Джихашвили Мусто. Кавказское сафари Иосифа Сталина.
Нет, это не порядковый номер заключенного, и отнюдь не номер тюремной камеры, или же, «хаты», как принято говорить в среде блатных… Но хорошо поразмыслив, можно прийти к выводу, что в Советском союзе каждый номер мог иметь двойной, а то и тройной, смысл. Всякий номер мог означать относительную свободу, конкретную тюрьму и…абстрактную могилу…
28 декабря 1936 года не стало председателя Совнаркома Абхазии Нестора Лакоба.
26 декабря он был вызван в Тбилиси. Вечером следующего дня его заманили на ужин: к Лаврентию Берия…
Лаврентий Берия и Филипп Махарадзе на траурной церемонии по смерти Нестора Лакоба.
Да, Нестора отравил Берия. И не столь важно, кто именно «приправил» рыбу ядом – сам Лаврентий, его мать или дражайшая супруга. Но я хочу вспом-нить о другом, весьма важном для нашей семьи дне…
Тело председателя Совнаркома забальзамировали и упокоили в склепе, специально сооруженном для этой цели в Ботаническом саду…
После похорон Нестора Лакоба прошло не больше месяца. Как вдруг, по городу поползли слухи: смутные, неясные, словно обрывки фраз.… За нашими спинами шептались соседи, знакомые, коллеги бывшего руководителя республики.
Сарие вызвали в Горсовет. Я попросился ее сопровождать…. Пришлось долго ждать назначенного приема, а ведь еще несколько месяцев назад, и председатель горсовета, и его заместители встречали нас как почетных гостей.
Наконец сестру пригласили в кабинет.
Председатель горсовета Александр Читая и его заместитель Анатолий Вардания когда-то дружили с Нестором. Но как, и почему изменилось их отноше-ние к нам, отчего мэр уткнулся в бумаги, а заместитель смотрит куда-то вдаль, поверх наших голов?!
Но Александр Читая, все-таки, был вынужден взглянуть на Сарие. На жену друга и партийного соратника. Она сидела в его кабинете, - гордая, строгая, бледная; в черном траурном платье. Она ждала обвинительного вердикта. Ибо весь этот поток сплетен должен был вылиться в приговор.
Читая, с огромным трудом поднял на нее глаза… и начал: «Как установлено, Ваш муж, Нестор Лакоба, является «врагом народа». Поэтому правительство Абхазии постановило перенести его тело из Ботанического сада на Михайловское кладбище: сегодня, в два часа ночи. Присутствовать при перезахоронении со стороны родных и близких могут только жена и мать Нестора Лакоба…».
Он закончил и опустил глаза. Но что означало: «Присутствовать при перезахоронении могут только…». О чем говорило эго ограничение?
Да о том, что мы были уже не членами семьи признанного абхазского руководителя, а едва ли не преступниками, политическими отщепенцами, которым можно отказать и в общепринятых проводах покойника.
Сарие не стала взывать к их совести, хотя могла бросить бывшим друзьям мужа не один упрек. Лишь покидая кабинет председателя, она обронит слова, ставшие крылатыми: «Значит Нестор «враг народа», а вы «друзья народа?!» .
В ту же ночь труп Лакоба был перевезен на Махайловское кладбище. Здесь его могилу обозначили под номером 3672. А склеп в Ботаническом саду разрушили, землю под ним перекопали и засеяли травой…
Спустя девятнадцать лет я и мой старинный друг Джемал Колбая отправимся на Михайловское кладбище и раскопаем могилу Нестора. Увы, она окажется пустой…
Через какое-то время мне расскажут, что в конце 1937 года останки Нестора были подвергнуты эксгумации, затем перевезены в район, называемый Маяком, и там сожжены; а пепел то ли развеян над рекой, то ли брошен в яму с известью…
Но эта информация окажется ложной…
Лаврентий Берия помогает нести гроб с телом Лакобы.
Гибель семьи.
Сарие с сыном Рауфом.
