Небольшие стихи русского советского поэта Бориса Чичибабина.

Ее зарей глаза мои моримы, И мне в добро Аксаков и Лесков — Любимые прозаики Марины.

Как страшно, что ложь стала воздухом нашим, Которым мы дышим до смертного часа, А правду услышим — руками замашем, Что нет у нас Бога, коль имя нам масса.

Как страшно смотреть в пустоглазые рожи, На улицах наших как страшно сегодня, Как страшно, что, чем за нас платят дороже, Тем дни наши суетней и безысходней.

Как страшно, что все мы, хотя и подстражно, Пьянчуги и воры — и так нам и надо. Как страшно друг с другом встречаться. Как страшно С травою и небом вражды и разлада.

Как страшно, поверив, что совесть убита, Блаженно вкушать ядовитые брашна И всуе вымаливать чуда у быта, А самое страшное — то, что не страшно.

Я знал давно, задумчивый и зоркий, Что неспроста, простужен и сердит, И в корешках, и в листиках махорки Мохнатый дьявол жмется и сидит.

А здесь, среди чахоточного быта, Где холод лют, а хижины мокры, Все искушенья жизни позабытой Для нас остались в пригоршне махры.

Горсть табаку, газетная полоска - Какое счастье проще и полней? И вдруг во рту погаснет папироска, И заскучает воля обо мне.

Один из тех, что "ну давай покурим", Сболтнет, печаль надеждой осквернив, Что у ворот задумавшихся тюрем Нам остаются рады и верны.

А мне и так не жалко и не горько. Я не хочу нечаянных порук. Дымись дотла, душа моя махорка, Мой дорогой и ядовитый друг.

Ты подменил простор земной Родной халупой; Не то беда, что ты хмельной, А то, что глупый.

Ты, как слепой, смотрел на свет И не со зла ведь Хотел бы славить, что не след Поэту славить.

И, всем заветам вопреки, Как соль на раны, Ты нес беду не в кабаки, А в рестораны.

Смотря с тоскою на фиал — Еще б налили,— С какой ты швалью пропивал Ключи Марии.

За стол посаженный плебей — И ноги на стол,— И баб-то ты любил слабей, Чем славой хвастал.

Что слаще лбу, что солоней — Венец ли, плаха ль? О, ресторанный соловей, Вселенский хахаль!

Ты буйством сердца полыхал, А не мечтами, Для тех, кто сроду не слыхал О Мандельштаме.

Но был по времени высок, и я не Каин — в твой позолоченный висок не шваркну камень.

Хоть был и неуч, и позер, сильней, чем ценим, ты нам и в славу, и в позор, Сергей Есенин.

Как одеяния чисты, Как ясен свет, как звон негулок, Как вся для медленных прогулок, А не для бешеной езды.

Здесь божья слава сердцу зрима. Я с ветром вею, с Ворсклой льюсь. Отсюда Гоголь видел Русь, А уж потом смотрел из Рима.

Хоть в пенье радужных керамик, В раю лошадок и цветов Остаться сердцем не готов, У старых лип усталый странник,—

Но так нежна сия земля И так добра сия десница, Что мне до смерти будут сниться Полтава, полдень, тополя.

Край небылиц, чей так целебен Спасенный чудом от обнов Реки, деревьев и домов Под небо льющийся молебен.

Здесь сердце Гоголем полно И вслед за ним летит по склонам, Где желтым, розовым, зеленым Шуршит волшебное панно.

Для слуха рай и рай для глаза, Откуда наш провинциал, Напрягшись, вовремя попал На праздник русского рассказа.

Не впрок пойдет ему отъезд Из вольнопесенных раздолий: Сперва венец и капитолий, А там — безумие и крест.

Печаль полуночной чеканки Коснется дикого чела. Одна утеха — Вечера На хуторе возле Диканьки.

Немилый край, недобрый час, На людях рожи нелюдские,— И Пушкин молвит, омрачась: — О Боже, как грустна Россия.

