Исповедь ловеласа ⁠ ⁠

Знакомиться с незнакомками - не моё. Никогда не было. По молодости я мог пригласить на свидание только в одном случае - если мы знакомы сто лет, я видел ее медицинскую карту со всеми анализами и знаю всех ее родственников до пятого колена.

Но однажды я психанул. Единственный раз, когда моя внутренняя диванная собачонка выбежала за дверь. Дело было на курорте. Я лыка не вязал, естественно. Конечно, и до этого случая мне, пьяненькому, приходила в голову трезвая мысль познакомиться. Но обычно от одной наглости подобного намерения я моментально трезвел и терял кураж. А в тот раз я, видимо, накидался настолько качественно, что, даже протрезвев, остался достаточно пьяным.

Естественно, незнакомка была ослепительна, как же иначе. В таких случаях я обычно говорю, перефразируя известную пословицу "не по сеньке шапка" - не по квазимоде эсмеральда. Моё либидо встретилось с завышенной самооценкой в районе пляжа. Жертва, ослепительная незнакомка, загорала на шезлонге. Я тащил к ней свой шезлонг с другого конца береговой линии. По пути я переехал им несколько неповоротливых тётушек, распростёртых на полотенцах. Я обрушил свой шезлонг рядом с красоткой, подняв тучу песка. Едва она откашлялась, из песчаной дымки проступил я, эротично развалившийся на лежанке.

Надо сказать, что лучшего момента в жизни для ухаживания за наядами было трудно найти. Это был как раз тот кратковременный период в моей истории, когда я весил около 100 кг. Я лежал рядом с незнакомкой, неотразимо мужественный. Мои красивые полные груди блестели на солнце. Мой живот отбрасывал на красотку гигантскую тень. Моя одышка вполне могла сойти за возбужденное дыхание страсти.

Курорт был иностранный. Девушка читала иностранную книжку. Я заговорил с ней по-английски. Она ответила. Мои атласные лежащие на животе мужественные груди и крупные градины пота на лысине сделали своё дело. Она была моей. Про западную врождённую интеллигентность, эмпатию и терпимость к идиотам я узнал много позже. Я беседовал с очаровательницей на английском, как на французском. Грассируя и растягивая гласные. Я чувствовал себя аленом делоном.

Разговор получался, как мне казалось. И вот я собрался поставить ей шах и мат - пригласить куда-нибудь. Restaurant или my room? - подбирало внутри слова мое охреневшее эго. Я приподнялся на локте, подтянул к себе ноги, выбрал свой самый сексуальный взгляд из двух доступных и открыл рот. И в этот момент подо мной сложился шезлонг.

Вот так неудачно я распределил по лежаку свои 100 кг. Шезлонг вылетел из под моей донжуанской задницы и ударил меня другим концом по голове.

Надо мной ржал весь пляж, вся береговая линия. Красотку скрутило от смеха так, что ее прибежали распрямлять несколько настоящих, не водевильных красавцев. Из глаз девушки ручьём лились слезы.

Никогда больше - ни до ни после - мне не удавалось разбудить в девушке таких сильных чувств. Тем более на первом свидании.

хаха, зато весело! я вот тоже как то в студенчестве грассировала на высоченных каблуках перед местным ДК, где кучковались местные мачо, да и как ебн упала там в лужу! Сейчас бы я поржала да и все, а тогда (молодая еще была, глупая) было очень обидно.

мой четверг спасен

Всё хорошо⁠ ⁠

Песковики из Анапы⁠ ⁠

Позитивненько⁠ ⁠

Забота⁠ ⁠

Горе от ума⁠ ⁠

В одной исторической монографии вычитал, что в начале девятнадцатого века в Российской империи в армию не брали слишком "задумчивых" молодых людей. Это считалось признаком душевного расстройства. По нынешним меркам звучит анекдотично, но только до определенной степени.

Однажды, во время учебы на военной кафедре, нас вывезли за город на стрельбы. Не то, чтобы собирались пустить в расход нас, хотя мы, будущие профессиональные философы, для армии никакой ценности не представляли.

В нашем так называемом "взводе" (этот термин в отношении нас офицеры неизменно сопровождали истеричным смешком) я значился командиром. Меня назначили не за какие-то выдающиеся заслуги, а по алфавиту. Я не испытывал от своей высокой должности никакого стресса, так как ни за что не отвечал. Ровно до того дня, как мы отправились на эти самые злосчастные стрельбы, где нам выдали настоящее оружие, а не те детсадовские автоматы, с которыми мы маршировали на кафедре в Университете.

Уже на месте, в воинской части, я несколько раз деликатно поинтересовался у нашего старшего офицера, подполковника, действительно ли нам доверят "Калашниковы" с боевыми патронами. Вообще-то мое беспокойство должно было начальство насторожить. Но подполковник не насторожился, а, напротив, довольно расслабленно отшутился:

— Если сможешь попасть по мишеням холостыми, мы тебя прямо здесь сразу произведем в генералы.

А я ведь не за себя беспокоился, а за Родиона Романовича. Так все мы за глаза называли одного студента, нашего, вот не повезло нам, однополчанина с военной кафедры ("однополчанин" не перебор ли?). Он, как понятно из прозвища, и без Калашникова был нестабилен. По нашим нестройным рядам немедленно прокатилась шутка, что для Родиона Романовича надо бы попросить метательный топор.

Нам предстояло стрелять в поднимающиеся с земли (из земли?) ростовые мишени в виде человеческих силуэтов (нет, пожалуй, все-таки "с" земли, а то "из" земли в этом контексте — уже какой-то фильм ужасов).

В итоге ребята (мой взвод) отстрелялись, в принципе, неплохо: ни одной мишени не пострадало. Но никто из нас при этом не поранился и никого не покалечил, что тоже было вполне себе достижение, по нашим меркам. Возникла только одна проблема — с Родионом Романовичем. Все давно закончили, а он по-прежнему лежал на исходной с автоматом наизготовку, не двигаясь. Не двигаясь, но и не стреляя.

— Почему он не стреляет? — спросил подполковник.

Вот уж действительно вопрос на миллион, и меня немедленно послали это выяснить.

— Ты чего не стреляешь? — спросил я товарища, — стреляй куда-нибудь вперед и пошли уже.

— Я, знаешь, чего тут подумал, — ответил Родион Романович совершенно серьезно, — а вдруг у него семья, дети?

— У кого? — уточнил я, заранее бледнея.

— Ну, у мишени. Он же как бы человека символизирует, живого человека.

Я вернулся к подполковнику на подгибающихся ногах. Я судорожно соображал, как донести до начальства позицию Родиона Романовича, так чтобы кратко и четко, в одной фразе, но при этом доходчиво. Интуитивно я понимал, что длинное объяснение в этом случае противопоказано.

— Товарищ подполковник, разрешите доложить: он не стреляет, потому что у мишени семья, дети, — отрапортовал я.

К моему огромному удивлению, подполковник все понял. Он как-то странно поежился и сообщил:

— Семья, дети вообще-то у меня.

А потом сказал кому-то из офицеров:

— Пойди-ка забери у него автомат.

И еще, обращаясь уже ко мне:

— А ты ему передай, что в армии так много думать нельзя.

Так что тогда, в девятнадцатом веке, наши мудрые предки все же отлично знали, что делают.