В один из теплых октябрьских дней 1937 года пятнадцатилетний Рауф шел по главной сухумской улице с теми сверстниками, родители которых пока не успели или не сообразили запретить мальчикам встречаться с сыном «врага народа». Неожиданно, на перекрестке Сталина и Атарбекова он увидел властелина Грузии Лаврентия Берию, стоящего в окружении нескольких неизвестных Рауфу мужчин. Мальчик счел эту встречу огромной удачей, и смело подошел к старому «другу семьи». Однако и для Берия, и для окружавших его нукеров, появление Рауфа оказалось полной неожиданностью. И люди, готовые по первому блеску пенсне Лаврентия на какие угодно действия, оторопели как малые дети, да и сам патрон растерялся не меньше. И одному Богу известно, какие мрачные мысли пронеслись в его голове. Спохватившись, этот прекрасный актер обеими руками привлек к себе сына Нестора Лакоба. Повидимому, ему удалось одновременно ощупать мальчика, чтобы обезопасить себя от каких бы то ни было неприятностей. Затем, обведя оторопевших приспешников уже холодным взглядом, Лаврентий нарочито громко спросил: «Как поживаешь, Рауфчик? Не обижают ли тебя здесь?»
И дружелюбно похлопал мальчика по плечу.
Рауф Лакоба – сын Нестора и Сарие.
Рауф давно грезил об этой встрече, но теперь его мечта осуществилась. От такого сердечного внимания, он расчувствовался, и слезы, предательские слезы, совершенно вытеснили из его не по-юношески умной головы стройные мысли, которые он вынашивал все это страшное время…
«Дядя Лаврентий, - захлебываясь от слез, произнес Рауф, - может быть…мой отец, Нестор Лакоба, действительно в чем-то виноват…ведь он был профессиональным политическим деятелем. Но мама, Вы ведь прекрасно знаете, что она никогда не занималась политикой. Освободите ее…верните мне маму, дядя Лаврентий!»
Внезапно Берия очень громко, так громко, чтобы услышал каждый в обычной для провинции толпе зевак, произнес: «Хорошо, Рауфчик, скоро мы разберемся во всем, и твоя мама вернется домой».
Но той же ночью несколько чекистов подняли с постели испуганного, измученного ожиданиями тщедушного мальчика. После повторной конфискации имущества, - того малого, что «милостиво» было оставлено при аресте матери, его отвезли в НКВД, чтобы через четыре года, проведя через все, что полагалось «врагу народа», расстрелять в подвале Бутырской тюрьмы. Стоит ли говорить, что Рауф сам отдался в руки НКВД, причем дважды: когда подошел к Берия с просьбой освободить мать, и позже, когда написал из лагеря теплое, почти сыновнее письмо тому же Лаврентию с просьбой пересмотреть его дело. В стране, где даже туалеты находились под надзором «всевидящего ока власти», он бы вряд ли избежал пули.
Все было кончено. Нет, не в июле 41-го, когда по выражению поэта: «Рауфа вывели и расстреляли». Все было кончено той октябрьской ночью 1937-го. Не стало большой, крепкой, дружной семьи. С того злосчастного дня, когда Лаврентий Берия или Нина Гегечкори подсыпали отцу Рауфа цианистый калий в тарелку с речной форелью, прошло меньше года. Но за это время в тюрьмы и подвалы НКВД попали едва ли не все родственники Нестора и его жены Сарие. Да разве только родственники? Неужели, только «попали»? Исчезли почти все прямые и косвенные свидетели гибели председателя Абхазского Совнаркома. Пропали люди. Сгинули дома, вещи.
Через несколько дней после ареста Сарие, наша сестра Назие, тогда еще студентка сухумского вуза, по своему разумению придя к выводу, что женщина женщину лучше поймет, отправилась к жене беспартийного наркома внутренних дел Абхазии Пачулия. С единственной целью облегчить если не участь арестованной Сарие, то хотя бы условия ее пребывания в тюрьме. Недаром говорят, что наивность – родная сестра невинности и двоюродная – глупости.