Пора укладывать багаж. Трубит и скачет Медный всадник По душу барда. А пока ж Он — пасечник, и солнце — в садик.

И я там был, и я там пил Меда, текущие по хвое, Где об утраченном покое Поет украинский ампир.

Я за душу его всей душой помолюсь Под прохладной листвой тополей и шелковиц, Но зовет его вечно Великая Русь От родимых околиц.

И зачем он на вечные веки ушел За жестокой звездой окаянной дорогой Из веселых и тихих черешневых сел, С Украины далекой?

В гефсиманскую ночь не моли, не проси: «Да минует меня эта жгучая чара»,— Никакие края не дарили Руси Драгоценнее дара.

То в единственный раз через тысячу лет На серебряных крыльях ночных вдохновений В злую высь воспарил — не писательский, нет — Мифотворческий гений.

Каждый раз мы приходим к нему на поклон, Как приедем в столицу всемирной державы, Где он сиднем сидит и пугает ворон Далеко от Полтавы.

Опаленному болью, ему одному Не обидно ль, не холодно ль, не одиноко ль? Я, как ласточку, сердце его подниму. — Вы послушайте, Гоголь.

У любимой в ладонях из Ворсклы вода. Улыбнитесь, попейте-ка самую малость. Мы оттуда, где, ветрена и молода, Ваша речь начиналась.

Кони ждут. Колокольчик дрожит под дугой. Разбегаются люди — смешные козявки. Сам Сервантес Вас за руку взял, а другой Вы касаетесь Кафки.

Вам Италию видно. И Волга видна. И гремит наша тройка по утренней рани. Кони жаркие ржут. Плачет мать. И струна Зазвенела в тумане.

Он ни слова в ответ, ни жилец, ни мертвец. Только тень наклонилась, горька и горбата, Словно с милой Диканьки повеял чабрец И дошло до Арбата.

За овитое терньями сердце волхва, За тоску, от которой вас Боже избави, До полынной земли, Петербург и Москва, Поклонитесь Полтаве.

На могиле Ахматовой надписи нет никакой. Ты к подножью креста луговые цветы положила, А лесная земля крестный сон красотой окружила, Подарила сестре безымянный и светлый покой.

Будь к могиле Ахматовой, финская осень, добра, Дай бездомной и там не отвыкнуть от гордых привычек. В рощах дятлы стучат, и грохочет тоской электричек Город белых ночей, город Пушкина2, город Петра.

Облака в вышине обрекают злотворцев ее На презренье веков, и венчаньем святого елея Дышат сосны над ней. И победно, и ясно белея, Вечно юн ее профиль, как вечно стихов бытие.

У могилы Ахматовой скорби расстаться пора С горбоносой рабой, и, не выдержав горней разлуки, К ней в бессмертной любви протянул запоздалые руки Город черной беды, город Пушкина, город Петра.

Плачет Господь с высоты осиянной. Церкви горят золоченой известкой, Меч навострил Святополк Окаянный. Дышат убивцы за каждой березкой.

Еле касаясь камений Синая, Темного бора, воздушного хлеба, Беглою рысью кормильцев спасая, Скачут лошадки Бориса и Глеба.

Путают путь им лукавые черти. Даль просыпается в россыпях солнца. Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти. Мук не приявший вовек не спасется.

Киев поникнет, расплещется Волга, Глянет Царьград обреченно и слепо, Как от кровавых очей Святополка Скачут лошадки Бориса и Глеба.

Смертынька ждет их на выжженных пожнях, Нет им пристанища, будет им плохо, Коль не спасет их бездомный художник Бражник и плужник по имени Леха.

Пусть же вершится веселое чудо, Служится красками звонкая треба, В райские кущи от здешнего худа Скачут лошадки Бориса и Глеба.

Бог-Вседержитель с лазоревой тверди Ласково стелет под ноженьки путь им. Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти. Чад убиенных волшбою разбудим.

Ныне и присно по кручам Синая, По полю русскому в русское небо, Ни колоска под собой не сминая, Скачут лошадки Бориса и Глеба.

