пуста. Я очень испугался. Мне, правда, сказали, что вы в реанимации, но все равно было стремно.
— А мне как… Чудил в реанимации. Помню смутно, что мобильный требовал. Работать хотел… — Сказалась гипоксия. Нехватка кислорода мозгу. Это вызывает сбои. Паника, галлюцинации… Глюки я не ловил, а вот причудливые картинки из того, что окружает мозг, рисовал. Помню на смятом одеяле из складок сложился образ старушки в платке…
— Хорошие вы мне новости принесли, — заключает доктор Котович. — Очень рад, когда больные поправляются. ***
На следующий день снимаю маску (на короткое время это разрешается) и выхожу в коридор…
Трудно описать движ, который там происходит. Медики или бегут, или идут быстрым шагом. Откуда-то доносятся стоны. Грохочут тележки на которых перевозят больных в тяжелом состоянии.
Вскоре я увидел и накрытые тела, которые везли мимо нашей палаты на вечную выписку.
Снова всплывают ассоциации с полевым госпиталем. Да. Здесь идет настоящая война. Война XXI века, к которой генералы по всему миру совершенно не были готовы, ибо они всегда готовятся к прошедшей войне.
Многие из них до сих пор по привычке ищут врага в человеческом обличии: в танке или самолете. Потому что он виден, понятен и помещается в прицел.
Я представляю, сколько стоит один залп гаубицы или пуск ракеты.
Если бы каждую копейку от них собрать в один огромный кошелек и направить эти средства разработчикам вакцин, медикам в ковидные больницы… Сколько жизней было бы спасено, а не приплюсовано к тем, кто погибнет от разрыва снаряда…
*** Я дома. Слова доктора: «пора домой» готов слушать всю свою биографию. Да, к сожалению, процесс возврата нормальной жизни не такой быстрый, как я надеялся. Вряд ли смогу бегать и через месяц. Но, как там говорится: что не убивает – делает сильнее. Надеюсь, все будет так.
*** Спасибо. Всем. Врачам, медсестрам, санитаркам. Всех больниц и поликлиник.
Конкретно по мою душу тем, кто работает в отделениях, где лежал я: проктология, реанимация, кардиология.
— Судас Александр Валентинович;
— Копанько Олег Николаевич;
— Осовец Руслан Кириллович.
Довелось пообщаться и с главврачом на обходе в реанимации, Эдуардом Васильевичем Бабичем. Еще до приема успокоительных.
Диалог был примерно такой:
— Доктор, сколько мне тут лежать?
— Давайте мы вас понаблюдаем, — уклончиво ответил главврач.
— Но я не могу, я тут с ума сойду!
— У вас сильное поражение легких…
— … И что я должен делать?
— Не паниковать, не делать резких движений и сотрудничать с администрацией. Выполнять наши указания. Тогда все будет хорошо…
Амбулаторно в Брестской центральной поликлинике меня вытягивает, выслушивает, терпеливо отвечает и подбирает нужные пилюли терапевт Ольга Александровна Тагаева.
. Увы, я не знаю, как зовут других работников отделений больницы, где довелось лечиться за исключением Светланы из реанимации.
За сим – большая просьба к администрации клиники. И этой, и других. Будет в перспективе возможность – сделайте на сайтах больниц, поликлиник раздел, где можно будет прочитать о всех работниках, увидеть их прекрасные лица, не закрытые масками и не усталые, а горящие глаза, полные энергии и желания помочь тем, кто борется за свою жизнь.
Останки 730 человек найдены в Бресте на месте строительства жилого квартала
Стройка на месте массового расстрела. Уже найдены останки 730 человек, в черепах огнестрельные раныСкорее всего, людей здесь расстреливали в упор.
Останки 730 человек найдены в Бресте на месте строительства квартала, ограниченного улицами Советской, Дзержинского, Куйбышева и проспектом Машерова. Об этом «БГ» 26 февраля сообщила старший инспектор отдела культуры горисполкома Алла Кондак. Гильз среди останков пока не находили.
«Раны в черепах все затылочные», – рассказала специалист.