Жена наркома приняла Назие настолько радушно, что сестра сочла это за признание ее былого авторитета (еще несколько лет назад самого Сталина сватали к Назие). Хозяйка же решила ошеломить гостью своей новой мебелью, тем более, что она была уверенна: Назие привело в ее дом женское любопытство. Но когда благоверная наркома распахнула перед гостьей двери двух смежных комнат, сестра ахнула, ибо узнала спальный и столовый гарнитур еще живой, даже не осужденной Сарие…
Но хватит о вещах, ведь речь идет о человеческой трагедии…
Сарие успела сделать главное до своего ареста. Она перезахоронила тело Нестора, так как была убеждена: надругаются, непременно надругаются. О том, где теперь покоится бывший председатель совнаркома, знали только она, мать «глухого» и наш брат Хэмди. Но они ничего не скажут: ни следователям, ни стукачам в тюремных камерах, ни самому Лаврентию Берия. И унесут эту тайну с собой, в могилу. Не скажет Сарие ни слова об архиве мужа, который мы спрятали под полом кухни (одному Аллаху известно, как его не обнару-жили чекисты), ни о чем-либо другом, что может задеть честь Нестора. Но сколько мужества, отчаянного, необъяснимого мужества понадобилось ей, что-бы не «расколоться». Нет, это мужество изначально сидело в ней, родилось с ней. Ведь не испугалась она когда-то, несмотря на угрозы братьев, несмотря на мусульманское воспитание, бросить дом и уехать к Нестору – христианину-язычнику. В совершенно чужой Сухуми.
От нее требовали сознаться в том, что Лакоба готовил заговор против Сталина; что этот заговор должен был осуществиться ее руками. Пистолет или яд? Но этот позолоченный пистолет ей подарила сама Надежда Сергеевна – супруга Сталина…
Рауф Лакоба, Светлана и Яков Джугашвили на палубе парохода.
Пистолет или яд?
Летом 1932 года Коба с женой отдыхали на Холоднореченской даче. Перед отъездом высоких гостей в Москву Лакоба стал настойчиво просить Сталина посетить озеро Рица. Практичный Нестор преследовал две цели: отдохнуть вместе с самим вождем и привлечь его внимание к развитию этого райского уголка природы. Возможно, Сталин поддался уговорам жены, ее романтическому настроению: верхом на лошадях сквозь девственные леса или же на автомобилях по бзыбьской долине! Что может быть привлекательнее? Но вероятнее всего, вождю захотелось хоть на несколько дней отойти от государственных дел. Ведь и на даче, судя по многочисленным свидетельствам, у него не было такой возможности. Так что Коба согласился.
До пункта назначения добрались лишь к закату солнца. Сталина с супругой поместили в апацхе пастуха, - скромном временном жилище с глинобитным полом. Чете Лакоба, нескольким гостям и многочисленной охране вождя оставалось коротать ночь под открытым небом, расположившись у ярко пылающего костра. В непосредственной близости от апацхи.
Ничто так сладко не клонит ко сну, как тепло, исходящее от костра. Может быть поэтому, Сарие попросила мужа рассказать какую-нибудь историю. «Хотя бы сказку», - сказала она, словно назойливый ребенок. И чтобы не заснуть, чтобы не дай Бог (или боги) не «оставить» вождя, Нестор, познавший безотцовщину, крайнюю нужду и сплошные тройки в свидетельстве об окончании реального училища; понюхавший пороху в гражданскую, еще в двадцатые годы, вместе с женой, владевший первыми в Абхазии автомобилями, а главное, вкусивший еще не смертоносный, но все же яд конкурентной борьбы (а то зачем он здесь, в Абхазии, стал первым из последних?) начал что-то рассказывать. И вдруг, такое тоже бывает, из темноты вышел Сталин. Разумеется, все присутствовавшие, как по команде, поднялись с мест, и не потому, что некоторые были абхазцами.*А Сталин, - неважно имелась при нем трубка или нет, - был настоящим Сталиным, - уже царем, императором, но, несмотря на солидный возраст, пока что молодым богом… Он обратился к Сарие:
«Надя просила, чтобы Вы пошли к ней!».