Я сын твой, я сон твоего бездорожья, Я сызмала Разину струги смолил. Россия русалочья, Русь скоморошья, Почто не добра еси к чадам своим?

От плахи до плахи по бунтам, по гульбам Задор пропивала, порядок кляла, — И кто из достойных тобой не погублен, О гулкие кручи ломая крыла.

Нет меры жестокости ни бескорыстью, И зря о твоем же добре лепетал Дождем и ветвями, губами и кистью Влюбленно и злыдно еврей Левитан.

Скучая трудом, лютовала во блуде, Шептала арапу: кровцой полечи. Уж как тебя славили добрые люди — Бахвалы, опричники и палачи.

А я тебя славить не буду вовеки, Под горло подступит — и то не смогу. Мне кровь заливает морозные веки. Я Пушкина вижу на жженом снегу.

Наточен топор, и наставлена плаха. Не мой ли, не мой ли приходит черед? Но нет во мне грусти и нет во мне страха. Прими, моя Русь, от сыновних щедрот.

Я вмерз в твою шкуру дыханьем и сердцем, И мне в этой жизни не будет защит, И я не уйду в заграницы, как Герцен, Судьба Аввакумова в лоб мой стучит.

Войдя в него, поймете сами, Что эти башенки тесали Для жизни, а не красоты. Для жизни — рынка заварушка, И конной мельницы вертушка, И веры тонкие кресты.

С блаженно-нежною усмешкой Я шел за юной белоснежкой, Былые горести забыв. Как зябли милые запястья, Когда наслал на нас ненастье Свинцово-пепельный залив.

Но доброе средневековье Дарило путников любовью, Как чудотворец и поэт. Его за скудость шельмовали, А все ж лошадки жерновами Мололи суету сует…

У Бога в каменной шкатулке Есть жестяные переулки, Домов ореховый раскол В натеках смол и стеарина И шпиль на ратуше старинной, Где Томас лапушки развел.

За огневыми витражами Пылинки жаркие дрожали И пел о Вечности орган. О город готики Господней, В моей безбожной преисподней Меня твой облик настигал.

Наверно, я сентиментален. Я так хочу вернуться в Таллинн И лечь у вышгородских стен. Там доброе средневековье Колдует людям на здоровье — И дух не алчет перемен.

Вспоминайте наш снежок Посреди чужого жара. Уходящему — рожок. Остающемуся — кара.

Всяка доля по уму: И хорошая, и злая. Уходящего — пойму. Остающегося — знаю.

Край души, больная Русь, — Перезвонность, первозданность (С уходящим — помирюсь, С остающимся — останусь) —

Дай нам, вьюжен и ледов, Безрассуден и непомнящ, Уходящему — любовь, Остающемуся — помощь.

Тот, кто слаб, и тот, кто крут, Выбирает каждый между: Уходящий — меч и труд, Остающийся — надежду.

Но в конце пути сияй По заветам Саваофа, Уходящему — Синай, Остающимся — Голгофа.

Я устал судить сплеча, Мерить временным безмерность. Уходящему — печаль. Остающемуся — верность.

Я жил на белом свете И даже был поэтом, — Попавши к миру в сети, Раскаиваюсь в этом.

Давным-давно когда-то Под песни воровские Я в звании солдата Бродяжил по России.

Весь тутошний, как Пушкин Или Василий Теркин, Я слушал клеп кукушкин И верил птичьим толкам.

Я — жрец лесных религий, Мне труд — одна морока, По мне, и Петр Великий Не выше скомороха.

Как мало был я добрым Хоть с мамой, хоть с любимой, За что и бит по ребрам Судьбиной, как дубиной.

В моей дневной одышке, В моей ночи бессонной Мне вечно снятся вышки Над лагерною зоной.

Не верю в то, что руссы Любили и дерзали. Одни врали и трусы Живут в моей державе.

В ней от рожденья каждый Железной ложью мечен, А кто измучен жаждой, Тому напиться нечем.