Извлечение останков продолжается. Предполагается, что на этом месте были расстреляны до 1 тыс. человек.
В период оккупации на месте, где идет строительство, размещалось Брестское гетто. По разным данным, там находилось до 28 тыс. евреев. Около 17 тыс. человек были вывезены и расстреляны в октябре 1942 года вблизи железнодорожной станции Бронная Гора в Березовском районе. После этого началась зачистка города от евреев.
«Их иногда даже не доводили до этого двора, расстреливали на месте. Когда собрали всех, набралось очень большое количество. Непонятно, почему их не отвезли на Бронную гору. Возможно, потому, что было далеко везти. А здесь на месте всё решили сделать. И выбрали вот этот квартал. Перед этим их собирали на улице Островского. Когда посчитали, что собрали их всех, то заводили их в этот двор со стороны улицы Советской, через знаменитую арку», – рассказал брестчанин Владимир Губенко.
Автор многочисленных карандашных рисунков рассказал «БГ» о том, как проходила ликвидация евреев и где еще в Бресте могут быть захоронения людей.
Истребление евреев Бреста началось 23 июня 1941 года. На улице Мостовой на Граевке жертвами стали первые три десятка подростков и юношей в возрасте 15 – 20 лет. Их гнали к грузовику, избивая прикладами, ногами, травили собаками, подгоняя их в кузова. Все это сопровождалось проклятиями и воплями «Schnell! Schnell!»
Брестское гетто было обособленным районом, со своим самоуправлением, полицией и т. д. Немцы общались с заключенными гетто через юденрат, который руководил хозяйственной деятельностью. Охрану вели только по внешнему кольцу. Когда в гетто начался голод, выходить из него могли только рабочие, остальных не пускали: местное население пыталось проникнуть туда. В обмен на хлеб, на продовольствие они получали деньги, драгоценности, которые были у евреев. В начале 50-х годов в районе 13-й школы во время работ на огороде школьники нашли банку из-под немецкого противогаза, которая была заполнена золотыми монетами: десятками и золотыми американскими долларами. Учителя отнесли находку в горком. Еще раз подобная находка случилась на месте, где сейчас запасное поле стадиона. Туда свозили землю с территории гетто, и вот на этом болоте дети нашли консервную банку. Долго ее пинали, пока она не открылась – там оказалась бижутерия.
После ликвидации гетто в октябре 1942 года началась зачистка его территории от прятавшихся евреев, тех, кто не попал под вывоз. Они прятались, их находили. Иногда расстреливали на месте. Евреев набралось очень большое количество. Почему выбрали этот квартал для окончательного решения еврейского вопроса в Бресте – вопрос остается риторическим. Перед этим евреев собирали на улице Островского. Оттуда их группами выводили на место расстрела, до которого было недалеко: с улицы Островского, под аркой дома на Советской во двор, где заключенными брестской тюрьмы были выкопаны большие ямы для захоронения жертв.
Мой знакомый Юрий Михайлович Карпук в 1942 году был заключенным брестской тюрьмы и принимал участие в захоронении тел. После расстрела партии жертв, число которых определяли немцы, они пригоняли заключенных для их погребения. По словам Юрия Михайловича, им приходилось буквально разгребать груды окровавленных тел. Эта «работа» продолжалась до полной ликвидации заключенных гетто и длилась не один день. После окончания экзекуций заполненные телами ямы были засыпаны землей и заросли чертополохом.
О том, что в этом квартале немцы расстреляли узников гетто, население знало. Мне его показал мой школьный товарищ Алик Садовский в октябре 1944 года. Алик Садовский – москвич, приехавший в 1940 году в гости к бабушке в Брест. Он пережил оккупацию, случайно избежав жабинковского расстрела.