Сарие Ахмедовна тут же ушла, а вождь занял ее место у костра. Да, это был еще молодой бог. Правда, Лакоба уже ничего не говорил, но Иосиф Вис-сарионович рассказал, как вспоминали впоследствии очевидцы события, несколько «замечательнейших притч». Наполовину глухой, Нестор был так же плохим стенографистом, но много слушателей – это почти магнитофон. Кому-то все же удалось записать притчи, а впоследствии Нестор переписал их набело. Эти притчи, - не могу поклясться, что Сталин был не только их рассказчиком, но и автором, - сохранились в архиве Лакоба и дошли до наших дней. Но недосуг пересказывать притчи. Другое дело – Сталин. Думаю что он, если и был когда-то нормальным человеком, то только в те далекие годы, потому что не мог еще владеть собой…или еще не полностью овладел. Он еще не целиком избавился от скромности, ведь и бандиты бывают скромными. А он все еще находился в шкуре, полинявшей, правда, шкуре, простого бандита. Он оставался еще в какой-то, пусть и незначительной степени, закомплексованным люмпеном. А главное, потенциальные противники еще не были уничтожены…
Что до Сарие, то она не смыкала глаз в «апацхе надежды Сергеевны». Да и хозяйка с веселой ноткой в голосе вдруг рассказала, что едва Иосиф Виссарионович переступил низкий порог хижины, она спросила его: «А где ночуют Лакоба с супругой?»
«Они у костра, со всеми!», - ответил Сталин.
«И ты, сын седого Кавказа, посмел оставить ее одну, среди стольких мужчин?!»
«Она с мужем»,- пробурчал Сталин.
«Тогда я вскочила на ноги и уверенно сказала: пойду к ним и сяду рядом с Сарией», - уже со смехом продолжала сплетничать Надежда Сергеевна.
Но Сталин сам вышел из хижины.
Надежда Сергеевна, поняв, что Сарие, не зная, как ответить, сильно смущена, привлекла ее к себе, поцеловала в щеку и весело сообщила: «Не волнуйтесь, он в долгу не останется, особенно за сына «седого Кавказа».
Утром Надежда Сергеевна, в знак дружбы подарила Сарие позолоченный дамский пистолет и веер из слоновой кости. Пистолет изъяли при первом же обыске. А веер лежит у меня на каминной полке.
Но каким образом узнал Лаврентий о подарке Надежды Сергеевны. Ведь в апацхе в то утро не было свидетелей. На одном из допросов Берия требовал от Сарие признаться в том, что в 35-ом году, когда она с мужем были на банке-те у Сталина, этот пистолет находился у нее в сумочке.
«Для чего ты притащила его в гостеприимный дом великого вождя, - неистовствовал Лаврентий, - если не намеревалась убить Сталина?»…
Шел 1935 год. Нестор и Сарие в Москве, как обычно они остановились в гостинице «Метрополь». Как-то вечером Сталин позвал Нестора к себе на ужин, а Сарие осталась в гостинице. Неожиданно в дверь номера постучали. У порога стоял знаменитый телохранитель Кобы – Власик. От имени вождя он пригласил Сарие присоединиться к гостям, тем более что супруг уже был там. Сарие Ахмедовна, сославшись на головную боль, отказалась от заманчивого предло-жения. Уходя, Власик бросил фразу: «Поверьте, уважаемая мадам Лакоба, первый раз в жизни я не выполняю распоряжение вождя».
Не прошло и получаса, как в номере снова появился Власик. На сей раз он, без приглашения хозяйки, опустился в кресло и молвил: «Получил нагоняй от хозяина. Теперь не сдвинусь с места, пока Вы не согласитесь ехать со мной!»
Пришлось согласиться, но, закрывая дверь, Сарие вспомнила, что в портмоне лежит позолоченный пистолет, и, решив не возвращаться, кинула его прямо через порог на диван. Разумеется, Власик доложил об этом случае. Что ж, то было его прямой обязанностью, даже по отношению к людям, которые всегда радушно принимали его и исполняли многочисленные просьбы. Сохранилось письмо, адресованное Нестору и начинающееся словами: «Уважаемый Нестор Аполонович. Во первых, спасибо большое за оказанное внимание». А завершается оно словами: «Ваш Власик».*
Но уже Лаврентий Берия в «интересах следствия» пополнил историю с позолоченным пистолетом «недостающими фактами». Он закрыл глаза на то, что Сарие оставила оружие в гостиничном номере. Новая версия выглядела следующим образом: пистолет лежал у нее в сумочке или портмоне, когда она ужинала у генсека. И никого не интересовало, почему она не попыталась выстрелить.
Берия и сам любил дарить оружие. Неужели он забыл, как в октябре 29-го отправил Нестору пистолет, сопроводив презент запиской: «Дорогой Нестор! Посылаю тебе свой револьвер и двести пятьдесят шт. патрон. Внешний его вид пусть тебя несмущает – револьвер призовой. Сприветом твой Лаврентий» .
