Как я в психушке лежала. Часть третья.
Не-помню-во-сколько-утра зычный голос санитарки оповещает: "На завтрак. ", и все стадо гонят в столовку, которая обнаружилась в зале за сестринским постом. Загнали, рассадили. Я нерешительно топчусь скраю. Привет, детский сад! Когда попадаешь в новую группу и не знаешь, за какой стол сесть на обеде. Опытная санитарка быстро меня определила на свободное место и выдала еду.
Еда. О эта еда. Вы помните хруст золотистой булки, аромат жаркого, нежный вкус эклеров? Так вот забудьте. В нашем лечебном заведении исключительно полезное питание, лечебная диета, рекомендованная минздравом. Мне санитарка так сказала. На деле это выглядело и пахло так, как будто содержимое тарелки уже кто-то ел, частично переварил, а потом выблевал обратно. На вкус это описать совсем сложно. Можно точно сказать - без соли. Совсем. Соль, сахар и прочие достижения кулинарии даже рядом не лежали рядом с капустой, кашей и другими блюдами, которые я не смогла определить. Куда делась сэкономленная соль я не знаю. А вот весь сахар точно пустили на чай. Черный крепкий горячий чай был сладкий настолько, что сводило зубы. Только сейчас подумалось, что надо было полить чаем кашу. Был бы шанс получить что-то съедобное.
И вот я сижу вся такая красивая, в дырявом фланелевом халате расцветки ахмамадорогая, грызу уголок черствого и кажется даже немного подплесневелого хлеба, а напротив меня с аппетитом кушают еще трое ангелов во фланельках, каждая на свой манер. У одной все валилось из открытого рта, другая плевалась, третья. Хлебушек я дожевывала с закрытыми глазами. Запивая чаем-сведимнезубы. Зоркая санитарка увидела, что я не съела завтрак. Сказала или съем сама, или запихают силой. Сдерживая тошноту, съела половину, размазав остатки по тарелке.
Осмотр врача. Врач, это такой чувак, который собственно занимается тем, чтобы лечить психов. То есть это такая фея добра, благодаря которой все мы должны излечитсья. На деле небритая раздраженная фея пулей пролетает палаты, набегу спрашивая у каждого пациента, что его беспокоит, и не дожидаясь ответа, несется дальше. Задержавшись возле меня на полсекунды дольше, врач что-то чиркнул в журнале. Я практически вцепилась в его халат, пытаясь выторговать свои противозачаточные, пуская в ход все аргументы подряд - от гормонального фона до кровавых простыней. В итоге, когда стадо позвали на терапию, я таки обнаружила в своем стаканчике заветную желтую таблеточку. Ну хоть что-то уже.
Терапия. Это типа лечение. Я, успевшая уже пару лет походить к психотерапевту, ожидала, что сейчас всех поведут на какие-нибудь групповые поболтушки. Хрен вам. Бабы всех возрастов и наружностей как в уездной поликлинике стали занимать очередь у сестринского поста. Далее система такая - называешь фамилию, получаешь маленький стаканчик с таблетками и обычный стакан с водой. Тут же выпиваешь, санитарка следит. Много росказней ходит о том, чем пичкают психов. По факту же, все отделение, не зависимо от диагноза, пило 100 мг феварина и 100 мг ламиктала два раза в день. Откуда я знаю? Я сама уже год как принимала все то же самое. Таблеточки узнаваемые, с циферками, их не перепутаешь. Тем, кто умудрялся простудиться в курилке, то есть в туалете, давали анаферон. Сама видела как санитарка вычпукивала таблетки в стаканчик. На этом лечение душевнобольных заканчивалось.
Итак. Что у нас дано. Дурка. Я внутри дурки. Домой хочется, никакими словами не описать. Правило первое - дружи с тем, у кого есть власть. Язык у меня подвешен как надо, и уже к вечерней терапии я знала, как зовут детей и внуков санитарок, кто из них что любит на ужин и прочую херь. Церберы стали со мной здороваться и выучили как меня зовут. Этот тактический ход впоследствии сыграл судьбоносную роль во всей истории с дурдомом.
Первый день за стенами психбольницы именни Ганнушкина подходил к своему концу. Я лежала на своей нежно воняющей кровати, тупила в потолок и размышляла о судьбе своей нелегкой. От филосовских мыслей меня отвлек шум. Вообще-то могла и раньше заметить, моя палата как раз напротив сестринского поста. Там опять собралась очередь, скучающие бабы галдели кто о чем. Пошла узнать в чем дело. Оказалось, по вечерам эдакая благотворительная акция - пускают по одному на сестринский пост, дают мобильник и разрешают сделать один звонок. Я тут же заняла очередь. Слышно и видно было разумеется все. Кто-то спрашивал про детей и родных, некоторые плакали, полная девушка лет двадцати в голос ревела в трубку - "Мама, за что ты меня так!" Когда дошла очередь до меня, санитарка удивилась - "А ты что тут делаешь, новеньким нельзя звонить".
Вот он момент истины. Пришлось пустить в ход все свое обаяние. Зря я что ли полдня их обхаживала. Вот какая я милая, хорошая. Совершенно адекватная. Ни грамма не сумасшедшая. Всего-то приветик передать, жалко что ли?
Я очень удивилась, когда санитарка вынула из комода мой мобильник. На него была приклеена бумажка, на которой крупными буквами выведена моя фамилия. Как он сюда попал, его же положили в целлофановый пакет вместе с другими вещами? Дрожащими руками я включила телефон. Грузится. Тормозит. Ну, давай же, скотина! Вот. Набираю мужа. Вот это родное "Алло!", такое далекое теперь, как из другого мира. Весь маскарад насмарку. Все, что я смогла ему сказать сквозь слезы - "Забери меня. Сделай что нибудь!" Все. Мое время вышло. Телефон забрали. Как в тумане добралась до койки. Теперь он знает. Он меня спасет. И я вернусь домой. Теперь я должна ждать.
С такими мыслями, полными надежды, засыпала я на жесткой койке в палате номер один в психиатрической клинике имени пресловутого Ганнушкина. А впереди было еще много чего.