Никто не говорил о том, что в 3-м форту, где сейчас находится БЭМЗ, расстреливали заключенных брестской тюрьмы. Об этом я узнал от своих друзей, которые катались там на лыжах. Расстрелянных хоронили на месте. Когда начался снос этого форта, никто об этом тоже не говорил. Но когда уже были построены некоторые корпуса и нужно было подводить энергоснабжение, воду, канализацию и т. д., когда начали прокладывать трубы, то обнаружили останки. И работы приостановились. По СНИПу, трубы должны быть в бетонных желобах. Никто ничего оттуда не доставал, проложили эти трубы, и до сих пор все это там лежит. Не знаю, расстреливали ли там евреев… возможно. Но очень многих заключенных возили именно туда.
Наших подпольщиков, которые попадали в руки гестапо и приговаривались к смерти, возили в крепость. Происходила казнь, очевидно, в районе тюрьмы «Бригитки» (с 1939 по 1941 годы тюрьма «Бригитки» имела статус тюрьмы строгого режима для политических заключенных – brestdatabase.by ) Кстати, развалины этой тюрьмы были очень хорошо видны в 1944-1945 годах. Это сейчас там заросли сплошные и высокие деревья выросли, а тогда их не было. Уже в 1944 году на месте Бригитской тюрьмы были развалины. Когда ее разбили, я не знаю. Или ее взорвали во время штурма, боев в 1941 году, а может быть, и позже. Возможно, именно там немцами расстреляны подпольщики за связь с партизанами. Точно так же, как было расстреляно польское подполье, работник магистрата Брониковски c женой, мать и дочь Енджиевские и др. Может быть, если будут проводиться детальные раскопки, что-то прояснится…
Сейчас, когда началась эксгумация в этом квартале, вокруг этого опять поднялся, я считаю, старый и нездоровый шум отдельных лиц: мол, как это так, почему их надо хоронить по еврейскому обычаю, ведь там могут быть и не евреи. Их нужно успокоить – там были только евреи. И в гетто были только евреи. Неевреев немцы расстреливали в 3-м форту, в районе «Бригиток» и по многим другим местам. В гетто неевреев не расстреливали. Но были другие случаи, правда, не здесь, а в Украине. Там были смешанные браки. Когда муж русский шел на расстрел вместе с женой еврейкой. Но в этом месте, как и на Бронной Горе, зачистка была особенная. Я уверен, здесь неевреев нет.
Я считаю, здесь можно было бы поставить памятник и огородить каким-то образом. Это место расстрела. Когда люди не знали, они хорошо жили, там и огороды у них были. На стадионе «Локомотив» же играют, а там лежат десятки тысяч человек. Правда, не расстрелянных, но умерших жителей Бреста – евреев. На нем спокойно играют футбол, устраивают спортивные праздники. Хорошо это или плохо – пусть каждый решает сам. Что до расстрельного двора, раз уже принято решение застройки и перезахоронения, то вряд ли все наши мнения будут учтены. Их перезахоронят, слава богу, вывезут все, зачистят.
В октябре 1942 года узники гетто были вывезены к ж/д станции Бронная Гора (Березовский район) и там расстреляны.
Помогите найти другие места
– Не так давно вышла книга немецкого историка Кристиана Ганцера «Брест. Лето 1941. Документы. Материалы. Фотографии». Это не какие-то измышления – это документы. В ней меня приводит в ужас третья глава, которая называется «Террор» и которая рассказывает о зверствах в июле 1941 года. 307-й полицейский батальон, который занимался экзекуциями в Бресте. В этой главе приведены свидетельства, допросы полицейских этого батальона, которые рассказывали, как они расправлялись с еврейским населением в Бресте. По их словам, по их подсчетам, было расстреляно порядка 10 тысяч брестских евреев. Это ориентировочно треть того еврейского населения, которое жило в Бресте в то время. Их расстреливали за городом. Есть описания, как, куда везли их, как это было организовано. Это мерзко читать. Они расстреливали их за городом
Но те места, где их расстреливали, сегодня в городе. И я предполагаю, что мина замедленного действия, как на Советской, может возникнуть в любом из уголков Бреста. И через газету я бы хотел обратиться к людям: помогите найти те места. Их, безусловно, надо обозначить и почтить память тех людей, которые погибли.
С таким призывом обратился через «БГ» к жителям областного центра брестчанин Игорь Наймушин.