Двести пятьдесят патрон с лихвой хватило бы на уничтожение не только Кобы, но и всего состава Политбюро…
Что же касается Сарие, то Берия и этого было мало. Он решил пустить в ход историю с обедом в селе Лыхны, когда Сталин был гостем семьи Лакоба. Коба приехал в родное село Нестора из своей дачи. Лаврентий, заранее преду-прежденный о том, что будет Сталин, явился намного раньше вождя. За небольшим обеденным столом сидело четверо мужчин: Сталин, Власик, Берия и Лакоба. Сарие, как и подобает жене абхазца, обслуживала гостей; мать Нестора Шахусна заняла место на кухне.
Коба, по привычке, принялся мелкими глотками дегустировать местное ви-но. Хозяйка стола, согласно обычаю, подала каждому сотрапезнику горячую мамалыгу с кусочками копченого сыра. Внезапно Берия подчеркнутым дви-жением поменял свою порцию мамалыги на порцию вождя. При этом Власик и Лакоба обменялись взглядами, но притворились, будто ничего экстраординар-ного не произошло. Ибо в дело вмешался Сталин. Он демонстративно вернул Лаврентию его порцию, пристально посмотрев Сарие в глаза. Мол, не верю и не боюсь. А может быть, доверяю? Затем вождь, осушив бокал вина, принялся за копченую козлятину.
Сарие же стояла у дверей, с великой обидой переживая провокационный выпад Берия. Ей нанесли оскорбление, ее, пусть не прямо, но косвенно заподоз-рили в том, что она может отравить вождя. Тогда она еще не знала, что для НКВД не существует разницы между прямыми и косвенными уликами. Но Сарие удалось таки ответить Лаврентию. Когда их взгляды встретились, а рано или поздно это должно было произойти, Сарие сказала: «Уважаемый Лаврентий Павлович! Наши обычаи не позволяют плохо думать не только о дорогом сердцу госте, но и о тех, кто держит за пазухой камень!».
Обед был завершен. Его качество и аппетит гостей без слов засвидетельствовали пустые тарелки и бокалы. Лишь одна тарелка осталась нетронутой – это была порция мамалыги, предназначенная Сталину…Вождь все же «клюнул» на подстрекательство Берия.
После отъезда Сталина Лакоба накинулся на Берия, обвиняя его в предатель-стве и подстрекательстве, но лукавый Лаврентий не менее энергично парировал все упреки, уверяя, будто после того, как Сарие поставила перед Сталиным тарелку с мамалыгой, от его наметанного взгляда не ускользнуло, что по лицу вождя пробежала тень испуга. Вот, дескать, почему он был вынужден поступить так нетактично…
Не следовало ли Нестору откровенно высказаться в присутствии Сталина? Ведь, когда необходимо говорить, молчать и глупо, и постыдно. Однако между Сталиным и Берия уже намечался союз, и помешать ему было практически невозможно. Но об этом в другом месте.
Берия долго мучил несчастную женщину воспоминаниями об этом обеде. «Отвечай, сука, кто помешал тебе и Нестору тогда, в Лыхнах, отравить отца советского народа?», - кричал Лаврентий, нанося один за другим удары по исте-рзанному телу жертвы.
Проклятый архив.
Светлана, Берия, Сталин, Лакоба.
И повсюду ему мерещился архив Нестора Лакоба: записная книжка председателя СНК, которую Сарие после гибели мужа возила в Москву и тщетно пыталась показать Сталину. Быть может в ней содержалась информация о смертном приговоре, который вынесли Берия в 1920 году в Баку вместе с группой мусаватистов (Лаврентию тогда непостижимым образом удалось избежать смерти). Возможно, записная книжка находилась уже в руках Берия или была сожжена вместе с другими компрометирующими документами. А что если записки Троцкого к Нестору? Ведь Троцкий два раза отдыхал в Абхазии и едва ли не ежедневно встречался с «глухим»…
Да еще фотоснимок из альбома, подаренного Нестору Лакоба в сентябре 1933 года. Эпизод из дачной жизни, но тот случай, который мог взбудоражить умы. Здесь, на Холоднореченской даче, Сталин и Берия, в мистической сцене с участием эпизодических актеров, коими были Ворошилов, Лакоба, архитектор Юшкин и безымянный охранник вождя, продемонстрировали миру свои истинные намерения. Однако, хорошенько подумав, Берия решил, что лучше, если мир этого не увидит.