Вот и моя жаровней Рассыпалась по рощам. Безлюдно и черно в ней, Как в городе полнощном.

Юродивый, горбатенький, Стучусь по белу свету — Зову народ мой батенькой, А мне ответа нету.

От вашей лжи и люти До смерти не избавлен, Не вспоминайте, люди, Что я был Чичибабин.

Уже не быть мне Борькой, Не целоваться с Лилькой, Опохмеляюсь горькой. Закусываю килькой.

Хорошо, если пчелки напьются, Когда дождик под корень протек, — Только, как ты его ни напутствуй, Он всего лишь минутный цветок.

Знать не зная ни страсти, ни люти, Он всего лишь трава среди трав, — Ну а мы называемся люди И хотим человеческих прав.

Коротка и случайна, как прихоть, Наша жизнь, где не место уму. Норовишь через пропасти прыгать — Так не ври хоть себе самому.

Если к власти прорвутся фашисты, Спрячусь в угол и письма сожгу, — Незлобив одуванчик пушистый, А у родичей рыльца в пушку.

Как поэт, на просторе зеленом Он пред солнышком ясен и тих, Повинуется Божьим законам И не губит себя и других.

У того, кто сломает и слижет, Светлым соком горча на губах, Говорят, что он знает и слышит То, что чувствуют Моцарт и Бах.

Ты его легкомыслья не высмей, Что цветет меж проезжих дорог, Потому что он несколько жизней Проживает в единственный срок.

Чтоб в отечестве дыры не штопать, Божий образ в себе не забыть, Тем цветком на земле хорошо быть, Человеком не хочется быть.

Я ложусь на бессонный диванчик, Слышу сговор звезды со звездой И живу, как живет одуванчик, То серебряный, то золотой.

Наитье чар и свет в оконных рамах, Трава меж плит, тропинка к шалашу, Судьба людей, величье книг и храмов — Мне все важней всего, что напишу.

Я каждый день зову друзей на ужин. Мой дождь шумит на множество ладов. Я с детских лет к овчаркам равнодушен, Дворнягам умным вся моя любовь.

В душе моей хранится много таин От милых муз, блужданий в городах. Я только что открыл вас, древний Таллинн, И тихий Бах, и черный Карадаг.

А мастера, как звезды в поднебесье, Да есть ли там еще душа жива? Но в них порочность опыта и спеси, За ремеслом не слышно божества.

Шум леса детского попробуй пробуди в них, По дню труда свободен их ночлег. А мне вставать мученье под будильник, А засыпать не хочется вовек.

Нужде и службе верен поневоле, Иду под дождь, губами шевелю. От всей тоски, от всей кромешной боли Житье душе, когда я во хмелю.

Мне пить с друзьями весело и сладко, А пить один я сроду не готов, — А им запой полезен, как разрядка После могучих выспренных трудов.

У мастеров глаза, как белый снег, колючи, Сквозь наши ложь и стыд их воля пронесла, А на кресте взлететь с голгофской кручи — У смертных нет такого ремесла.

Броня державного кордона — Как решето. Им светит Гарвард и Сорбонна, Да нам-то что?

Пусть будут счастливы, по мне, хоть В любой дали, — Но всем живым нельзя уехать С живой земли.

С той, чья судьба еще не стерта В ночах стыда, А если с мертвой, то на черта И жить тогда.

Я верен тем, кто остается Под бражный треп Свое угрюмое сиротство Нести по гроб.

Кому обещаны допросы И лагеря, Но сквозь крещенские морозы Горит заря.

Нам не дано, склоняя плечи Под ложью дней, Гадать, кому придется легче, Кому трудней.

Пахни ж им снегом и сиренью, Чума-земля. Не научили их смиренью Учителя.

В чужое зло метнула жизнь их, С пути сведя, И я им, дальним, не завистник И не судья.

Пошли им, Боже, легкой ноши, Прямых дорог И добрых снов на злое ложе Пошли им впрок.

Пускай опять обманет демон, Сгорит свеча, — Но только б знать, что выбор сделан Не сгоряча.