Но может быть, Лаврентию было наплевать на весь земной шар, возможно, его интересовала только реакция Сталина. Сарие рассказывала, что он, увидев у садовника топор, закричал, что есть мочи: «Дайте и мне топор, я моложе всех…я один в силах срубить любое дерево, на которое укажет Иосиф Виссарионович!». С этими словами он выхватил у садовника топор и принялся орудовать им как заправский лесоруб, но исступленно, неистово. Как будто перед ним были не обыкновенные для тех мест кустарники, а головы противников. Потом Лаврентий заткнул орудие за армейский ремень и сфотографировался вместе со Сталиным и другими лицами, уже указанными мною в качестве второстепенных актеров. Берия, на этом снимке, смотрит не в сторону фотографа, как это должно быть, а на любимого вождя. Всем своим видом изображая готовность к любому действию. Сталину это нравится: под его знаменитыми усами прячется улыбка…
В альбоме были и другие интересные фотографии, которые могли представить Сталина и Берия в непривычном виде. Но главное, на многих снимках рядом с вождем фотограф запечатлел Нестора Лакоба и других, теперь уже ликвидированных «врагов». А память о них должна была быть стерта с лица земли.
В какой точно день и час начались поиски архива, - мне это неизвестно. Но первый тревожный «звонок» прозвучал в начале февраля тридцать седьмого, когда приятель Нестора поинтересовался, где находятся бумаги покойного. Раньше никто не задавал подобных вопросов. Несмотря на то, что моя сестра была женщиной выдержанной, я почувствовал в ней некоторую нервозность и обеспокоенность, однако, не придал этому особого значения. Тогда меня больше занимала проблема трудоустройства. Я, новоиспеченный инженер-строитель, был уволен с работы без всякого, на мой взгляд, основания. Но у работодателя… у него то были причины для увольнения. И причинно-следственные связи, извините за каламбур,…со следственным отделом НКВД.
Был теплый зимний день, каких немало в Абхазии и в это время года. Порой случается, что весна забредет в февраль и останется там надолго, и, попирая законы природы, зацветут вишня и виноград. И вот я иду по городу, вдыхая ароматы зимнего мая, со смешанным чувством радости и печали, - за преображение земли и наши семейные тяготы. Прохожу мимо бывшей гостиницы «Сан-Ремо». Меня окликают по имени. Кто это? А, Георгий Чхеидзе, наш «хромой бес». Он живет тут, рядом с отелем, на втором этаже неказистого дома. Жора был другом Нестора, одним из немногих, кто не предаст ни его, ни нас. Он пригласил меня к себе, на два слова. Георгий Чхеидзе аккуратно посещал дом Лакоба, но в присутствии Сарие не хотел, не мог обсуждать щекотливых, болезненных тем. А здесь, у него на квартире, запретных вопросов не существовало. Поднявшись по старой, скрипучей лестнице на второй этаж мы прошли в темную, пахнущую керосином и мышами комнату. Жора усадил меня на диван, а сам устроился в потрепанном кожаном кресле. «Ну что Мусто, как с работой?», - спросил он, однако, сразу стало ясно, что попал я сюда совсем по-другому делу. «Да вот, хожу, ищу, пока ничего не получается». Наконец, Жора заговорил по существу. «Как Сарие относится к назначению Алексея Агрба председателем совнаркома?», - спросил он, явно раздраженный необходимостью произносить ненавистное имя нового руководителя. Я обрадовался этому вопросу, так как прекрасно понимал, что сестра сильно переживает из-за выдвижения старого врага Нестора, пусть и не выдает себя. Жора сказал и несколько теплых слов о Сарие, о ее колоссальном самообладании, а затем, назвал Берия подлецом. В конце разговора он заявил, что Алексея Агрба следовало бы пристрелить, как бешенного пса…
В тот же вечер я все рассказал Сарие, ведь мне хотелось сделать ей приятное, а что может быть для страждущей души милее хорошего слова. Но мы совер-шили непростительную глупость, открыв этот секрет и некоторым родственникам, хотя народная мудрость гласит: «Трое могут сохранить тайну, если двое из них мертвы». А наш «секрет» знали шесть или семь человек.
Но кто же такой Агрба и отчего его ненавидели в семье Нестора? Пока в Абхазии правил Лакоба, Алексею было крайне трудно работать в Сухуми. Несмотря на поддержку со стороны Берия. И дважды Агрба вынуждали оставить Абхазию. Как-то посредником в споре между ними выступил сам Серго Орджоникидзе. «…Решительно надо положить конец абхазской склоке и вновь взяться за совместную работу…», - писал он Нестору. Но тот не шел на перемирие, да и Агрба не очень то желал этого. Тогда Серго поставил вопрос иначе: « Неужели два абхазца не могут найти общий язык?». Нестор ответил остроумно, но без обиняков: « По иронии судьбы у нас один совнарком, а мы оба хотим быть его председателями».
Агрба и Берия были коллегами по работе в НКВД, вот почему Лаврентий покровительствовал ему и при жизни Нестора, и после смерти «глухого». Однако ненависть Нестора не связывалась ни с чекистским прошлым Агрба, ни с тем, что тот, как писал Лакоба «будучи помощником нач. милиции (при меньшевиках, прим. М. Д.) в Гудаутах,…громил не только большевиков, но и сочувствующих им крестьян».
Разве сам Нестор не работал при меньшевиках комиссаром милиции? Неужто сводный брат Нестора не был заместителем председателя НКВД Абхазии? Другое дело, личные качества Агрба, - хитрость и угодничество. Они беспокоили Лакоба, эти черты характера давали Алексею преимущество в конкурентной борьбе…
Но мне Агрба мог пригодиться, я тайно надеялся на его снисходительность: ведь он взял вверх над Нестором, пусть и в заочной схватке. Так что же еще ему надо было от нас? Я рассчитывал попасть на прием к председателю совнаркома, и, продемонстрировав показную лояльность, попросить Агрба устроить меня на работу. Чего скрывать, каждый из нас с младых ногтей учился приспосабливаться и лгать. И вдруг по городу пронеслась ошеломляющая новость: арестовали Георгия Чхеидзе. За что? Почему?
Говорили, что Жора был в заговоре с Нестором (на самом же деле, комплот организовали сторонники Агрба). Но меня это не останавливало. Нет, я не отличался безграничной самоуверенностью, в кабинет председателя меня толкала тривиальная наивность. Но в приемной Агрба мой пыл значительно охладеет. Я думал, что, придя к самому началу рабочего дня, сразу же попаду к шефу. Ведь он знал всех наших в лицо. Перед тем как доложить обо мне председателю, секретарша улыбалась и даже предложила чаю, но, выйдя из кабинета патрона, прошла мимо меня, словно я не существовал на свете. Я осмелился, было, напомнить о себе, но эта рыжеволосая абхазка, как заорет: «Что вы корчите из себя принца крови! Все еще воображаете, что совнарком принадлежит вашей семье!?». Я два месяца ничего не воображал, мне хотелось работать, быть хоть чем-то полезным Сарие и Рауфу.
Тем временем в кабинет шефа вошли шесть посетителей. Никто не поздоровался со мной, хотя трое из них, включая родственника председателя, Захара Агрба, знали меня весьма неплохо. Мое самолюбие было сильно задето этим пренебрежением, но лишь с годами я понял, что они не питали ко мне никакой личной неприязни. Здесь действовали только законы борьбы за существование.
Решив, что настало время уходить, я направился к двери, но был остановлен секретаршей. «Куда Вы? Садитесь, садитесь, я сейчас же узнаю в чем дело!», - сказала она озабоченно. Я уже начал понимать, что тут что-то предпринималось. Ведь меня не приглашали к шефу, но и домой не отпускали. Но только я захотел улизнуть, дверь председательского кабинета растворилась, и секретарша поманила меня пальцем.
Я всегда ненавидел, когда человека рассматривают, как музейный экспонат, причем у нас это делают настолько бесцеремонно, что хочется кричать всем в лицо ругательные слова. Так и меня разглядывали в кабинете председателя, точно я был голым или наоборот, необычно одетым. Выдержав длинную паузу, Агрба сказал: «Подойдите ко мне!». Я подошел.
Я протянул ему бумагу. Он не стал ее читать, поднял на меня глаза и спросил: